Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 260 (всего у книги 348 страниц)

Глава 35

Если ранее Шонурова только раздражала и мешала, являясь мелкой неприятностью на фоне проблем действительно важных, то сейчас император понял вдруг, что чувствует к ней что-то болезненно знакомое. Отсюда и бранные слова, которые считал непозволительным употреблять даже наедине с самим собой. Но только не сейчас… когда понял, что ненавидит. Той самой бессильной ненавистью, что и семью Грейг когда-то.

Понял и внутренне поежился, вспоминая и сравнивая – тогда это было трудно чрезвычайно, изматывало душу и терзало нервы. Принимать ненавистного человека у себя… говорить с ним, глядя в глаза и понимая, что о ненависти твоей знают и возможно забавляются ею… крестить детей своих врагов…

Но вот адмирал ушел – сам, жена его умерла мучительной смертью, таким образом будучи наказана за двоих. Дети частично поражены в правах, капиталы конфискованы. Но стало ли от этого легче? Нет. Навалилось другое – вина перед Богом за вверенное ему отечество, перед сыном за то, что нечаянно допустил его пройти через все это. Дал в свою очередь вкусить от страшного, уродующего душу чувства.

Прожить такое еще раз, расходуя себя на ненависть к Шонуровой, Николай точно не хотел.

С прошлого года его духовником, как и всех мужчин царской семьи, стал некий Бажанов. В разговоре император обращался к нему по имени-отчеству – Василий Борисович. И только на исповеди по правилу:

– Отец Василий, я опять болен ненавистью, хотя понимаю – не так женщина, как виноваты обстоятельства. И все-таки из-за нее мой сын несчастен, а этого простить ей я не могу.

Известный богослов и толкователь книжно-религиозных премудростей, Бажанов наизусть знал сотни изречений, которыми и осыпал кающегося императора. Запало в память одно: попытайся понять сына.

Будто он не пытался.

Костя вместе с Баташевым и его помощником нижним чином выехали на Кавказ. Само собой, негласно их сопровождали люди Орлова – до самого Новороссийска, бывшего Суджук-Кале, когда-то центра турецкой работорговли на Кавказе. В городе паломники встретились с капитаном I ранга Истоминым Владимиром Ивановичем. Николай хорошо знал этого человека. Когда-то именно он командовал пароходом «Северная звезда», на котором император с женой совершили ознакомительное плавание по портам Черного моря. Тогда карьера Истомина и получила взлет.

Орлов докладывал далее…

Между мужчинами случился разговор в местной ресторации, и Константин Николаевич что-то офицеру передал. Еда на столе была постной, как и в течение всего пути до Новороссийска. А вот дальше наблюдение за Великим князем стало невозможно – переночевав в гостевом доме, утром он и Баташев взяли дорожное благословение у священника в местном храме, исповедовались, очищая душу перед дорогой. Затем сделали закупку продовольствия, приобрели простую темную одежду. Еще через день оставили нижнего чина в распоряжении Истомина, получили от того на руки подорожную, судя по всему… затем сели на испанское торговое судно. Скорее всего, места на нем они получили при посредничестве того же Истомина, так как сами в порту не были, ни с кем там не виделись и не разговаривали. И всё на этом.

– Нельзя же так! – злился император, – следовало найти и себе место на том судне!

– Не вышло. Да и что бы это дало, Ваше величество? – расстроенно сокрушался и себе Орлов, – все одно донесения от филёра стали бы невозможны. Константин Николаевич разумен, с местным офицером явно же советовался.

– Что тот говорит?

– Филёру? – удивился Орлов, – с вопросами даже не подходили. Разглашать дела Великого князя посторонним лицам Истомин не посмел бы.

А дальше отец просто ждал.

Вздрагивал… а когда немного обвык, просто настораживался, услышав в приемной громкий разговор или спешные шаги. Сердце замирало, потом неслось вскачь, разбивая изнутри грудину… успокаивалось, как только он считывал выражение лица очередного посетителя – не то, не о том… Пытка ожиданием продолжалась. Самое страшное – он не знал сроков возвращения Константина.

