Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 248 (всего у книги 348 страниц)

Глава 21

В 47 году Двор убыл из Петергофа в Санкт-Петербург ранее обычного по причине непогоды. Сырость в помещениях стала доставлять существенное неудобство, камины не справлялись, создавая влажную духоту, да и печальный пейзаж на истекающими дождем окнами поднадоел и уже не радовал.

Петергоф всегда воспринимался императором, как место отдыха. Лето в нем невольно настраивало на лодырничание и послабление жесткого расписания. Здесь он позволял себе лишние часы сна. Никто не будил его и не тревожил, разве только совесть потом? Сколько могло быть сделано за это время…

Пора было возвращаться.

Зимний всегда мобилизовал, а еще там была его спальня – место, которое принадлежало только ему. Где можно было отдохнуть от всего лишнего, где имелось только самое необходимое. Это и было настоящей роскошью, которую он, слава Богу, мог себе позволить – каждую ночь быть собой. Уставшим человеком, падающим без сил, обычным человеком.

Отдавая распоряжение о переезде, он надеялся, что привычная ритмичность расписания и полная загруженность дня позволят быстро вернуться к прежней жизни. Той – еще до истории с мадам Грейг. Она оставила после себя не сожаление, но внутреннее неудобство… точила изнутри, как червяк яблоко. Император даже забросил парадный кабинет, где все случилось, и работал теперь исключительно в малом.

Не предчувствие. И без него было понятно – это только начало.

Тревожное состояние не отпускало и по прошествии сентября, октября… в полной мере не радовало даже то, что остановили наконец холеру. Победили ли окончательно, покажет следующая весна, но тех размеров бедствия, что ожидали со страхом, уже не должно было случиться.

По всей стране прошли благодарственные молебны, а императором было предпринято все возможное, чтобы повторения не случилось.

Было издано новое «Положение по харчевням, буфетам, трактирам и ресторанным заведениям», где оговаривались не только обновленные нормы устройства, посещения заведений отдельными категориями лиц, продажи блюд и напитков, но и строжайшие нормы содержания в чистоте.

Проводились проверки. В результате у многих владельцев были или вовсе изъяты лицензии, если нарушения выглядели вопиюще… Или же трактирные и питейные заведения, где обнаружились несвежесть продуктов, неопрятность прислуги, грязь на кухне и в обеденном зале, немытые столовые приборы и нестиранные скатерти – закрывались временно, до устранения нарушений.

Установлением также велено было облагородить и содержать в чистоте землю вокруг заведений и теперь все отдельно стоящие здания срочно мостились вокруг камнем и обсаживались… почему-то все больше сиренями.

Дав на все это время, в конце октября Николай Павлович сам провел несколько инспекционных поездок. По их результатам были изданы дополнительные указы, в которых чистота в гастрономических и лечебных заведениях принималась за законодательную норму. В том, что касалось чистоты лечебниц, особенно лютовало Императорское Патриотическое женское общество. Мадам Нессельроде была категорична и лично предъявила императору список необходимых мер, которые показались ему разумными и были внесены в обязательный перечень.

Все это было сложно и суетно, но после затухания эпидемии воспринималось только правильным. История с Грейг тоже уходила в прошлое. При встречах Александр Штиглиц не подавал виду… более того – испросил разрешения на концессию и плотно взялся за подготовку строительства железной дороги Санкт-Петербург – Петергоф. Что выглядело, как ничем не омраченное продолжение сотрудничества и заявка на доверие в будущем.

Но тот червяк… беспокойство это проклятое, все не отпускало. Каждый день заканчивался одинаково.

Снимая перед сном парик, император рассматривал себя в зеркале – сильно поседевшие виски, новые морщины… а мысли всё возвращались к разительным переменам, случившимся в последнее время со вторым сыном. Оторванность от дома, взросление, вызванное новыми обязанностями и впечатлениями?.. Гадать бессмысленно – неблагодарное занятие.

Спасала работа, но и здесь тоже… возраст уже не тот?

Вздохнув, император тяжело встал из-за стола и сделал несколько простых гимнастических упражнений – затекла шея, болела спина. Мандт предложил носить корсет весь день, но и это не то, чтобы помогало…

Стук в дверь заставил со стоном выпрямиться.

– Ваше императорское величество, граф Нессельроде, – вышколено, вполголоса доложил адъютант.

– Просите, – чуть оживился мужчина.

Живой разговор обещал разнообразить скучное бумажное утро.

