Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 245 (всего у книги 348 страниц)

Флот жил, учился, совершенствовался…

Весной планировали совсем завершить постройку минного заводика и начать отсыпку мола. А еще ожидали приезда Глазырина с чертежами винтового фрегата. Теперь сухой док и строительство парового флота было исключительно заботой Константина. Существовала такая практика – принимать капитану новый корабль с момента его закладки на верфи. Первый винтовой фрегат и наблюдение его постройки с нуля Костя хотел поручить Сергею Загорянскому, выписав того к весне из Николаева и поторопив потом в звании. Практика на паровике у него уже была, пускай и только колесном.

Костя уже несколько раз садился писать к Таис…

Но все не строились фразы, все не получалось так, чтобы и откровенно, и гладко. Ведь было уже об этом – что будто бы она использует его, лоббируя интересы евреев. Тогда Таис ответила резко и непримиримо, была обижена. И сейчас что – опять лить из пустого в порожнее?

Комкал листы, сжигал потом в каминном огне – ну не ложилось на бумагу, как надо! Откладывал на потом… вскакивал среди ночи, когда приснится вдруг нужная фраза… утром опять комкал – все было не то!

А потом нагрянул вдруг князь Барятинский – Барятинский Саша, в которого долго была влюблена Олли. Стараясь не выказать потрясения от того, каким сейчас видит его, Константин устроил ему комнаты рядом с собой – те, которые занимал когда-то Максимилиан. Дождавшись, когда освежится с дороги, накормил у себя. Расспрашивал об эпидемии, о стычках с горцами, здоровье…

А когда в разговоре всплыл вдруг Баден, куда тот собрался на лечение, сразу обрадовался и решился…

Не делился их с Таис историей, но дал понять свой к ней интерес… просто живой, человеческий, попросив заехать и узнать – благополучна ли? В подробности вначале не вдавался, делал отстраненное лицо… и видимо перестарался с этим – слишком сильно хотелось говорить о ней. И вот эта возможность вдруг представилась, еще и Саша подстегивал его расспросами. И он говорил – о фрейлине сестры. Что дивно поет и талантлива безмерно… умна и легка в разговоре… исключительно хороша собой. Увлекся.

А Барятинский ответил вдруг резкой отповедью.

Не о святости церковного брака говорил, но о мужской ответственности. И опять же – не перед кем-то еще, а перед самой женщиной. Кратко воззвал к совести и ушел к себе спать. Вернее похромал, опираясь на трость.

Это и еще давняя симпатия к нему не дали ответить в свою очередь и в равной степени… да и что он мог? Похоже Барятинский всерьез считал себя братом Таис, а это уже несколько иное… Костя чувствовал себя необъяснимо виноватым. В чем – не смог бы ответить даже себе. Что любит, что сложности у них – разные и много их? Что неспособен устоять перед ней и с ума сходит, только увидев?

В итоге так и не решился передать с князем подарок для Таис. Те самые волшебные духи – зимние, с нотками хрустальной чистоты. Решил приурочить подарок к Рождеству. Как раз должна была вернуться в Вюртемберг Олли, а с ней и ее статс-дама.

Баташев со временем стал тенью молодого контр-адмирала. Ненавязчивой, изысканной и даже блистательной тенью, на фоне которой, однако же, тот не терялся. Дело в том, что его адъютант умел делать «служебное лицо».

Объяснить это, опять же, Константин затруднился бы, но так оно и было – на службе Баташев умел выглядеть просто инструментом. Всегда при писчих принадлежностях – с остро заточенными карандашами в аксельбантах и планшетом с листами бумаги, он готов был моментально записать распоряжение и сделать все для того, чтобы оно было выполнено. Постепенно взял на себя обязанность следить за гардеробом начальства и регулярностью употребления им пищи. Это все было удобно и, в принципе, будто бы даже нормально…

Но тут случайно выяснилось еще одно – адъютант каждый раз дегустировал его еду на предмет яда.

