Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Я понимаю его нетерпение, но не буду предпринимать ничего подобного до тех пор, пока сохраняется шанс решить этот вопрос без особого кровопролития, ибо мятежники, кто по одному, кто мелкими группами, стремятся без оружия покинуть территорию вокзала, чтобы затеряться на просторах столицы. Их, конечно, сразу же ловят и, опросив, отправляют под арест, но желающие сбежать не переводятся. Именно по результатам этих допросов и стала ясна картина уныния и разброда, царящая среди мятежников. А недавно мне доложили, что с территории вокзала раздаются ружейные залпы. Капитан Деникин, сообщивший мне об этом по телефону, высказал предположение, что это мятежники расстреливают тех своих товарищей, которые выказали малодушие и пытались дезертировать, дабы спасти свою жизнь.

Александр Владимирович при этом сообщении резко выругался, а я подумала, что нечто подобное было неизбежно. Любой заговор – неважно, победил он или проиграл – неизбежно заканчивается расправами среди «своих». В первом случае делят уже завоеванную власть, во втором – выясняют, кто виноват в провале. Следовательно, если руководители мятежа уже додумались до расстрелов потенциальных перебежчиков, нам следует, не предпринимая активных действий, ждать, пока заговорщики сами окончательно не разложатся и не сдадут нам своих предводителей, перевязанными розовыми подарочными тесемочками.

Кстати, о предводителях… В окно прекрасно видно, что ко входу в вокзал подъехала коляска, в которой восседают мой дядя Владимир и тетка Михень. Ну и противная у нее же у нее рожа – точно как у базарной торговки, что сидит на одесском Привозе и орет: «Бычки, бычки, камбала, камбала!». (Ну вот сразу вспомнился этот эпизод из книги Валентина Катаева, что оказалась в библиотеке потомков и, конечно же, была мной взахлеб прочитана. Ярко, доходчиво описал все писатель, и воспринимаю я все это не как художественный вымысел, а как зарисовку с натуры. Такой натуры, которую следует вывести под корень, чтобы ее не было в Российской империи.)

Кучер останавливает коляску – и дядя Владимир сам, без помощи лакея, вынужден вылезать наружу, обходить коляску по кругу и помогать выбраться своей супружнице, которая, кажется, вообще сама не своя. Она выглядит так, словно резко постарела и вот-вот рассыплется на куски. Движения ее дерганы и суетливы, и чем больше она пытается скрыть свою нервозность, досаду и злость, тем хуже у нее это получается. Глаза ее бегают, губы кривятся, нос будто заострился и нижняя челюсть как-то нехорошо двигается, словно она пытается совладать с непроизвольными конвульсиями. Но при этом она еще как-то хорохорится и надувает щеки, но все это выглядит нелепо и жалко, ведь ее партия безнадежно проиграна. Рядом с теткой Михень дядя Володя выглядит каким-то потертым и помятым, с него уже слетел весь его напускной лоск сибарита и гурмана; создается впечатление, что он мысленно уже примерил себе на плечи арестантский халат с бубновым тузом на спине… Увы, судьба этого семейства предрешена, и я знаю, что сделаю с ними за сношения с врагами отчизны, заговор и попытку узурпации трона. Суровый приговор в этом случае неизбежен: все должны знать, что если дело доходит до государственных преступлений, неприкосновенных тут не будет.

Выходить к ним навстречу нет никакой необходимости – чай, не дорогие гости, которых положено встречать на крыльце; поэтому я жду своих «родственничков» в императорском зале в окружении своих приближенных: Александра Владимировича, Мишкина, Павла Павловича и Дарьи Михайловны. Чуть поодаль стоит адмирал Дубасов, но я знаю, что он тоже мой верный слуга. Эти люди стоят рядом со мной при начале моего царствования, и надеюсь, что они навсегда останутся моими друзьями. На мне мой плотный серый дорожный костюм, который Ася и У Тян на скорую руку дополнили траурным черным бантом на левой стороне груди. Это траур по всем невинно убиенным жертвам сегодняшнего мятежа, но дядя Владимир понимает эти черную ленту по-своему. Даже в лице переменился, бедняга, побледнел, сжался. Ну да, он знает, что в случае, если умрет Ники, я сотру эту парочку в порошок вместе со всем их потомством.

Потом его взгляд падает на мою ближнюю свиту: на Мишкина, Александра Владимировича, Павла Павловича и адмирала Дубасова.