– Карл Васильевич. Нет, давайте в кресла, в кресла… – усадил император канцлера и, сев напротив, поинтересовался: – С чем вы ко мне?

– С чем я? Да с покаянием, – решительно произнес канцлер, привычно поправляя очки. Покивал невесело головой, развел руками…

Он был привычно аккуратен: пушились бакенбарды, красиво спадали на высокий лысеющий лоб подзавитые пряди… а вот всегдашней улыбчивости и живости в лице нет – отметил император.

– Кайтесь тогда, – милостиво разрешил.

– Начну издалека… – виновато скривился канцлер, тяжко вздохнув: – Моя Мария Дмитриевна… как вы знаете, женщина очень деятельная и ранее проводила много времени за пределами России – во Франции, в частности, Бадене… Последняя ее поездка правда случилась… года четыре назад? Но привычка иметь информацию, как меру устранения неопределенности, в ней осталась. Бывая в окружении самых влиятельных людей Европы, она владела ею и делилась со мной… потому я и не против такого порядка вещей – не подумайте… это только полезно. Также и сейчас она ведет живейшую переписку со своими агентами, которых скрупулезно отбирает и которым доверяет.

– Преамбула затянулась, Карл Васильевич – Марию Дмитриевну я прекрасно знаю, – кивнул Николай, – к делу! Так что – агенты?

– Не в том смысле, что – лицо, официально уполномоченное правительством для политических сношений или наблюдений. Скорее, посланное с секретным политическим поручением, – промокнул Нессельроде лоб, – в нашем случае это дама, и моя жена воспользовалась ее замужеством в Вюртемберг.

Император насторожился: – Продолжайте.

– Оттуда исправно шли письма. Следует признать, что толковые – и среди женщин есть умы, хотя это и большая редкость. Так вот… я не принял всерьез очередное письмо из Штутгарта. В нем говорилось об угрозе финансового… а, стало быть, и всех вытекающих из него кризисов – промышленного, власти… Датой обтекаемо определялся конец этого года. И вот заканчивается ноябрь.

– И все случилось, – задумчиво отметил император, – но о чем-то подобном предупреждали и посольства во Франции, Пруссии… Горчаков также. Не настаивая, впрочем?

– Не настаивая, а дама была категорична. Сейчас уже поздно что-либо предпринимать и боюсь, что заем у Ротшильда обойдется нам в хорошую часть железной дороги. В случае особенной ситуации он имеет право истребовать долг акциями и, как вы понимаете, спасая банковский дом Штиглицев, отдуваться предстоит государству.

– Финансовые риски были всегда, это неприятно, – осторожно удивился император, – но все уже случилось – что-то придется уступить, не без этого… по какой тогда причине запоздалая паника, Карл Васильевич?

– Мария Дмитриевна получила еще одно известие из Штутгарта, – обреченно доложил тот, – муж той особы служит в дипломатическом корпусе и будто бы… в середине февраля грянет очередная революция во Франции, что повлечет за собой череду революционных бунтов в Европе.

Император хмыкнул… и от души расхохотался, запрокинув голову. Отсмеявшись, кивнул канцлеру:

– А, случаем, не указан день недели и сакральный час?

– Полагаете, – тоже улыбался Нессельроде, – это сообщение так же не стоит принимать во внимание?

– Так же? – посерьезнел его собеседник, – вы проводите аналогию с финансовым кризисом. Но даже если допустить подобную возможность, что мы можем предпринять? Сейчас ничего… поскольку полагаться на просто предположение было бы глупо. А вот по поводу кризиса были схожие предостережения. Сейчас их?.. Нет. Вот видите, – улыбался император, – Что мы могли бы сделать, если вдруг – действительно?.. Сюрприз стал бы весьма и весьма неприятным, здесь соглашусь. Тогда… вероятно последуют жесткие меры по недопущению смуты в России. В первую очередь это Польша… возможна мобилизация армии. Далее жесткая цензура всех изданий, выходящих из печати, и запрет на ввоз любой литературы и газетных листков из заграницы.

– Политические дискуссии на тему крепостничества ограничить не получится. Вы правы – понадобятся жесткие меры, – подтвердил Нессельроде.

– Здесь у нас всегда были разногласия, Карл Васильевич – я защищаю крепостной строй вынужденно, не находя пока достойного выхода из него. Вы – в силу неприятия любого вольнодумства. Крамольные речи бездельников, всегда на одну и ту же тему, согласен – утомительны, но и я полагаю рабство явлением позорным… даже опасным, случись во Франции действительно… Но нет – не думаю! Имя дамы-агента под секретом?

