Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Глава 17

С дворцом, а значит и посещением церковных служб я распрощалась, исполнив что-то среднее между городским романсом и блатными напевами. Попросилось в настроение, вырвалось… а я разрешила себе и отпустила. Так-то в моей памяти было еще много чего. Жанр, исполнитель, язык и время написания не имели значения – жамкнуло душу… отозвалось в ней, зазвенело в ответ, значит мое – в копилку. Мозг, плейлист – без разницы. Когда живешь одна и бежишь от одиночества, много времени проводишь в наушниках. Так что – одно и то же… на подкорке уже записано.

Наверное, этой песней я закрывала некий период своей жизни здесь, нарываясь почти осознанно. Воспринимается она оригинально – услыхав пару фраз, будто о тебе написанных, тут же нечаянно проецируешь на себя и все остальное. Фантазируешь потом, мечтаешь…

Репутацией своей, а значит и Фредерика я не рисковала. В свое время сочинения фрейлины Елизаветы… как-то ее там, в кабаках пели, но императорский двор ее принимал. Ольга романтична, как и вся молодежь здесь, уверена – она тоже услыхала что-то свое. Но вот Окулова…

Анна Алексеевна женщина добрейшая и демократична – да, но воспитатель всегда остается воспитателем. Она же была им с юных лет – сестер воспитывала, потом царевну. И тут вдруг – бац! – цыганщина же. Ну как оставить подобное без внимания?

Сейчас я ждала как раз ее реакции, возмездия ждала. Без страха и беспокойства, с легким стыдом кстати… заслужила? И даже юморить пыталась – ну не «руки под пальтом» же я спела? Спала хорошо, ела тоже, выходить в свет и дворец больше не собиралась – пора угомониться, роды на носу.

Прошло два дня и мне доложили о гостье. Усмехнувшись, достала из шкатулки шифр и стала осторожно спускаться по лестнице. Сейчас это было уже менее опасно – только вчера закончили с работой, и сейчас ступени были затянуты полосками светлого войлока, для красоты обитыми сбоку медными мебельными гвоздями. Сбоку потому, что на их фигурных головках, напоминающих цветок, также можно было поскользнуться или оступиться.

На данный момент все в моей жизни, может и с опозданием, но посвящено было исключительно будущему ребенку – его здоровью, удобству и безопасности.

– Рада вам, Анна Алексеевна, – прозвучало абсолютно искренне, – вы же за этим ко мне? – положила я на край стола шифр.

– Отчего вы так решили? – взглянув на брошь, женщина перевела удивленный взгляд на меня.

– Ну как же… – пробормотала я, – я исполнила в присутствии Ее высочества вещь почти непристойную. Или даже не почти.

– Так вы об этом… – ухмыльнулась она. Раскрыла веер и пару раз обмахнулась им, заставив взлететь края кружевной наколки: – Прекрасно, что вы это понимаете – Ольга Николаевна долго оставалась рассеянной и даже расстроенной, впредь советую вам думать перед тем, как что-то делать. Я давно уже поняла, что вы склонны к импульсивности, да еще и ваше положение… Но сейчас я в городе по своим делам, а к вам проездом, дабы уведомить, что отец Иоанн заручился согласием того доктора. Был в Вене на той неделе, но еще безо всякой уверенности, а сейчас уже получил ответ. Ольга Николаевна ненадолго снимет австрийцу жилье – уже дала поручение, а дальше личные комнаты можно обустроить и при лечебнице.

– Он венгр кажется… а лечебница тоже уже есть? – воспринимала я новость... постепенно.

– Помещение найдено, – согласно кивнула статс-дама, – но, скорее всего, потребует серьезной переделки, а не просто легкого обновления. До приезда доктора сама Ольга Николаевна не стала это решать, – внимательно вглядывалась в мое лицо женщина.

– Ремонт, кхм… – задушено кашлянула я, – а ремонт лечебницы будет произведен из приданого Ольги Николаевны?

– Не только лечебницы, но и школы для девочек, ее она планировала открыть еще в Петербурге.

– Главное – научить их откуда дети берутся, – бормотала я, – кхм... простите.

– Чем вы так огорчены? Я не понимаю, – подошла ко мне Окулова.

Да своей ничтожностью, наверное. Ничего не сделала, ничего не добилась, только мешалась под ногами и разглагольствовала о вещах умных пока другие действовали – старалась понять я сама себя, глядя на гостью широко открытыми глазами.