На последнем его взгляд задерживается особенно долго. Ведь остальные присутствующие здесь выступали на моей стороне в силу «порядка вещей», так как изначально входили в мой комплот, а он единственный выступил на борьбу с заговором исключительно по своей собственной воле, как верноподданный, обязанный бороться с смутой во всех ее проявлениях. Про приказ Ники, который Дубасов получил в преддверии мятежа, мы промолчим. Слишком много разных приказов за сегодняшний день было отдано и тут же проигнорировано. Шутка ли – впервые за восемьдесят лет в России возникла ситуация, когда высшая государственная власть подвисла в состоянии неопределенности между старым умирающим монархом, которого уже никто не слушает, и новой императрицей, еще не взявшей рычаги управления в свои твердые руки. А в том, что руки у меня твердые, дядя Владимир и тетя Михень, надеюсь, уже убедились.

– Итак, – торжественно произнесла я, до конца насладившись сложившейся мизансценой, – за заговор против своего Государя и вооруженный мятеж, за попытку узурпации трона и сношения с врагами Отечества бывший Великий князь Владимир Александрович Романов и бывшая Великая княгиня Мария Павловна приговариваются к лишению всех прав состояния и права носить фамилию «Романовы». За все ими содеянное повелеваю отныне именоваться им мещанами Иудушкиными и местом своего жительства отныне и до самой смерти иметь… город Пишпек. Все вышесказанное касается и их сыновей: Кирилла, Бориса и Андрея. Гнилую ветвь с древнего семейного древа рода Романовых требуется срезать под корень. Слишком уж велика тяжесть содеянного, и прощать преступников, когда мой брат лежит при смерти, у меня нет никакого желания. Все, господа Иудушкины, приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Я сделала паузу, чтобы до осужденных дошел смысл моих слов. В это время любезная тетушка Михень, уставившись мутным неморгающим взором в одну точку где-то чуть выше моего правого плеча, ловит ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба, ее губы дергаются и целая гамма цветов сменяется на ее лице – от багрового до зеленовато-бледного. Кажется, будто ее сейчас хватит апоплексический удар; однако ничего: она только судорожно сглатывает и вот уже сверлит глазами своего супруга, и во взгляде ее хорошо слышится немой вопль: «Да что ж это, а?! Да неужели ж это с нами происходит?! Неужели ничего нельзя сделать?!».

Уже более обыденным тоном я продолжила:

– Вы, наверное, удивлены, что приговор вам вынесен вот так, с ходу, без суда присяжных, без прений адвоката и прокурора, и тем более без длительного и нудного следствия и прочего, что составляет уголовный процесс. Так вот – все это для простых смертных, но вы таковыми не являетесь, поскольку вы не крестьяне, не мещане, не дворяне – титулованные или нетитулованные. Как преступников, на момент совершения преступления принадлежавших к дому Романовых, вас имеет право судить лично монарх и никто иной. Но в этом ваше преимущество. Если бы вас судили обычным образом, то сначала вы несколько месяцев посидели бы в сырых каменных мешках Петропавловки, при этом вас долго и нудно допрашивали бы следователи, время от времени переходя к рукоприкладству. Потом бы вас судили, и по совокупности содеянного приговорили бы к виселице. И только после этого вы могли бы написать прошение о помиловании и получить замену смертной казни вечной каторгой…

– Но, Ольга! – вскричал пораженный в самое сердце дядя Владимир, – ты слишком жестока, не забывай, что мы тебе ближайшая родня…

– Я об этом не забываю, – ответила я, – как не забываю о том, что Ники один раз вас уже простил и это не пошло вам впрок. Вам же внятно сказали, что вся ваша возня – как на ладони, и что лучше всего для вас будет прекратить всякие закулисные шашни и вести себя прилично, но вы не поняли доброты моего брата, в результате чего случилось то, что случилось. Сколько раз еще можно было вас прощать, прежде чем чаша терпения переполнится? Нет уж, одного раза было довольно; теперь же вся моя милость заключается только в том, что вас живыми и здоровыми отправят в Пишпек, а не вздернут на веревке во дворе Петропавловской крепости.