– Да какой секрет, Ваше величество?! Бывшая фрейлина Шонурова, ныне принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген.

– Та-ак… – протянул император, – ну что? Пускай пишет – беды в этом нет. На этом все, Карл Васильевич?

– Есть еще одно – в мое ведомство поступила просьба на посещение Санкт-Петербурга неким юнкером Отто Бисмарком, членом прусского ландтага. Также он претендует на внимание с вашей стороны. За него…

– Аудиенция? – прервав его, уточнил император: – Отказать! Частным порядком сколь ему будет угодно. Достаточно с нас маркиза – получили ушат грязи, вылитый на империю.

Нессельроде покачал головой.

– А ведь я был против… Кюстин ревностный католик, и до приезда в Санкт-Петербург имел знакомства с людьми, которые, мягко говоря, не испытывали любви к России после 31-го года. Ко всему – воспылал к красивейшему монарху Европы.

– Глупости, – брезгливо поморщился император.

– Нет, похоже на правду. Маркиза не везде принимали даже на его родине, ходил упорный слух о том, что интерес он испытывает не только к дамам… жаль, до нас он дошел с опозданием. «Друг» бросил его вскоре по возвращению из России, и что оставалось «несчастному»? Описывать красоту русского царя и хаять его страну.

– Отказать, – ровно повторил Николай Павлович.

– Вы не дали сказать – за Отто Бисмарка просил Константин Николаевич. За него и жену – Иоганну Бисмарк, – заметил Нессельроде, протягивая царю послание.

– Костя? – потянулся тот за листом.

Прочтя записку, заметил задумчиво:

– Как он может знать этого юнкера?

– Полагаю, выяснится в процессе аудиенции.

– Вы правы. Разрешить, сопроводить, устроить, сообщить потом мне.

– Сделаю распоряжения. На этом всё. Позвольте удалиться, Ваше величество, – склонился Нессельроде в поклоне, собираясь уходить.

– Карл Васильевич… Мария Дмитриевна излишне подвержена чужому влиянию, раз полагает нужным доносить вам ту переписку. Передайте ей, что это лишнее.

– Я-то скажу, Ваше величество, но ее чувства к этой особе едва ли не дружественны. А дружба моей жены неизменно заботлива и охранительна… иногда даже до ослепления и пристрастия. Боюсь, здесь тот самый случай. Не смогу объяснить подобное – наоборот! На той помолвке сам наблюдал неодобрительное отношение Марии Дмитриевны к девице, но потом что-то изменилось.

– Что ж? – недовольно хмыкнул император, – пускай тогда ее разочарует середина февраля.

Еще раз поклонившись, Нессельроде тихо вышел. А Николай Павлович сел за стол, раздраженно уставившись в потолок.

Жену канцлера он знал слишком давно, и действительно – та умела дружить так же пылко, как и враждовать. Совершенный же мужчина по характеру и вкусам! А частично – и занятиям… да почти и в наружности. Мадам Нессельроде грубовата, решительна и не утомляет себя манерами. Но будто бы умна?.. Ну что тогда – жизнь учит, пускай возьмет у нее еще урок.

С Отто Бисмарком в конце ноября случился очень интересный предметный разговор. Даже не один – была целая череда встреч. На прогулке, в кабинете, на балах...

А сразу за этим и письмо от Кости… и радостное узнавание правильного пути, наконец. Способ прекратить крепостничество не единым указом, действительно способным если не вызвать революцию, то создать предпосылки для нее в будущем… но разумными мерами, делающими переустройство общества не таким болезненным.

Потом, уже в конце февраля, был издан Императорский указ, гласивший, что рекрутская повинность сокращается с двадцати пяти до десяти лет, не отменяя перехода рекрута в свободное сословие. И еще один, как итог бесед с Бисмарком и Костиного письма – впредь запрещалось перезакладывать имения. Неспособность в срок отдать государственному банку долг грозила изъятием заложеной собственности и передачей под государственное управление недвижимости и бывших крепостных.

Такая вяло текущая на первый взгляд «крепостная реформа» по подсчетам финансистов лет за десять бескровно вывела бы подавляющее большинство крепостных душ под руку государства. Новую же законодательную и хозяйственную практику в связи с этим предстояло постигнуть со временем и опытом.

Кроме того, Константин обратил внимание отца на еще один путь оттока денег из казны – так называемые просьбы о помощи, когда пишется прошение на имя государя, и деньги даются им как бы «в долг», а на самом деле просто жертвуются. И не всегда разборчиво.