Однажды Костя был так голоден, что, влекомый запахами еды, не стал заказывать ее в нумер, но прямо от входной двери свернул в ресторанный зал гостевого дома.

– Никак нельзя… простите, но подобное нежелательно, Константин Николаевич…

Еще через минуты уже в своих комнатах Константин тихо орал на Баташева, едва сдерживая голос:

– Не смейте более заниматься этой… чушью! Вздор, нелепица, чепуха всё! Вы не имеете подобного права, Петр Денисович! Я не давал вам такого права!

– Я сам взял его, Ваше высочество и уступать никому не намерен, – тихо отвечал мужчина, – можете устранить меня с должности, но и тогда заниматься этим будут, но кто-то другой. А это уже зря – полностью доверяю я только себе.

– Уйдите, – тихо попросил Костя.

На глаза наворачивались слезы – от бессилия, от глупости всего происходящего. И что ему делать с этим вот… с такой глупой, нелепой преданностью? Зачем, почему, откуда вообще это все?!

Ближе к декабрю случилось еще кое-что...

В один из дней он собрался на Малахов холм. Взобравшись по утлой лестнице на крышу башни, долго сидел там, устроившись меж зубьев парапета. Смотрел вдаль, изучал взглядом полностью готовый к работе сухой док… Постепенно воображение нарисовало ему стремительный абрис стройного парусника… но разум исправил прекрасную иллюзию и вот перед глазами уже окованный медью корпус парового фрегата, вооруженного стальными дальнобойными пушками… Максимилиан писал, что уже запущено строительство литейного завода, пока еще только стен. На закладку плавильных печей с Урала прибудет сам Аносов, принявший предложение возглавить будущее производство российской стали.

Еще Косте ясно виделся каменный мол, защищающий гавань. И разросшийся многократно, уже взобравшийся на холмы снежно-белый красавец-город, прикрытый от моря стенами могучих фортов, вооруженных стальными пушками…

Это его будущее, то, ради чего все задумано и затеяно.

Реальность же… верный Баташев сидел внизу, устроившийся у подножия башни и терпеливо ожидал его. А карман жгло письмо из Штутгарта от мужа Таис.

И все сказанное в нем было сказано правильно. Наверное, он всегда это знал, но смел надеяться… понимал умом, но совсем терял его рядом с ней. Кто-то сказал ему когда-то… память подводила – что больнее всего ударит по женщине. Пока это были просто слова, он мог позволить себе игнорировать их. Сейчас это стало реальностью – репутация Таис могла серьезно пострадать из-за него.

Имей он сейчас что-то предложить ей… но все будто один к одному – складывалось против них. Король, нелепая слежка, муж ее, взывающий к совести буквально по следам Барятинского… – то ли плакать хотелось, то ли горько посмеяться надо всем этим.

Неужели судьба существует? Иначе откуда все эти препоны… Но тогда она воистину немилосердна к нему.

Коляска, которую наняли от Графской пристани, вынырнула из-за сплетения бульварных ветвей и подъехала к гостевому дому. Вначале, как всегда, из нее вышел Константин, за ним шагнул Баташев…

Резкий толчок в спину совпал с грохотом выстрелов! Полуоткрытая им дверь опять захлопнулась, а сам Костя рухнул на камни мостовой, придавленный к ним тяжелым телом адъютанта.

Секунды было тихо… страшная, удушающая тишина, прерванная тяжелым хрипом над ухом. На шею хлынуло горячее, обжигающее – кровь?

Слышался топот, еще выстрелы, крики… Он пытался подняться, но Баташев вцепился в его одежду и не отпускал, продолжая держать. Хотя смысла в этом уже не было.

– Господин контр-адмирал, позвольте помочь… – его вызволили наконец и помогли встать.

– На вас кровь, вы ранены?!

– Не моя… благодарю – сам я в порядке, – шевельнул плечами Константин, тронул шею ладонью и взглянул на нее – кровь. Темная, начинающая густеть прямо на глазах. Склонившись к адъютанту, он осторожно перевернул его на спину, вызвав этим болезненный стон… жив!