Зарылся с головой в дела, стараясь отвлечься. Благо их, как всегда, хватало. Часто бывал в Петергофе, но долго там не задерживался, а в сентябре уже и Двор, как и всегда, вернулся в Зимний. Он больше не посещал Нелидову. Не из-за слов сына – тут было другое. Сейчас все, что не являлось работой, чувствовалось преступным по отношению к Косте. Тот вершил где-то там духовный труд, может подвергаясь опасностям… отец трудился вместе с ним здесь. Развлечения, увеселения, телесные радости… даже семейных ужинов Николай избегал – где-то там сын держал строгий пост.

Из Севастополя также приходили вести. Загорянский в матросском чине трудился на верфи, на строительстве парохода, который по готовности планировали раньше сдать под его командование. Жена каждый день носила ему обеды на верфь.

– Так принято? – сухо поинтересовался он у Орлова.

– Да, Ваше величество – матроскам разрешено приносить в обеденный час еду мужьям, затем они…

– Дальше!

– Первые дни Загорянская добиралась водой на шлюпке с брига «Меркурий», предоставленной ей неким младшим флагманом 2-й практической эскадры Павлом Нахимовым. Затем к дому Загорянских прибыл обоз… с ее приданым по всей видимости. В том числе там был большой пес и жеребец с кобылой, оба вороной масти. Жеребец в белых чулках. Английские полукровки – гунтеры… подарок отчима Загорянской. Содержатся за плату в конюшне татарского эскадрона. К половине второго дня оседланного жеребца доставляют к дому, что снимают Загорянские и она добирается к сухому доку верхами.

– А что же – шлюпка? – усмехнулся Николай. Очевидно же, что история все та же – всяческая поддержка флотскими опальной семьи.

– Эскадра в свою очередь занялась патрулированием против пиратов, а также подвозом припасов войскам Воронцова.

– Что еще?

Орлов чуть замялся…

– Загорянская оформила патент на флот – пользование без выплат подателю патента. Речь идет об… – заглянул он в текст донесения, – «рабочие перчатки для нижних чинов, предназначенные для защиты рук при строительных работах». Изготавливаются из парусины особым кроем – в виде рукавицы с отдельно вшитым указательным пальцем. Полагаю… супруг Загорянской, руки коего были непривычны к тяжелым работам…

– Такой вывод напрашивается, – встал и стал ходить по кабинету император, – разве ранее такого рода дополнительная рабочая одежда была востребована? Хотя те, кто часто ходят шлюпочным ходом, должно быть, руки натирают изрядно.

– Шлюпочная команда ладонью забивает гвозди, Ваше величество. Речь видимо именно о строительных работах. В пригороде Севастополя уже шьют такие перчатки вручную и стоимость их ничтожна. Десять работниц получают жалование напрямую от флота.

Николай звякнул колокольчиком, вызывая адъютанта. Когда тот вошел, придерживая планшет и держа в пальцах остро заточенный карандаш на аксельбанте, скомандовал:

– Высочайшим приказом на основании мнения… пускай будет – Адмиралтейств-Совета, ввести дополнительную рабочую одежду для нижних чинов, комплектующих строительные подразделения, «ведущие землечерпальные машины Морского ведомства и мусорные при них лодки», а именно – специальные перчатки образца… предоставьте вид с описанием, Алексей Федорович. Перчатки могут выдаваться со складов в начале кампании, а по ее окончании – возвращаться на хранение. Ступайте, готовьте приказ.

Сумрачно взглянув на Орлова, император вернулся за стол, поискал в бумагах.

– Так называемый «tetanus» – последующее после пореза либо укола остолбенение тела с жестокими судорогами. Смертельный исход. Здесь статистический доклад – в основном всё последствия травмирования рук при грязных работах, – с досадой потер мужчина ранние залысины. Стесняясь их, он долго носил парик. Но как-то, получив известие о рождении внучки, прямо перед строем кадетов сорвал его с головы и, поддав ногой, крикнул:

– Прочь его, теперь я дед!

Тогда он так чувствовал – разудало, что ли? Сейчас же будто чего-то не хватало… может уверенности в своей правоте, а не чужих волос на голове?

– Так что там еще с Шонуровой?

– С согласия адмирала Корнилова ею организовано Женское патриотическое общество Севастополя. Жены офицеров руководят переустройством местного госпиталя, а также родильного дома, приводя их состояние к нормам, принятым в Европах. И еще общий матросский котел… готовятся предложения по совершенствованию его содержимого без удорожания оного.