«Отец, вспомни хотя бы один случай, когда этот якобы «долг» возвращался. Уверен – случись такое, и верни кто деньги, твои чиновники голову сломают – как занести эту сумму в документы» – писал ему сын.

А Бисмарк поблагодарил тогда императора за предложение служить в Министерстве внутренних дел по направлению «городское и земское хозяйство», но отказался от него:

– Таис Гогенлоэ-Ингельфинген как-то прочила мне даже кресло Министра развития, но я уже тогда имел иные планы.

И опять это имя…

Чуть отойдя от впечатления, император спокойно?.. поинтересовался:

– Я недослышал, о чем речь – Таис?..

– Доверенное лицо короля Вильгельма Таис Гогенлоэ-Ингельфинген прочила мне в будущем кресло Министра развития Вюртемберга, – пояснил молодой человек, – но она же подала мысль устроить в Бад-Урахе курорт, как в Бадене. Но только с атмосферой спокойствия и даже вальяжности, исключительно для поправки здоровья. Спокойное тихое место… уютное – без шума рестораций и казино, безо всего того, от чего порой хочется отдохнуть каждому из нас. Там уже хорошо, к тому же фрау Таис вместе с министром внутренних дел обещала вскорости железную дорогу до самого Бад-Ураха. Я крайне заинтересован, но, если дело не выгорит – весь к вашим услугам, почему нет? Люблю трудные задачи. Но только не министерство – для начала я мог бы возглавить школу, где обучают грамотному управлению. Правда, Константин Николаевич… – старательно выговорил Бисмарк на русский манер, – полагал, что вначале следует изучить местные реалии – они могут не отвечать моему представлению.

В декабре пришли вести из Крыма – очередное покушение на Великого князя. На Костю. На сына. Сорваться, поспешить к нему было первым порывом, но император не стал этого делать. Знал уже, что человек Орлова прикрыл собой, защитил. Сам искалечен, но остался жив. Следовало подумать, как наградить этого человека – имением или же графским титулом.

К концу декабря из собственного посольства в Вюртемберге пришло известие об эфирном освещении в Рождество Нового замка и уличных фонарях на Дворцовой площади. Николай помнил ее – мощеную брусчаткой и сравнимой по размеру с той, что перед Зимним. Хорошо помнил сам дворец. И легко представил его залитым эфирными огнями внутри и снаружи – Горчаков был точен и красочен в своих описаниях.

А еще он помнил то «слово и дело»… слава Богу – расстояние сделало его милостивым к «фрау Таис».

Стараясь не думать о ней, жестко поторопил свои университеты, сделав личную инспекцию и затребовав результаты. Мало чего понял из объяснений и оправданий. Только то, что, как и в истории с «лекарством ото всех болезней», Российская медицина и ученые заходили «с другого конца».

С одной стороны, плохо – их опередили. С другой… это был совсем иной подход, что позволяло претендовать на свой способ пользования эфиром и… лечения «синим мхом».

К поступающей с такой частотой и требующей особенно пристального внимания информации он не был готов. Как и к должному ее осмыслению – не хватало чего-то еще, чтобы понять… вернее – главного.

И он терпеливо ожидал следующих известий, занимаясь делами империи. Их прибавилось в связи с отменой порто-франко в Одессе – нужно было решать юридические моменты, устройство новой таможни… новые люди, войска для их защиты…

Костя рекомендовал на таможенные должности обученных русской грамоте молодых людей из татарских мурз, связав их присягой государству и личным словом чести. И будто бы этим людям можно было верить, так как попрание чести рода они видели чем-то немыслимым. Особенно в свете оказанного им высокого доверия.

Конные татарские отряды должны были расквартироваться в Одессе, подчиняясь непосредственно военному губернатору и осуществляя защиту государственных чиновников в период становления новой законности.

На его взгляд причин так безусловно верить этим людям не было, но… сыну на месте виднее, а там будет видно – решил он.

Середина февраля не разочаровала мадам Нессельроде.

Что почувствовал, получив известие, император?

Это было краткое состояние панического неверия – будто враз и с головой ушел в темную воду глубокого колодца. Почти привычный уже отголосок сумеречного страха… то, что, не подавая виду, он чувствовал всегда, когда всплывали слухи о призраке отца в Инженерном замке. Николай Павлович верил в Бога и не знал ничего страшнее, чем быть им отвергнутым, поэтому с трудом терпел все, что отсылало бы к сверхъестественному. Принимая, однако же, тот факт, что оно существует.