– Я ничего не скажу об этом Ольге Николаевне, не переживайте. Спрячьте шифр, это знак доверия, в первую очередь, – подвинула ко мне брошь Окулова и шагнула к выходу из гостиной.

– Благодарю вас, Анна Алексеевна, – отмерла я, – может выпьете со мной чаю? Я была негостеприимна, простите.

– Я в город и надолго, Таисия Алексеевна, – с нажимом ответила она. Со значением.

– О, конечно… Послушайте! – решилась я, хотя и понимала, что кредит ее расположения ко мне уже и так почти на нуле. Вот сейчас я и правда рискую. Но благодарность Ольге была настолько огромной, потрясающей, свежайшей, горячей! Ну получу сейчас взбучку и ладно – переживу! Но поговорить об этом, посоветоваться просто больше не с кем. Мне нужно мнение здравомыслящего умного человека и полная определенность для себя, а то черт знает… отчебучу в очередной раз под настроение и по причине своей импульсивности.

– Анна Алексеевна, мой кузен… Александр Барятинский давно уже выразил желание навестить меня здесь. Я еще не приглашала его… – решилась я, как с моста в воду прыгнула.

– И не смейте делать этого! – резко сложила Окулова веер.

– Не посмею, – сразу и ощетинилось что-то у меня внутри, – потому что не уверена в решительности Ольги Николаевны. Какой судьбы вы для нее хотите, Анна Алексеевна? Вы же любите ее! Бездетной старости, одиночества рядом с мужчиной, которого только наличие живого отца и заставляет как-то держаться приличий?

– И вы полагаете – толкая ее в грех, сделаете этим добро?! – рявкнула Окулова, – Карл горд и не примет чужой крови.

– Всегда можно договориться. И существует развод. А трона не будет, Анна Алексеевна, – зябко обняла я свои плечи и потерла их: – Его королевское величество также считает, что вскоре Германии объединятся под эгидой Пруссии. И Вюртемберг в их числе. Пока жив король, этого не случится, но Карл… Я не стану приглашать Сашу. Но только лечебницы и школы для девочек – не слишком ли, чтобы класть на это жизнь? Да, немцы будут благодарны…

– Вы не будете звать сюда Барятинского – я услышала только это, фрейлина! Проводите меня и обещайте больше не поднимать эту тему ни со мной, ни с Ольгой Николаевной.

– Обещаю, но вы когда-нибудь уедете в Россию, и я уеду… простите. Нужно было знать ваше мнение, ни с кем кроме вас обсуждать подобное я не стала бы, – с беспокойством рассматривала я свои пальцы, которыми слишком сильно прошлась по плечам – только сейчас в голову и пришло…

– Что там у вас такое? – резко поинтересовалась Окулова.

– Кончики пальцев сильно огрубели – струны… я слишком много играю, наверное, – подняла я на нее растерянный взгляд, – а кожа у младенцев нежная…

– Боже мой… – смотрела она на меня непонятно, – помните, Таисия – вы обещали.

Провожая взглядом отъезжающую карету, я непонятно что чувствовала – сожаление, облегчение? Она лучше знает свою воспитанницу, да и сводничество дело не самое лучшее. Но я знала будущее Ольги и ничего хуже этого представить себе не могла, особенно в свете того, что Вера уже не родится. А может и родится… уже.

Я слишком мало могу здесь, как оказалось. Знаю, что будет дальше, как сделать лучше, но изменить ничего не в силах. Потому что люди здесь живут те же самые, что прожили тогда… с теми же характерами и ценностями. Менять нужно не их, ломать не их. А что тогда, как?

– Спровадилась зима-то, барышня. Срамо та, а не зима у них тут, – раздалось из-за спины, – ладно уж – хоть обратно в тепло потянуло.

Я оглянулась и обняла Дашу, постояли так, обнявшись… Плакать не хотелось, говорить тоже. Смириться разве и надеяться на лучшее.

В доме взяла в руки гитару и погладила гладкую поверхность верхней деки, пахнущую кедром – Фредерик сделал мне дорогой подарок. Один из самых.

Тронула струны, прошлась по ним легким перебором… и пошли нежные вибрации, передаваясь животу. Прикрыв глаза, я и сама наслаждалась мелодичными переливами проигрыша. Как раньше жила без этого? Простые аккорды может выучить каждый, но чтобы так полюбить этот капризный инструмент? А мы вот полюбили – я и шилопопое создание в моем животе, мигом успокоившееся и впавшее в состояние… внутреннего созерцания, наверное.