– И что там за нормы в Европах?

– Прикажу доложить следующий раз все в точности.

– Это все? Ступай тогда, Алексей Федорович, – отпустил император Орлова.

Взял было лист и перо, даже макнул его в чернила… и оставил, как есть, решив с мыслью переспать.

Следующим утром из Департамента герольдии правительствующего Сената к императору был вызван герольдмейстер Булычев. Геральдикой и сам император увлекался и работу этого человека отмечал. На этот департамент были в том числе возложены задачи по учёту дворянского сословия, его сословных прав и привилегий.

– Иван Демидович, вспоминайте – княжеский род Шонуровых-Козельских.

– Насколько позволяет память, Ваше императорское величество… он не так давно возвращен фамилии Шонуровых через женскую линию?

– Прекрасно. Род древний, со многими заслугами перед Россией. Полагаю, все дети той, что осталась единственной носительницей крови, должны этот титул носить, дабы не затерялся он снова в веках, – выдал император непререкаемым тоном.

– Девицы также, – понял герольдмейстер, – во времена правления Павла Петровича уже получила распространение такая практика – передачи угасших в мужском колене дворянских фамилий другому роду по женской линии. Но в случае замужества к фамилии Шонуровых-Козельских должна быть прибавлена фамилия мужа, а это уже иная ветвь. К примеру, в 1801 году фамилия генерал-фельдмаршала князя Репнина была передана его внуку – сыну дочери, вышедшей замуж за одного из князей Волконских и…

– Прекрасный пример. Действуйте, Иван Демидович. Только составьте документ со вкусом и знанием дела, к работе Герольдии у меня есть претензии. Ступайте, а ко мне, уходя, позовите адъютанта, – отпустил император Булычева.

Тот учтиво поклонился и прикрыл за собой дверь…

Какие-то минуты мужчина смотрел на адъютанта, то ли раздумывая, то ли все же решаясь… Волков ждал. Он всегда и всячески демонстрировал свою готовность служить и действовать, одним только своим сосредоточенным видом создавая рабочую обстановку. Вот и сейчас готов был записывать, смотрел внимательно и цепко.

Что делалось в собственной душе, Николай прекрасно понимал – там крепко прижилась тревога за Костю. Это она не давала покоя, лишая аппетита и сна. Всегда он был авторитетом для сына, высшим эталоном правителя и отца также. Все изменилось с появлением Шонуровой и простить ей такое было крайне трудно. Пускай вина ее лишь косвенна, но ребенок его изменился разительно и ведь не сказать, что в худшую сторону, но он несчастен. И с ней счастливым полностью не был бы – вот в чем дело.

Будь его отношение к этой женщине более легким, замешанным только на страсти – и пускай бы… но, зная Костю, все завершилось бы венчанием. А такого допустить было нельзя, европейские законы этого времени строго регламентировали условия вступления монархов и членов их семей в браки.

И не так сама чистота крови играла здесь роль, как все те же проклятые условности и приличия – усмехнулся император.

Существовала вероятность того, что сам он Романовым не является. Только смутные свидетельства, но… как известно, неопределенности Николай не терпел, потому и постарался выяснить истину. И похоже было на правду – узнав, что отец ей изменяет, мать сама пустилась во все тяжкие. Потом, выяснив, что отношения отца и его фаворитки носили платонический характер и даже сдружившись с последней, изменять отцу она не перестала. И не хотелось бы верить… но говорят – уже с младенчества он сильно отличался от старших братьев и голосом, и быстрым ростом. Кроме того, существовала копия письма якобы отца к Федору Растопчину, где Павел писал, что давно «покончил все общее в жизни» с императрицей и признаёт своими лишь троих старших детей – Александра, Константина и дочь Александру. Отцом же остальных детей, включая Николая и Михаила, он, по его словам, считает камер-фурьера Даниила Бабкина – ничем кстати не примечательную, незначимую личность. Павел утверждал, что даже составил манифест о признании этих сыновей незаконнорождёнными, но Безбородко уговорил его не предавать документ огласке. Подобное поставило бы под сомнение законность происхождения всех их детей. Так что упорные слухи о его происхождении ходили и продолжают ходить, пускай копия письма и признана фальшивкой.