– Держитесь, Петр Денисович, сейчас будет доктор, – быстро осматривал он тело Баташева на характер повреждений. Предплечье, локоть, и еще одна пуля вошла в плечо выше лопатки – все с левой стороны.

– Не смертельно… не должно быть смертельно, – бормотал он, зажимая особо кровящее попадание рукой, обернутой носовым платком.

– Я рад, – и Баташев обмяк, сомлев.

Подошедшие люди внесли его в вестибюль и уложили на банкетку. Длинные ноги свешивались с нее, высокий мужчина не умещался.

– Вместе с банкеткой несите к нему… кладите на кровать.

Доктор, осмотревший и перевязавший раненого, честно признался: – Ничего не могу обещать… но сразу скажу – руку придется отнять, локоть полностью раздроблен пулей. В остальном же… сделаю все возможное.

Теперь уже Костя не отходил от Баташева – до и после операции. Забыв о времени, работал сиделкой, санитаром – кем угодно… Делал холодные компрессы на лоб, когда поднялся жар, обтирал торс водой с уксусом, сквозь зубы посылая вдаль навязчивых помощников. Когда понял, что жар не спадает, отругал доктора… и велел хоть из-под земли достать местного травника, слухи о котором давно ходили в городе. Того привез через день Миша Дубельт – слава Богу и телеграфной связи между Севастополем и Симферополем, проложенной не так давно. Низенький седой дедок что-то бубнил на татарском, чем-то обкладывал культю и что-то вливал в рот больного.

Костя молился рядом, обещая все кары небесные и людские… уже понимая кому обязан очередным покушением, хотя стрелка и не взяли живым, подстрелив насмерть.

В этот раз это была просто месть и ничего более. Хорошо же – и он теперь будет просто мстить. Хотя нет... не только.

Когда Баташев пришел в себя и первый раз за несколько дней, с трудом подняв веки, слабо улыбнулся, Костя спрятал лицо в ладони и молча заплакал – просто устал. Устал бояться, что может потерять еще и этого человека.

Слабость эта была краткой – секунды, минуты? Встав, он оправил на себе одежду.

– Петр Денисович, угрозы вашей жизни более не существует. Теперь у вас нет левой руки до локтя и это прискорбно, но уверен – и без нее вы будете выглядеть блестяще. А еще… – улыбнулся ободряюще, – теперь дамы будут особенно к вам расположены. И еще одно – полагаю, что ранение не помешает вам оставаться полезным мне. Ожидаю вас на должности моего адъютанта. Сейчас мне уже пора, а вы слушайтесь во всем Галим-табиба… – низко поклонился Костя сидящему на коврике дедку, – Ислам осуждает магию как великий грех, но видимо вера в справедливость Аллаха прочно переплелось в мировоззрении этих людей с верой в духов и шаманов… Здесь был мой друг – Дубельт Михаил Леонтьевич, это он помог найти лекаря для вас и заодно просветил меня в том, что колдовство у татар, это не просто набор магических ритуалов… Магия сихров будто бы где-то на грани добра и зла, они могут быть одновременно и злыми, и добрыми, спасая людей. Галим-табиб из последних… или же это я сделал все, чтобы так случилось – как и вы сделали все для меня, прикрыв собой. Выздоравливайте. И помните – я жду вас.

Дав себе сутки на отдых, оделся в мундир, поел и отправился на службу. Постучавшись к Корнилову, попросил разрешения войти. Присел и улыбнулся, спокойно доложив:

– Владимир Алексеевич, сейчас затишье меж осенними и зимними штормами. Все еще затишье, которое вскоре завершится. До того мне нужно успеть… полагаю двух транспортов под охраной «Богатыря» будет достаточно. Транспорты следует грузить вооруженными под завязку абордажными и штурмовыми командами… до безопасного упора. «Богатырь» снарядить полным боекомплектом новых снарядом. Я иду на Одессу…

*** Справка: на самом деле изобретатель русской стали Аносов погиб в Омске в 1851 году, замерз под перевернувшимися санями, не оставив никому рецепта ее изготовления. Обухов продолжил его дело (методом тыка) и первая сталь была вылита только в 1864 году.