Даша говорила – будет мальчик. Я и сама так думала. Раздевшись, рассматривала себя в зеркале – живот торчал высоко вперед, потому и казался большим. Аккуратный на самом деле и ровненький, без растяжек – материнский корсет хорошо держал. Забавно было не только чувствовать, но и видеть, как появляются и исчезают на нем мягкие выпуклости – там то ли в футбол, то ли на мамкиных нервах играли. Я переживала, что он настолько верткий. Могло случиться обвитие пуповиной и… я просто гнала эти мысли и играла на гитаре – часто, чтобы успокоить малыша.

Вечером, ужиная с мужем, я поглядывала на него, решаясь на разговор. Закрываю сегодня гештальты – усмехнулась.

На удивление, после разговора с Окуловой на душе было спокойно. Хотя почему – на удивление? Я всегда любила определенность и ясность. Тогда почему молчу с Фредериком, если беспокоюсь в связи с ним?

Скоро мне рожать и формально это будет его ребенок. То есть, если со мной что-то пойдет не так… Земмельвейс может не успеть к родам или не справится. В муже я уверена – он не оставит моего ребенка, но многое будет зависеть от женщины, которая появится потом рядом с ним.

Муж молча и виртуозно разделывал ножом и вилкой курицу. И я уже так умела, но делала это не настолько легко и красиво. Набрала в грудь воздуха, решаясь…

– На днях я была в городе, в «Отделе по новшествам» и случайно увидела вас. Хотела подойти, но вы были заняты какой-то женщиной, Фредерик.

– Думал, вы никогда не расскажете об этом, Таис, – неожиданно расплылся он в широкой улыбке, – я согласился с тем, чтобы патент был оформлен на вас. Не знаю, как скоро это случится, но теперь, думаю, намного быстрее. Не понимаю одного… – внимательно смотрел он на меня, отложив приборы: – Впрочем, это ваше право, хотя я предпочел бы, чтобы вы тогда подошли. А лучше – рассказали о своей задумке еще раньше.

– Не уверена была…

То есть… мою компетенцию и правомочность чиновники проверили? А криминала в том, что был с дамой, он не видит. Так может и не было его? Во всяком случае… легко выдохнула я – пытать его, загоняя иголки под ногти, уже не хотелось. Наоборот – я улыбалась, как и после разговора с Окуловой, чувствуя сразу и облегчение, и сожаление. Фиг тут поймешь.

– Я была там же незадолго до вас. Потому и не стала мешать.

– Благодарю, Таис, – улыбался он, рассматривая меня, будто видел впервые: – Приглашаю вас туда же или в любое другое место, но ведь не согласитесь?

– Выгляжу уже совсем неприлично – не соглашусь, но за приглашение спасибо, – отмахнулась я со смешком.

А дальше мы обсуждали коляску и планы на нее. Когда в разговоре всплыло имя Цейса, муж посмотрел на меня немного странно, хотя к подобным взглядам пора бы и привыкнуть. Помолчал и покачал головой:

– А вы не привыкли мелочиться, Таис.

– Вынужденно. Нельзя упускать возможность, если она сама идет в руки. Но с Цейсом и не факт, что получится…

Хороший такой вечер получился, теплый, как раньше. Я даже играла и спела для него «Калитку», хотя скорее опять для своего живота – на ночь, вместо колыбельной.

В следующие дни я занялась делом – составила список разумных требований по обустройству клиники и ее работе в будущем. Сама курировать ее и проверять я уже не смогу, да и не мое это детище – Ольгино. Вот только она не знает, что обязательно нужно обустроить свою прачечную, а значит держать постоянный, а не приходящий штат прачек и санитарок. Что прачечную эту нужно будет оборудовать большим котлом для обязательного кипячения каждой тряпки, применяемой в обиходе. И еще же оборудование для кипячения инструмента, а еще медицинский персонал и медицинская форма…

Кстати, та школа для девочек! Почему не обучить их сестринскому делу? Институт сестер милосердия еще не появился, но женщины всегда помогали в больницах, так почему не с определенной квалификацией? Грамотная медсестра иногда способна заменить врача. Мыслей было море – успевай только записывать.