Но вот, когда отца убили, мать долго отказывалась приносить присягу сыну Александру и требовала власти себе. В дальнейшем же приложила все силы к тому, чтобы отстранить от царствования второго сына – Константина, несомненного сына Павла, и доставить престол ему – Николаю.

И, казалось бы – пускай говорят. Об отце также говорили, что тот рожден якобы от Сергея Салтыкова. И пускай бы… если бы не собственное портретное сходство с Бабкиным и непохожесть на законного отца, в то время как старшим детям свои черты тот передал.

Для Николая это ничего не значило – условности соблюдены, на бумаге он и дети его Романовы, а возможно так и есть. Но только изучив эту… пускай будет – легенду, трудиться он стал еще яростнее, доказывая себе в первую очередь, что находится на своем месте. Не так важна кровь, как понимание, что ты рожден в семье, где нет ничего личного – все, каждый твой шаг является частью державной политики, и вся жизнь твоя должна быть сложена на алтарь державы.

Но юности свойственны порывы, с опытом Костя обязательно поймет, что прав был отец, сейчас же он еще живет чувствами, а до недавних пор и надеждами. Люди вообще склонны обманывать себя. И чаще всего самообман, это способ избежать боли.

Сын изменился. В том числе стал жесток сам не понимая того. Об его отъезде не знал никто из семьи, только он – отец. И он сейчас выживал, не жил. Среди работы замирал вдруг, стараясь представить, где сейчас Костя, как он там? Здоров ли, сыт, в безопасности? Хотя какой там… В какой ад нечаянно, а скорее наказывая так, погрузил отца, Костя узнает только сам став отцом. Настоящим, который дал имя и принял на руки после повитухи. Смотрел, любовался, растил, учил жить…

А содеянное все-таки пришлось исправлять.

– Петр Николаевич, готовьте приказ по Черноморскому флоту, – диктовал он в полный голос адъютанту, – запустить через Морское министерство и впредь, в начале каждого месяца назначать новый. А именно – матрос 1 статьи Загорянский Сергей Фадеевич поднимается в звании до унтер-офицера... пускай – строевого направления. Согласно следующему званию и оклад. И так далее – звание повышать вплоть до разжалованного, но поэтапно. Таким образом со временем восстановить и в занимаемой ранее должности.

Прикинув в уме, Волков доложил:

– Если поэтапно, то полное восстановление займет полгода.

– Пускай так и будет.

Отпустив адъютанта, Николай присел за стол и замер, пытаясь понять, что чувствует.

Идти на уступки даже сыну было ужасно трудно.

Давно уже привык считать свой авторитет непререкаемым и даже в шутку… в коей, как известно, есть лишь доля шутки – однажды он вышел на плац с одной не застегнутой пуговицей. Адъютант деликатно доложил о недосмотре. А он ответил громко, чтобы слышал весь полк:

– Я одет по форме. Это полк одет не по форме.

И весь полк расстегнул одну пуговицу. Юмор с готовностью поддержали и приняли, что свидетельствовало об одобрении и авторитетности. Но дело в том, что признать себя виновным он просто не мог. Не умел, вот и схохмил. И сейчас было нелегко, но он делал это для сына.

Вместе с такими шагами, казалось бы, должными только усугубить отношение к Шонуровой, странное дело – ненависть к ней уходила. Воспринималась, как что-то не столь и важное уже. Важным стало ожидание, и вот оно было тяжким.

В октябре доложился о возвращении из Вологды барон Николаи. Рекрутский набор был закончен. В связи с сокращением срока службы с двадцати пяти до десяти лет, причем поэтапного относительно разных возрастов, он был усложнен. Но, как и планировал Константин, такой подход только за год уже вывел из крепостной зависимости более пятидесяти тысяч мужчин.

Выслушав доклад о сложностях, впрочем, уже преодоленных, император вдруг спросил – почти неожиданно даже для себя:

– Леонтий Павлович, так чем же необычна Таисия Загорянская?