Глава 18

«Иду на Одессу?!»

Корнилов молчал, пытаясь прочесть ответы на спокойном лице человека, сидящего напротив.

Что он знал о нем? Казалось бы, уже достаточно. В том числе, что единственный недостаток этого юноши – его молодость. А чем она опасна, еще помнил по себе – когда сильно переоцениваешь свои возможности, увлекаешься, торопишься в суждениях и действиях. Взрослых людей даже в новых ситуациях выручает привычка, наличие похожих жизненных примеров. У молодых людей этой привычки часто ещё нет.

Кого другого он просто не стал бы дальше слушать, настолько нелепо прозвучало то, что услышал.

Но Романов пользовался сейчас преимуществом рождения, а он вынужден был считаться с этим. И его явно же провоцировали – такой… нагло-показательной безмятежностью при всей абсурдности сказанного. Терпеть подобное виделось уже настоящим издевательством, и мужчина терпеть не стал:

– Извольте объясниться, господин контр-адмирал! Не намерен строить предположения и угадывать по лицу. Что за… ересь я сейчас услыхал?

– Вы поверили и возмущены, – кивнул Константин, – а теперь предыстория моего решения… моего решения, Владимир Алексеевич, которое надеюсь станет и вашим, поскольку иного выхода я просто не вижу, хотя старательно строил под него фундамент – не сработало!

– Итак… – скрипнул зубами командующий флотом.

И Константин, как на духу, выложил всю эпопею с мышьяком. Об отравлении Ахтырцева и последующем… по факту собственноручном убийстве Юлии Михайловны Грейг, женщины. И рассказывал он об этом слишком ровно и безэмоционально, что скорее говорило об обратном. И вот тут Корнилов потерялся… Похоже, он совсем не зналэтого Романова. Собственное мироощущение не позволяло однозначно оценить подобный поступок. У него не просто слов – мыслей на этот счет не было!

Мужчина перевел взгляд на окно, за которым продолжался тихий пасмурный день. Тишина, почти штиль… затишье перед бурей.

– А сейчас – собственно… – продолжал Константин, – мой дед был убит, дядя убит, отца сумели прогнуть под себя. Будем здесь откровенны – разговор, предполагающий такой вывод, меж нами уже был. Ничего не могу сказать о цесаревиче… отец стал нуждаться в более серьезном отдыхе и будто бы даже оставляет Александра Николаевича по нескольку дней «на троне», скажем так – доверяет принимать решения, пускай они и не масштабны. Как Саша справляется, понятия не имею, но его слабые стороны хорошо всем известны, не так ли?

– Допустим, – насторожено согласился Корнилов, – но к чему вся эта преамбула?

– К тому, что ломать принялись уже меня, Владимир Алексеевич и яуже нахожу в себе последствия… Недостатки свои хорошо знаю, но ко всему последнее время стал слезлив и чрезвычайно подвержен лишним эмоциям: гневу, подозрительности. А еще в обстоятельствах, когда контроль над собой особенно необходим, я частично теряю его, становясь неспособным довериться кому-либо, что недопустимо для человека военного, – не выдержав напряжения разговора, Константин встал и отошел к окну. Стоя спиной к собеседнику, продолжил, и голос его звучал теперь тише и глуше:

– Вот вам пример: я не мог заставить себя отойти от Баташева ни на миг. Но самое страшное – получил только подтверждение тому, что полагаться следует лишь на себя. Если бы не услыхал когда-то краем уха… то никто и не стал бы искать этого... табиба и Петра Денисовича уже не стало бы. Кроме того, я более не могу позволить себе обычной человеческой потребности – стать счастливым. И не потому, что обязательства перед родом – это так или иначе преодолимо, но потому, что ужасно боюсь выявить эту свою слабость!

– Но они есть у всех… вы сейчас о женщине?