А еще я обстоятельно просматривала газеты, которые присылали к нам, и оставляла их потом на столе для Фредерика. Наверное, на службе их как-то обеспечивали информацией, но он интересовался, читал, благодарил… значит лишним точно не было.

Весной проявились последствия решений, принятых относительно продовольствия. Цены на картошку и хлеб все-таки взлетели, но не так, чтобы критично. Но это у нас, Пруссия же и Австрия спешно закупали хлеб в России. Именно, что закупали. То ли Нессельроде прислушалась к моему мнению… а скорее, сейчас империи деньги требовались больше, чем скупое немецкое «спасибо». Народное недовольство прослеживалось, проскальзывая в публикациях, – как здесь, так и везде в Германиях, но в Штутгарте и других малых государствах, последовавших советам Вильгельма, оно не выразилось в стихийных митингах и уличных беспорядках. В Пруссии же работы для жандармерии и даже войск хватало – полыхало то тут, то там.

Что-то менялось… что-то чувствовалось, но углубляться в это я уже не хотела – дальше шла область философии и вероятностей. Гадать бесполезно, переживать не стоило.

В один из дней, сняв на ночь корсет, я заметила, что живот будто слегка провис, опустился. Присела на кровать, сжимая покрывало в кулаке… максимум – неделя еще. Я почти угадала сроки. И вспомнился Дубельт… почему-то вспомнился. Лежа в постели, я перечитывала Таины стихи и думала о них – как, где, что это были за отношения, зачем он так? Расстроилась, поплакала, успокоилась. У меня все идет, как нужно, а это главное.

Утром меня разбудили. Даша спешно одевала меня и причесывала – внизу ждал посыльный из дворца, вручивший мне записку с приглашением от короля прибыть туда же.

Серьезно?

Но Фредерика, чтобы посоветоваться, рядом не было, да и королям, как известно, не отказывают. Посыльный ждал на улице, Даша снесла вниз приличествующую случаю одежду и переодела меня внизу – ходить по лестнице было полезно, но уже тяжеловато.

Карета оказалась не абы какой, а королевской, но я решила не надумывать себе и просто любовалась весной.

Мама как-то рассказывала, что давно, еще в моем детстве и у нас была такая вот ранняя весна – в начале марта, еще раньше, чем здесь, прыгнуло вдруг до двадцати с лишним тепла. Восьмого народ уже ходил в футболках и легких платьях.

В Вюртемберге не было весны, привычной нам – с капелью, тающими сугробами и ручьями вдоль тротуаров. Но синело небо, пробивалась к солнцу трава, быстро набухали почки на деревьях и кустах, образуя легкий зеленоватый «туман» просыпающихся крон. Штутгарт же… куда без туманов?

Возле дворца карета остановилась и, открыв дверку, в нее поднялся и сел рядом со мной король. Как обычно, в форме и суровым выражением на лице. Или усталым. Мужчины иногда прячут за суровостью усталость.

– Рада вас видеть, Ваше величество, – просто поздоровалась я.

Еще помнился слегка разочарованный взгляд, когда ответила так, как требовал дворцовый этикет – все наше время принадлежит вам. Будто в моем обществе он хотел отдохнуть от правил, или просто смертельно устал от придворного лицемерия.

С удивлением обозрев мой большой живот, Вильгельм кивнул, задумался и резюмировал:

– Как быстро летит время. Вы можете отказаться от этой поездки, фрау Таис, но здесь совсем рядом, недалеко.

– А куда мы едем? – поинтересовалась я, когда экипаж плавно тронулся с места.

– К моей Кати, но вы можете отказаться, – повторил он.

– Расскажете о ней, Ваше величество? – предложила я, чтобы не молчать.

– Кати… она была очень живой и веселой, всем интересовалась, до всего ей было дело. Превосходный академический склад ума… замечательно красива… – с удовольствием рассказывал мужчина о любимой. Только хорошее, только самое лучшее…

Информативным источникам интернета не следует доверять безоглядно – за давностью лет информацию могут переврать до состояния «наоборот», как восхваляли помнится где-то святую супругу Константина Николаевича, выставляя его гулящим идиотом. Всегда нужно проверять, сопоставляя, что я и делала. Но истории Вильгельма и Екатерины когда-то коснулась только вскользь, не углубляясь. Интернет предлагал разные версии ее смерти – родильная горячка, инсульт, воспаление легких, проколотый прыщик и заражение крови, менингит.