– Необычна? – потерялся вначале, но потом ответил флигель-адъютант со всей искренностью, пусть и слегка порозовев:

– Возможно – ресницы? Она имеет привычку прикрывать глаза, когда сильно чувствует… чтобы лучше осознать ощущения? Это… трогательно и чрезвычайно… мило? И, казалось бы, легко представить ее – такую, на своей подушке, но нет. И поведение, и личность ее не предполагают к такому, но вызывают уважение. В ней совершенно нет игривости или желания обольстить. Лишь искренность. Да – искренность, прямота и открытость личности – это и есть ее особенность. Отсюда и настолько огромное влияние… той ночью – после ее пения, пожалуй, было зачато немало детей в Севастополе, – светло улыбался барон, – и зачаты они были в нежности, поскольку именно к ней взывала она в своей песне от имени всех, казалось бы, женщин мира. Таисия Алексеевна прежде всего хороший человек.

– Благодарю вас, господин капитан, можете быть свободны. Вы помогли мне, – задумчиво заключил император.

И сел за письмо. Хотя ненависть будто и ушла, но оставалось внутреннее неприятие этой женщины. И, наверное, оно навсегда – слишком много неприятностей на нее завязано. Но узнать ее лучше, чтобы понять сына… а возможно и окончательно примириться в душе, наверное, следовало. Вот только тон он сразу принял ироничный, не в состоянии уважительно вывести на бумаге женское имя-отчество:

«Фрау Таис! Ваши старания принести пользу флоту замечены и только створятся с Нашими желаниями сделать ему лучше. Но то, что на прямой вопрос вы не ответили правдиво, не дает Нам полностью примириться с вашим поведением. Постарайтесь впредь помнить Нашу милость к вашей семье, как она есть»

Не поставив подписи, письмо он отправил.

К слову, теперь новости на юго-запад и юг империи доходили значительно быстрее – от столицы до Киева и не только уже протянуто было телеграфное сообщение. Почтовое также обещало ускориться – ускоренно строилась железная дорога от Одессы и Симферополя, но пока только до города Балты – с Киевом трудности состояли в отсутствии надежного моста через Днепр. Пока же приходилось ждать… и почему-то ожидание ответа от «фрау Таис», было едва ли не таким же сильным, как от сына. Но что-то подсказывало ему, что таким образом Костя даже не наказывает его – не давая о себе знать. Скорее, просто не способен заставить себя писать, испытав острое разочарование в отце.

Ответ от фрау Таис пришел ближе к Рождеству.

Император едва дождался окончания совещания и когда вскрыл наконец пакет и вчитался в строки, написанные не самым каллиграфичным почерком… не поверил вначале своим глазам:

«Николай Павлович… ваше офицерство сетует на бедность, а порой и откровенно нищенствует, с горечью признавая это вслух…»

Письмо было написано против всяких правил и протокола, без выражения должного уважения, но вспомнилось вдруг – «настаивая на подобном извращении, вы бесконечно разочаруете меня, Николай Павлович, позвольте и дальше уважать в вас человека и правителя». Он не позволил, так что уж? – усмехнулся.

И что теперь с ней делать?

Опять наказать? Но еще одно вспомнилось – «исправлять женщину, только ее портить», что странным образом опять вызвало улыбку, пускай и кривую. Шонурова была донельзя странной, можно сказать – странной необъяснимо. Настолько странной, что возникали вопросы.

Чтобы не наворотить дел опять, император снова говорил со своим духовником.

– … и утверждала, что якобы это она, а не медицинское сообщество Вюртемберга и наша Церковь, нашла рецепт борьбы с холерой.

Бажанов молчал, глядя куда-то в сторону. Вздохнул и прямо взглянул в глаза духовному сыну, не привлекая более к разговору всевозможные изречения и говоря уже только по делу. Густые брови его хмурились и кустились, бородка шевелилась синхронно с речью.

– Базаров Иван Иванович, духовник Ольги Николаевны… это он привез рецепт борьбы с холерой и утверждал, что она есть продукт изысканий тамошних медиков – как вы и утверждаете, Николай Павлович. Но мы ведь проверили – как иначе… пускай и потом, по прошествии времени. И отец Иоанн вынужден был открыться, а именно – Таисия Гогенлоэ-Ингельфинген своим умом пришла к искомому результату. Ждем сейчас возвращения экспедиции Невельского с Аляски. Будто бы там золотые залежи, а ей в том были видения.

– И вы так просто говорите о таком? – поразился Николай.