– Я изъясняюсь сумбурно – простите, – волнуясь, сильно потер Константин лоб: – Не всё могу… но скажу главное – незаметно, но неотвратимо я превращаюсь в отца. Теперь я очень хорошо понимаю его, просто отлично! Он так же никому не доверяет и сам… всё старается делать сам. И – не успевает! Теряет время, здоровье, возможности… что только на руку тем, на кого у него просто нет времени, чтобы с ними разобраться.

– Но – Одесса? – напомнил командующий.

– Независимо от того, кто стоит за покушениями – доподлинно знать этого я не могу, хотя и предполагаю… но это, скорее всего, все же не месть за мадам Грейг. Я много думал об этом в последние дни. Личная месть – слишком опасно и слишком мелко, когда на кону фигура моего масштаба… простите такую нескромность.

– Да что уж... – отмахнулся Корнилов.

– Видите ли… последнее время отец «отбился от рук», – хмыкнул Константин, – позволил себе «непослушание», скажем так. Это Указ об ужесточении наказания за растрату казенных денег. Я не особо жестил в нем, Владимир Алексеевич, даже смертная казнь там не предусмотрена, о чем уже сожалею. Высшей мерой только конфискация капиталов да лишение дворянской чести. Но и это вопиющий жест неповиновения – император позволил его себе, вдруг почувствовав поддержку. И это я, Владимир Алексеевич – в их глазах это я. Хотя все обстоит совсем не так – я поставил отца в условия выбора и выбрал он меня. А потому и устранить нужно меня, верно? Чтобы указать ему место.

Корнилов сделал несогласный жест – сомнительно мол... но поинтересовался:

– «Их» вы говорите… это кто-то уже известный?

– Нет. Нельзя сказать, что это происки одного злого гения, так как все длится гораздо дольше человеческой жизни. Не замысел это, но общая идея, Владимир Алексеевич – в который раз убеждаюсь! Единственная цель которой – внушить самодержцу понимание того, что единовластия не существует. И он всегда должен руководствоваться не столько интересами державы, столько интересами некой группки людей, смеющей ему диктовать. Не понял Павел Петрович, не внял этому внушению Александр Павлович, но понял и в итоге сломался отец, – прозвучало горько и слишком просто, наверное, для такого заявления:

– Не смею винить его в этом! Но нельзя человеку с настолько великой ответственностью иметь личные слабости. Его слабость, это мы – семья. Как тогда вообще длится до сих пор царский род – спросите вы? Да просто – там было мало любви или же ее глубоко прятали. Император Павел, к примеру, был равнодушен к жене и жесток к своим детям, как были жестоки и с ним. И до него также… уже как некая закономерность. Но вот отец безумно любит нас и всем это известно.

Корнилов согласно молчал. Что согласно, Константин, оглянувшись, понял по выражению лица и взгляду… продолжил уже спокойнее:

– Одесса ли это, либо давно уже Санкт-Петербург – не столь и важно. Но с Одессы все началось. И сейчас это, по сути своей, государство в государстве, чего быть никак не должно. России нужны деньги. Мне нужны деньги. Вы не представляете – сколько срочных прожектов! И везде нужен капитал, но его миллионами ворует Одесса… уже вполне легально по общему умолчанию.

– Но не вся ведь Одесса, Константин Николаевич?

– Я не собираюсь расстреливать или брать ее штурмом, если вы об этом, – усмехнулся Константин, – представьте только реакцию общества и заграницы в подобном случае. Даже сойди я с ума и то… вы бы не позволили! Но ведь поверили вначале – что я способен? После второго покушения, на взвинченных нервах, крайних эмоциях и пользуясь своим рождением.

– И каков тогда настоящий план?

– А план мой таков…

Через два дня в то время, как три колесных паро-фрегата окончательно проверялись на укомплектование всем необходимым для похода: углем, продовольствием, водой и боезапасом, в штабе Черноморского флота шло совещание.