Принял и это… предсказание. Раз уж оно сбылось.

Прежде всего он вызвал к себе Орлова. Шеф жандармов был незаменим, когда требовалось обсудить дела мутные. Сейчас Николай Павлович хотел разобраться и понять. Сам, без чужих мнений, только на основе сухих фактов.

– Я хочу знать все о нынешней жизни бывшей фрейлины Ольги Николаевны – некой Таисии Шонуровой, ныне жены двоюродного племянника короля Вильгельма – принца Фредерика Августа цу Гогенлоэ-Ингельфинген. Это должны быть разносторонние сведения, не из одних уст. Не сплетни, они вызывают во мне лишь отвращение. Нужна истина.

– Установить за ней постоянное наблюдение, Ваше величество? – поинтересовался Орлов, записав данные.

– Нет, только то, о чем я сказал.

Череда революционных вспышек, накрывшая в феврале-марте Европу, опять заставила вспомнить об этой женщине. И Николай стребовал у Нессельроде то самое письмо. Хорошо изучив его, сделал вывод, заставивший внутренне поежиться – фрейлина его дочери не испытывала сомнений, делая прогноз французской революции.

В конце февраля усилиями III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии удалось выяснить – к новому способу борьбы с холерой немецкие университеты не имели никакого отношения. Никак не прокомментировав это, император подшил себе еще одно письмо Таис Гогенлоэ-Ингельфинген к мадам Нессельроде – с тем самым списком предупредительных санитарных мер.

Следующее было изъято им у супруги – о снадобье ото всех болезней, о котором в Тюбингене опять же – ни сном, ни духом… Так – зачатки чего-то там, чего в силу своей отдаленности от медицины император понять не мог, но обращаться за пояснениями к своим врачам пока не решился.

Орлов молчаливо взирал, ожидая новых распоряжений. Вопросы копились.

Отто Бисмарк оказался знаком с Костей лично, и случилось это в сентябре прошлого года… не в Крым, оказывается, он так спешил тогда, а в Пруссию. И, скорее всего, не только туда.

Что-то начинало складываться в уме.

И нельзя сказать, что все это время его ум занимала только «фрау Таис». Управляя государством, он продолжал жить свою жизнь – обедал с семьей, совершал обязательные прогулки по парку, усыпанному кленовой и рябиновой листвой. Золотом горели на солнце пирамиды лиственниц, тихо осыпались в зиму липы и ясени. Терпко и свежо пахло палой листвой, а потом и снегом – эта зима была щедрой на него.

В парке дышалось так, что хотелось жить…

Он и жил – полной привычной жизнью. Стараясь успеть. Что-то успевал и делал, где-то не получалось так, как хотелось... Настоящий отдых давал тот самый – его угол, где он спал на походной кровати с тюфяком из соломы, прикрывая ноги старой военной шинелью. Его любимой домашней одеждой был военный мундир без эполет, протертый на локтях от работы за письменным столом. При этом император был щепетильно чистоплотен и менял белье всякий раз, как переодевался. Единственная роскошь, которую позволял себе, были шелковые носки, к которым привык с детства. И военная форма, военная служба – любимое дело.

Жил, работал, но всегда помнил…

Люди Орлова в Вюртемберге тоже работали.

Со временем там становилось все тревожнее. Гонцы не поспевали, и это выводило из себя! Он не успевал за временем, опаздывал, терял! В результате все «лишние» деньги Российской империи шли сейчас на устройство телеграфных линий. Связь тянули днем и ночью, били в мерзлой земле ямы, вытягивали в жарких недрах заводов провода, свивая их в кабели, защищали оболочкой…

Связь нужна была, как воздух.

К концу февраля появились еще вести.

Выяснилось, что муж фрау Таис погиб… или вернее сказать – пропал без вести в ходе баррикадных стычек в Париже, как и еще один человек, сопровождавший его в вылазке в революционный город.

Николай помнил его – слишком красивого, как на его взгляд, для мужчины, но, в общем и целом, вполне приятного человека. С его женитьбой на Шонуровой он связывал самые смелые свои ожидания – что так же благополучно сложится и у Ольги. И кто знает… но пока известий, подтверждающих это, не было. Зато были о Шонуровой – фрау ожидала второго ребенка. Сроки будто бы совпадали со временем отъезда принца к службе… и со временем пребывания Кости в Германиях.