– Отчего же – просто? С радостью ждем. Первое озарение этой женщины принесло плоды, бесценные для России и остального люда. Стало быть, не от лукавого оно? Такое бывало, что свидетельствуют люди, отдаленные от церкви. Даже дети. Важно отделить зерна от плевел и если на выходе имеем откровенную пользу, то отчего – нет? Озарения могут прекратиться в любой момент. Или же нет. Мы наблюдаем за Таисией Загорянской… приглядываем, скажу так.

– С целью?

– Сохранить – а как иначе? То, что семья их преодолевает сейчас испытания, очевидно также промысел божий. Будьте спокойны, Святая церковь имеет намерение хранить жизнь пророчицы, видимо на нее не влияя.

– А все ли пророчества ее следует знать Святой церкви? Настоящее гласит о необходимости улучшить обеспечение флота и российской армии.

– Светское дело, не наша епархия, как говорится, – усмехнулся священник, – решайте государственно, как и прочее, что возможно последует. Главное, чтобы пророчества не стали губительны православному духу и жизням человеческим. Ну и интересам трона, само собой.

Прошли Рождественские праздники, стояла зима – особенно холодная в этом году. К январю император уже знал обходными путями, что Костя жив и здоров, сейчас на Афоне, намерений принять постриг не имеет. В душе слегка улеглось.

А еще он сделал приблизительные расчеты. И действительно – прими он решение помочь Австрии и траты вылились бы как раз в те самые почти пятьдесят миллионов золотых рублей.

Вызвав к себе для разговора Штиглица, приказал накрыть в кабинете поздний обед. Даже отошел от собственных привычек, указав, что стол должен быть пускай и не изобильным, но достаточно изысканным.

Штиглиц явился вовремя – молод, серьезен, красив собой.

Во время обеда разговоры велись незначительные, оба с аппетитом поели отварной морской рыбы под ароматным соусом с гарниром из запеченного картофеля, выпили по бокалу белого вина и отведали сладкого пирога с копорским чаем.

Дождавшись, когда гость насытится, император отложил наконец салфетку. Мужчины перешли в кресла и устроились в них, обсуждая суровости погоды, пока ливрейный лакей быстро убирал стол. Склонившись в поклоне, он наконец удалился совсем, и собеседники взглянули друг на друга.

Когда-то, похоронив отца, наследник деловой империи первым делом хотел отказаться от звания придворного банкира. Но ему передали «милостивое настояние императора, с сожалением представлявшего себе возможное прекращение дел столь знаменитого дома». И ни разу после того Николай не пожалел о своем решении.

За окнами медленно опускались сумерки… как и положено, уютно окрашивая все в комнате в вечерние тона. Хозяин сам разжег в камине огонь еще до прихода гостя и сейчас пламя ровно гудело, уходя в дымоход.

– В каком состоянии находятся твои отношения с семьей, Александр Людвигович? – негромко поинтересовался он.

– В самых мирных, раз я их содержу, Николай Павлович, – Штиглиц, как и всегда, перешел наедине на обращение по имени-отчеству.

– Ты являешься председателем Биржевого комитета и руководишь банком, вашими с отцом стараниями превратившегося в один из ключевых финансовых институтов империи. Но у меня имеются планы… сам знаешь – из Вронченко министр финансов никакой. Намереваюсь дать ему утешительный титул и с должности удалить. Что скажешь?

– Видите ли, у меня планы, – сразу понял тот посыл, – а именно – хотел бы участвовать в финансировании железной дороги между столицей и Москвой. Есть и еще ряд прожектов, которые потребуют неотложного внимания.

– Вы всегда инвестировали лишь в российские активы. Отчего так?

– «Отец мой и я нажили все состояние в России. Если она окажется несостоятельной, то и я готов потерять с ней вместе всё своё состояние», – просто объяснил свою позицию банкир.

– Благодарю и опять же – с сожалением представляю кого-то еще, кроме тебя на посту Министра финансов Российской империи. Подумай… до завтра хотя бы, а сейчас мне нужен совет…

Выслушав императора, Штиглиц задумался, но потом ответил прямо:

– Полагаю, следует предварительно изучить финансовую суть вопроса, но что касаемо политической его стороны – всегда был и буду за укрепление интересов России, а значит и ее боевой способности.