– Приказом по флоту начальником экспедиции назначаю контр-адмирала Романова, – вещал Корнилов, – поход к Одессе агрессивной цели не имеет, но готовыми следует быть ко всему. В том числе применить при необходимости оружие. Принимать такое решение станет опять же контр-адмирал Романов. Прошу, Константин Николаевич – передаю вам все полномочия, – вручив приказ, пригласил он Константина и еще восьмерых присутствующих здесь офицеров к столу. Прижатая по краям пепельницей и парой книжных томов, там разместилась карта северной части Черного моря.

Константин обратился к офицерам:

– Цель похода – демонстрация русского флага, – усмехнулся он на удивленные взгляды, – Борис Федорович, я иду с вами, стало быть, уравнителем походного ордера станет «Варшава». Состояние моря позволяет использование паровой машины. Самым разумным полагаю составить в походе кильватерную колонну. Связь, как обычно – посредством сигнальных флагов и флажного семафора. В условиях плохой видимости посредством колокола, хотя переход не должен составить трудностей. Курс проложен, предлагаю ознакомиться… Замечания, вопросы?.. Тогда попрошу карту Одессы – будем смотреть порт и город.

Карту на столе быстро сменил, скатав в рулон и разложив следующую, адъютант Корнилова.

– Владимир Сергеевич, Даниил Аристархович… вы знаете Одессу сызмальства и часто бывали там в последние годы. Мы с вами продолжим в походе, после чего я должен знать ее не хуже вашего. Господа… – обратился он к остальным присутствующим, – в ориентировании по городу командиры штурмовых отрядов... – кивнул он двум офицерам, – обязаны будут прислушиваться к лейтенанту Иванчуку и капитану второго ранга Забеле. Но только в этом – в остальном решаю я. Предварительная задача по прибытию – встав на якорь, ожидать моих распоряжений, машины держать под парами. Последнее совещание, если сочту его необходимым, состоится на одесском рейде.

– Позвольте вопрос? – вызвался один из офицеров.

– Слушаю вас, господин капитан-лейтенант, – всем телом развернулся к нему Константин.

Невольно зябко поведя плечами, тот все же продолжил: – Генерал-губернатор Новороссии, граф Воронцов извещен о походе к Одессе?

– Нет. По попущению графа Воронцова как раз и случились причины, послужившие поводом к экспедиции. Михаил Семенович оказался не в состоянии совместить полноценное управление Новороссийским краем, Крымом и Бессарабией. Хотя сразу следовало предположить, что это невозможно в принципе. И хотя им сделано изрядно для процветания Одессы, процветание это во многом произошло за счет остальной России. Не умаляю прочих, многих заслуг графа, но и не считаю сейчас возможным инужным … отвлекать Михаила Семеновича в разгар его противостояния с Шамилем. Мы с вами будем иметь дело с военным губернатором Одессы Александром Ивановичем Казначеевым. Я достаточно полно ответил на ваш вопрос?

– Вполне достаточно. Полагаю… Одессу в будущем ждет отдельное управление? – предположил офицер.

– Решать не мне, но действительно – Бессарабии хотелось бы отдельного внимания. А теперь, собственно – о действиях штурмовых команд на суше... – после краткого разбора этих действий, ответив на некоторые вопросы, Константин коротко выдохнул и широко перекрестился: – Раз все прояснили… с Богом, господа?

– С Богом! – согласились, дружно крестясь, все остальные.

– Обед нижних чинов завершен, – взглянул контр-адмирал на показания брегета, – начинайте амбаркацию (*посадка войск на корабли с целью перевезти и выгрузить их в районе новой дислокации).

Вскоре, густо дымя углем, паро-фрегаты тихо прочапали на движителях к выходу из бухты и в достаточном удалении от берега выстроились в кильватерный строй. При неизменном состоянии моря переход должен был занять около двух суток.