Не хотелось бы… но приходилось принимать во внимание и такую возможность. Чувства к этой женщине у сына были – первые, сильные, а им, как известно, никто не указ. Вон у Саши безо всякой любви – лишь от очередной влюбленности родился уже шестой внебрачный ребенок. И император с сожалением отмечал, что, возможно, это далеко не предел. Внушения, угрозы, требования… ничего здесь не работало. Он не оправдывал своего старшего, хотя где-то и понимал – сам был молод. Этот период просто следовало пережить.

И Косте уже двадцать, и странно думать, что он святой…

Что-то там было. Или нет. Отец ждал новых известий. Странное дело… чувствовал, что глубоко копать не стоит – раскопаешь такое, с чем потом не поймешь, что делать. Особенно неприятен подобный порядок вещей, когда ты уже опоздал предотвратить, когда ничего от тебя больше не зависит.

Здесь, похоже, был тот самый случай.

И поделиться своими мыслями, опасениями, предположениями, возможными решениями было не с кем.

Орлов не годился. Могло статься, что вскоре откроется то, что лучше держать в глубокой тайне даже от себя самого. Каждый поверенный в нее это риск.

В середине марта из Германий пришло новое известие. Из разных источников – собственных посольств в Пруссии и Вюртемберге, агентов Орлова и газетных листков – всех без исключения, издаваемых в Германиях.

В Россию чужая пресса не поступала уже как месяц. И сейчас император благодарил Бога за то, что принял решение о жесткой цензуре и запрете на ввоз регулярных изданий. Потому что там везде фигурировало имя фрау Таис. Хмм… новой Брунгильды? Черной принцессы?

Вначале, получив список ее речи и прочтя его, он смеялся до слез, испугав дежурившего в приемной флигель-адъютанта графа Закревского. Толкового, кстати, малого, и весьма. Назначение его следующим московским военным генерал-губернатором было уже делом решенным.

– Ваше величество! – рывком распахнул Закревский дверь кабинета и, неловко улыбнувшись, сразу шагнул из помещения обратно: – Прошу прощения, виноват.

– Прощаю… – успокаивался Николай, – ступайте, Александр Алексеевич, все у меня в порядке. Нынче я просто… немного весел.

Успокоившись, уже с высоты опыта главы государства осмысливал последствия подобного выступления. Опять же, не хватало информации – сколько в этом было участия самого Вильгельма? Непонятно…

Но уже в начале июля тот провожал «черную принцессу» в Россию со всеми почестями, пообещав, что и сама женщина, и ее дети всегда останутся членами Королевского Дома Вюртемберга. Обещая ей таким образом свое покровительство и защиту.

Это заставило задуматься и значительно переосмыслить ситуацию.

Скорее всего, Шонурова читала заранее заготовленную речь, одобренную королем. И тем более! Даже если акция с ее выходом на тот балкон была продуманным действом…

Император вспоминал и не мог вспомнить людей – женщин, кто смог бы вот так… ради него, ради спокойствия его государства. Возможно, просто не знал их, а те, которых знал, явно были неспособны… разве Олли? Ее он еще мог представить, но не хотел бы – слишком опасно.

В июле Орлов доложил, что его человек доставил Шонурову с прислугой и детьми в Лугу. Там усадил в надежный экипаж и проследил, чтобы они благополучно добрались до имения матери. На этом его работа была завершена.

Июль 48 года близился к концу.

Император готовился к поездке в западные губернии, в том числе в Польшу. До приезда Шонуровой план был таков – после инспекции он хотел дождаться в Киеве Костю и вместе с ним ехать в Санкт-Петербург – предстояли переговоры с одесскими торговыми и банковскими домами о строительстве железной дороги в Малороссии.

В успех этих переговоров он верил мало – мировой кризис докатился наконец до России, большинство планов на этот год не было воплощено в жизнь. Теперь же, когда здесь, буквально рядом, находилась пресловутая «фрау Таис», в отношении которой он до сих пор не знал, что думать… император всерьез склонялся к мысли провести переговоры в Севастополе.

Правда, пришлось бы брать в поездку многих лишних людей. Решение еще не было им принято.

В один из приятных дней самого конца июля, когда немного спала многодневная жара (уже чувствовалось приближение августа – предвестника осени?), прогуливаясь в Верхнем парке и чуть отставая от идущих впереди женщин, император разговорился с Нессельроде…

Результатом и стало распоряжение предоставить фрейлину для разговора. Как доложил когда-то Орлов, Таисия Гогенлоэ-Ингельфинген, в знак особого расположения к ней Ее королевского высочества, продолжала оставаться почетной фрейлиной Малого двора королевства Вюртемберг.