Наиболее распространенная… будто бы она узнала, что пока носила дочь и отходила от родов, муж завел французскую фаворитку. Екатерина потребовала разрыва этих отношений, но получила отказ. Тогда и выскочила в бешенстве раздетой на сильнейший мороз… а дальше все понятно – то ли одно, то ли другое. Опомнившись наконец после ее смерти, король обвинял во всем себя, впал в депрессию… а над входом в усыпальницу написал «Любовь никогда не умрет».

Никогда не пойму такого.

– Простите, Ваше величество, но туда я не рискну взойти – высоко.

– Это вы простите мою невнимательность – совершенно упустил из виду ваши сроки. Может выйдете? Кати любила этот холм – чудесные виды… – осторожно помог он мне выйти из кареты и присесть на скамью: – Ждите здесь, отдыхайте.

А сам стал неспеша подниматься к церкви, над которой сверкал золотом крест.

Я со знанием дела рассмотрела античную ротонду, похожую на римский Пантеон. Сразу церковь и мавзолей – с великолепной лестницей и коринфскими колоннами. И иконостасом внутри из придворной королевской церкви, привезенным Великой княжной из России. Как и Ольга привезла свой…

Отсюда и правда открывался просто сумасшедший вид на долину Неккара – когда почти не веришь своим глазам. Простор, небо, солнце, весна! То здесь, то там выглядывали из туманной зеленой дымки или укромно ютились у кромки гор небольшие селения со шпилями церквей, дымились трубы фабрик…

Вильгельм вскоре присел рядом, окинул взглядом окрестные красоты. Тяжело вздохнул.

– Три года всего, а закончилось все по такой глупости… – прозвучало очень устало и очень горько, – здесь когда-нибудь лягу и я, приходите навестить, Таис.

– Обязательно, Ваше величество, место изумительное. Только вы не спешите сюда, хорошо?

– Пожалуй не стану, – скупо улыбнулся он, – вы были правы тогда. Обещаю и впредь принимать во внимание ваши советы и замечания.

– Но исполнять не обещаете, – укоризненно покачала я головой.

– Это было бы неразумно. Прошу вас…

На обратном пути карета вначале подъехала к дворцу, дверку для короля открыли, но сразу он не вышел, ждал чего-то. Недолго – с минуту всего. Потом рука в красивым ливрейным обшлаге протянула ему небольшой футляр, который он передал уже мне.

– Это благодарность. Вы ни в чем не нуждаетесь, Таис?

– Да будто нет… благодарю вас, – приняла я благодарность в руки, соображая – в таких случаях полагается сразу открывать или потом?

– Всего доброго. Трогай! – закрылась дверка, избавляя меня от сомнений.

Красивый браслет. Ампир – простая и строгая форма. Серебро, серая эмаль под перламутр и довольно приличные бриллианты. Работа тонкая, аккуратная, клеймо… здесь нужна была лупа. Не припоминалось ничего похожего, хотя и дома я сверяла бы с каталогом – в это время гильдии германских торговцев строго контролировали стандарт серебра и могли маркировать предметы как клеймом мастера, так и городским. А городов этих было... Имелись примеры клейм с литерами, обозначающими дату. Точная пропорция чистого серебра указывалась цифрой. У Фредерика найдется лупа?.. – приятно волновалась я, будто вернувшись на малое время в свое прошлое и профессию.

Вильгельма было жаль, несмотря ни на что. Это насколько же одиноким нужно быть, если совсем не с кем поговорить и повспоминать?

Еще через пару дней живот совсем опустился. Я заставила горничную и Дашу кипятить пеленки для ребенка и для себя – прокладок здесь нет, пусть будет «конь». Раньше роженицам выдавали простую детскую пеленку, которую они складывали в несколько раз, используя, как прокладку. Мама рассказывала – из-за размера такое сооружение и называли конем. Сел и поехал.

Вестей о приезде Земмельвейса не поступало и, чтобы не нервничать лишний раз, я изучала газеты. Всегда делала это в перчатках – сейчас было время «горячего набора», когда тексты набирали на линотипах – строкоотливных машинах. В состав типографского сплава входили не самые полезные для здоровья свинец, олово и сурьма.

В одном из печатных листков из Пруссии поместили краткий отчет о заседании тамошнего ландтага. Среди молодых ораторов, рьяно ратующих против воссоединения Германии мелькнуло знакомое имя – Отто Бисмарк…