Почти все это время, только с перерывами на еду и сон, в кают-кампании или продолжалось обсуждение сухопутной операции, или же сам Константин изучал карту города. Подставляя лицо легкому бризу, часто стоял на палубе, прикрыв глаза и просчитывая раз за разом свои действия, предварительно оговоренные с Корниловым. Обдумывал манеру поведения, строил фразы…

Странное состояние. Стоит человек вот так, не двигается, а внутри него – постепенно набирающий силу шторм… решительная и собранная готовность ко всему – даже к смерти. Полная отстраненность от всего, что не относится к нынешней цели – понял он себя наконец.

И подумалось вдруг – а что сказал бы обо всем этом Ахтырцев? Точно не смолчал бы, если не согласен. Однажды, в очередной раз услыхав слово «паровик» из уст начальства, заметил:

– В обиход давно уже введено слово «пароход» – русским офицером Рикордом, участником первого рейса первого российского парохода, построенного на базе баржи еще в пятнадцатом году. Так отчего тогда всегда так пренебрежительно – «паровик», Константин Николаевич?

Да потому, что привычка была – пренебрегать! Потому что влюблен был в белые паруса, а не угольные дымы. Не понимал неотвратимости прогресса и внутренне сопротивлялся ему.

Кто знает, что происходит там, за чертой?.. – наблюдал Костя низкое серое небо. Может смотрит он сейчас вон с той тучи... глядит разочаровано, молча осуждает. Баташев напротив – одобрял его во всем без исключения…

Одесса предстала взглядам моряков ровно через двое суток. Высокий обрыв к морю с кубиками зданий на нем, широкая подобно бульвару лестница, устремившаяся вниз к морю; молы, обнимающие собой морскую зону порто-франко; множество «купцов» на рейде…

– Свистать всех наверх! Из бухты – вон! (*Команда в момент отдачи якоря во избежание случайной травмы от сложенного кругами (бухтой) троса).

– Кормовой якорь отдать! – и глухо ударилось, рассекая воду, тяжелое кованное железо.

– Травить кормовой канат!.. – после недолгой паузы прозвучало следующее: – Отдать носовой якорь! Выбрать кормовой канат для постановки на два якоря! – звучало привычно уже, почти по-домашнему.

– Вывалить штормтрап и шпюпбалки за борт! Задействовать грузовые сейтали!.. – шла обычная работа по спуску шлюпок.

Когда первая отвалила от борта, в ней, кроме вооруженных матросов штурмовой команды, присутствовал ее командир и Константин. Как положено, при сабле, которая полагалась к парадному мундиру и с револьвером в поясной кобуре.

Дальше, когда на берегу собрался весь состав команд, действовали, как было задумано ранее – походным строем, безо всякой помпы поднялись в город по Потемкинской лестнице. Достигнув Екатерининской площади, свернули в конец Николаевского бульвара, куда указывала бронзовая рука герцога Ришелье. Только в этом году назначенный по протекции Воронцова на пост градоначальника Одессы Казначеев еще не успел обзавестись своей резиденцией и пользовался для этого с согласия отсутствующего хозяина Воронцовским дворцом.

Костя знал этого человека. Недолго и не коротко – участник сражения при Бородино и бывший полковник, до своего назначения в Одессу Александр Иванович успел побывать Таврическим губернатором и не только…. Великому князю был в свое время представлен в качестве предводителя дворянства Таврической губернии. Мелькал потом иногда на балах и прочих городских мероприятиях.

Особо интересен Константину он стал только недавно и вот что он уже знал об этом человеке – тайный советник Казначеев никогда не страдал страстью личного обогащения. К шестидесяти годам располагал крохотными родовыми имениями в Тверской и Рязанской губерниях, где имелось всего 150 душ крестьян, в Крыму вместе с женой княгиней Волконской владел виноградниками – в Судакской долине и Ялтинском уезде. Кроме того, обожал детей и становился крестным всем, за кого только просили.

Всё это вместе давало надежду найти в Казначееве союзника.