– Решено, – протянул ему руку император, – надеюсь, такие обеды хотя бы раз в неделю станут нашей общей привычкой. Или нет? – улыбнулся, – а то вчера адмирал Лазарев отказался от предложения остаться на обед, сославшись на срочные дела. Меня только и стало сказать Орлову – есть оказывается в России человек, который не захотел со мной отобедать.

– Михаил Петрович, он таков, – смеялся Штиглиц.

Костя в порядке, Штиглиц согласится, конечно – тянуть на себе, кроме прочего, еще и Министерство финансов император устал. А этому человеку верил безоговорочно, чему немало поспособствовала ситуация с мадам Грейг. Оказалось, и подобное сближает.

В хорошем настроении он пригласил на морозную прогулку Александру Федоровну, немало ее этим удивив. Оставив разрумянившуюся отдыхать в покоях, сам продолжил работать…

Костя вернулся в середине марта, когда на пороге столицы уже стояла весна – звонкая, с веселой капелью и ручьями вдоль мостовых.

Похудевший и совсем утративший юношеский облик, перед отцом стоял взрослый мужчина. В глазах и на лице его не было тоски – как ни искал ее отец, опасаясь увидеть – только радость встречи. Когда первая суета улеглась и сумбурные разговоры стали упорядоченнее, отец увлек его туда, где услышать их не могли. Разговора о Загорянском он не опасался – к этому времени тот был полностью восстановлен в звании и должности, пускай и ушло на это полгода. Но совсем спустить ему проступок, значило потерять лицо.

– Что ты решил, Костя?

– Оставить тебя не смог, вернулся – видишь сам.

– С кем у тебя был разговор на Афоне? Что тебе сказали? – все допытывался отец.

– Там нам дали покой, – качнул сын головой, – все, к чему пришел, я пришел сам. Политика внешняя дело такое… но здесь, у себя я хотел бы честности, насколько это возможно – Саша напишет отречение. Если только вы с ним не передумали.

– Нет, я подготовлю указ. Что еще? Это ведь не все, я вижу.

Сняв перчатки, сын протянул к отцу покрытые мозолями ладони.

– Жили мы там просто и неплохо жили. В какой-то миг я даже решил, что горная тишина и море, леса эти глухие вокруг только и ждали меня. И дождались. Я почти решился. И возвращаться далеко… невыносимо было возвращаться. Только ночью однажды проснулся – шел дождь… и понял, что не могу разочаровать ее. Она ведь будет разочарована. Уверена, что опасность крымской войны существует, а я струсил. Да и столько планов… Только мне нужна женщина, отец, а значит жена, – прозвучало неожиданно, заставив отца замереть и вглядеться в лицо сына, разыскивая там отчаяние… или безысходность? Но нет – не было…

– Ни с кем я не говорил, только краткие наставления после исповеди – все, как обычно. Но «блудная страсть – темная безлунная ночь, она давит своей тяжестью душу, погружает в беспросветный мрак нечистоты. В освященном браке же плоть следует за душой» – это из проповеди, – спокойно доносил отцу сын, – только девица должна быть умна… остальное желательно, но не так важно. Подбери, я потом взгляну. Решим вместе.

– Сын, не так давно Ольга…

– А вот в прощении я духовных высот не достиг, прости, – скрипнул тот зубами, – Ольга что?.. желает приехать? Значит на это время удалюсь я… да хотя бы инспектировать архангельский порт.

– Тогда еще одно, только не знаю – стоило ли? Есть художник, Костя… – тяжело давались отцу слова, – у него плохое здоровье и прошлой осенью он убыл на Мадейру. По моей просьбе ехал через Крым и написал там несколько портретов, в основном детских. Но только наброски, так как спешил. И вот спустя почти полгода они здесь. Мальчик и девочка. Твои. Я сделал это зря?

Константин выпрямился в кресле, жадно блеснув глазами.

– Я не собирался забывать их или упускать из виду.

– А заботиться, как ты хотел?

– Не явно. Возможно позже, в карьере или по необходимости. Сейчас это было бы оскорбительно для Сергея. Ты ведь все исправил?

– Да. Портреты здесь, – подошел он к легкому покрывалу, прикрывшему полотна.

– Ну же – открывай, – кивнул с нетерпеливой улыбкой Константин.

Коротко выдохнув, отец сдернул покрывало…