Воронцовский дворец представлял собой целую барскую усадьбу и был построен на самом северном краю приморского холма, где когда-то стояла татарская крепость Хаджибей. Здание Константину понравилось, поскольку было полностью в стиле ампирного Петербурга. Особо впечатлили оранжерея, окруженная вверху оббегающей галереей, вся завитая плющами и… еще чем-то зеленым. И фонтан, и красочная чугунная решетка…

Огороженный ею, перед дворцом раскинулся сад, спускающийся с обрыва к морю. Здесь адмирал и приказал расположиться отрядам – временно, до особого распоряжения.

Сопровождаемый хозяином к библиотеке (она же кабинет), не особо трудился рассматривать интерьеры парадных комнат первого этажа – все было знакомо: вычурно, богато, помпезно.

Уже на месте мужчины наскоро обновили знакомство, в том числе бокалами шампанского.

Затем по просьбе гостя градоначальник отправил посыльных к самым влиятельным коммерсантам Одессы еврейского происхождения. Приглашение было устным из-за срочности. Эти люди приглашались во дворец к шести часам, то есть – через два часа, что давало время Константину полностью ввести в курс дела самого Казначеева. Его миссия уже почти и не составляла тайны – все и так должно было открыться вот-вот, а мнение опытного, пожившего уже человека могло оказаться полезным.

Тот не отказался оказать всяческую поддержку, усомнившись в единственном:

– А стоит ли рушить? Режим порто-франко показал себя действительно выгодным – беспошлинная торговля привлекает заморских купцов ценами и тем, что здесь не существует таможенных задержек.

Отодвинув легкий тюль, Константин выглянул в окно... сняв шинельные скатки – все еще стояли довольно теплые погоды, команды расположились на садовой траве. Но об этом после – сейчас требовалось не упустить мысль... сравнить разные мнения о таможенном режиме, введенном в Одессе еще в девятнадцатом году.

– Уже вижу здесь противоречие… но продолжайте – кроме беспошлинного ввоза и вывоза товаров, что еще дает порто-франко?

– Разрешается беспрепятственно выгружать и хранить товары, переупаковывать и перерабатывать их без пошлины, пока они не вывозятся внутрь России… таким образом в Одессе хорошо развита мелкая промышленность.

Константин усмехнулся – все так… но разговор продолжил:

– То есть, мы добровольно лишились колоссального дохода от пошлин и налогов. Кроме того, не существует гарантий, что товары не являются контрабандой – ввоз ведь почти нелегален. Далее… промышленность Одессы сама легко избегает налогов, поскольку существует неучтенность товаров.

– Отчего же сразу – неучтенность? – Казначеев протер носовым платком залысины, растерянно глядя на гостя.

Константину вдруг стало жаль его – даже не месяцы, только недели человек в должности. Вполне мог и не знать всего этого, но предположить-то мог? Всё ведь на виду! Хотя – возраст… градоначальник выглядел гораздо старше своих шестидесяти.

Раздражение в себе адмирал подавил, постаравшись смягчить тон и голос.

– Скорость досмотра и его качество вещи несовместимые в принципе, Александр Иванович. А раз вы утверждаете, что поток товаров плотен… это означает только одно – чрезвычайную перегруженность таможни. Полагаю, что многие товары идут и вовсе без досмотра… и какое же раздолье здесь для нечестных таможенников!

– Но существует установленная отчетность!

– И кто именно проверяет ее подлинность? Как часто? Выборочно или это принятый порядок? Не трудитесь – я понимаю, что всё знать вы еще не можете – попросту не успели.

– Верно, но в ваших устах звучит как-то… слишком уж удручающе, – вздохнул мужчина.

– Боюсь, что так все оно и есть. Кроме того, полагаю... – задумался Константин, – такое послабление для одесских промышленников создает неравные условия для остальных, подрывая таким образом честную конкуренцию.

– А вот здесь примите мое самое глубокое уважение – быстро схватили: попросту не хватает земли, и коммерсанты Одессы разделились на две большие группы – те, чьи конторы, производства и склады находятся в черте порто-франко, и те, кто вынуждены работать вне этой черты, а значит закладывать в расходы уплату пошлины. За землю ведутся кровавые войны, каждый аршин здесь «золотой».