Стук-брякс! Тетя Михень все-таки брякнулась в обморок: это до нее окончательно дошло, до чего она доигралась, желая возвести на трон своего сыночка Кирилла. Да уж, великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин свою сказку о рыбаке и рыбке писал как раз о таких ненасытных в своей жадности дурах, которым все идет не в прок. Дядя Владимир выглядит тут лицом страдающим, но у меня нет жалости и к нему. Держал бы свою половину в узде, да воспитывал своих сыновей так, чтобы выросли они полезными людьми, а не пьяницами, бонвиванами и бездельниками – и не попали бы сейчас они в чужие интриги, как кур в ощип. Единственное, чего я не хочу для семейства моего дяди, это публичного позора, поэтому не будет прилюдного ломания шпаг и срывания мундиров. Преступников тихо переоденут в мещанское и в сопровождении конвоя в отдельном вагоне отправят в Оренбург, а уже оттуда на перекладных, опять же в сопровождении конвоя, довезут до Пишпека. Осталось только поймать Андрея (который пока где-то прячется) – и можно отправлять господ Иудушкиных на место вечного поселения. Вот и все об этих людях, как бывало, говаривала сама Шахерезада.

* * *

26 июля 1904 года, 18:15. Санкт-Петербург, Зимний дворец.

Канцлер Российской Империи, действительный тайный советник Павел Павлович Одинцов.

Вот и подходит к концу этот бесконечно суматошный день, решивший будущее не только России, но и всего мира. Моя ученица Ольга сегодня была великолепна, особенно в тот момент, когда объясняла бывшему Великому князю Владимиру Александровичу, какую большую какашку он из себя представляет. Видела бы она его моими глазами, вообще, наверное, прибила бы на месте, не отправляя в Пишпек. Дело в том, что запредельная роскошь, в которой живет высшее сословие российской империи, может проистекать только из крайней нищеты двух третей российского населения. Других источников сверхбогатства в аграрной стране с неразвитой промышленностью просто нет. А промышленность или та же торговля совершенно не развиты, потому что люди не покупают даже предметов первой необходимости, отчего живут почти натуральным хозяйством, будто в каменном веке. Так вот, сверхбогатство все же не так раздражает, когда владеющий им человек выполняет какую-то очень важную социальную функцию; и наоборот, когда им владеет человек с нулевой (или даже отрицательной) полезностью для общества, это богатство вызывает особо острую реакцию.

Кому много дано, с того много и спросится. Такой девиз должен быть у нового царствования. В противном случае мы прямиком прикатываемся к октябрю семнадцатого года и товарищу Ленину на броневике. Народ (в первую очередь, те самые его две трети, которые не живут, а выживают) отныне должен каждый день и час видеть улучшение своего благосостояния. А иначе мы опять приходим к дилемме «белые-красные» и жгучей пролетарской ненависти бесправных обездоленных людей к заплывшим жиром хозяевам жизни. При этом стоит помнить, что если размазать состояние тех же Владимировичей на сто сорок миллионов населения Российской империи, то получится… да нихрена не получится, не хватит даже выпить за упокой Великих князей Романовых, а потом за здравие господ Иудушкиных. Семейство Романовых и потомственная аристократия – это только обсыпанные сахарной пудрой вишенки на торте, которые настоящие хозяева жизни пока только терпят. Это не значит, что их сверкающая роскошь на фоне ужасающей нищеты становится менее отвратительной, это значит только, что копать надо глубже, значительно глубже.

То, что произошло сегодня, еще не победа, это, как говорит полковник Новиков, просто выигрыш боя в завязке сражения, который дал нам возможность высадить на берег авангард и захватить стратегический плацдарм. Именно с той точки зрения и стоит воспринимать столицу Российской империи и Зимний дворец, куда мы перебрались с Варшавского вокзала после того, как на Николаевском вокзале капитулировали последние мятежники. Когда полковник Новиков приказал выкатывать на прямую наводку пушки, я было воспротивился, но тот объяснил, что не собирается открывать артиллерийский огонь, а хочет банально показать окопавшимся на вокзале преображенцам, что их участь может быть решена легко и просто. И были это даже не современные на начало двадцатого века трехдюймовки, а старые, времен еще русско-турецкой войны, четырехфунтовки Круппа. Но все равно вид готовых к стрельбе пушек, стоявших часто, колесо к колесу, внушил обороняющимся некоторое почтение, и когда им был предъявлен «последний» ультиматум, нервы у некоторых из них не выдержали.

В результате завязавшейся бучи верх взяли сторонники благоразумия, которые попросту застрелили князя Васильчикова и еще несколько особо упорных мятежников, после чего дружной толпой двинули сдаваться на милость новой императрице. Что бы там не понаписали завтра либеральные газеты, никакой идеи, кроме улучшения личного благосостояния путем подъема по карьерной лестнице, эти господа не исповедовали, и не собирались проливать свою кровь ни за либерализм, парламентаризм и демократию, ни за справедливое социальное устройство. Идейные борцы гораздо опаснее, потому что в защите своих идей всегда идут до конца.

И ведь что самое интересное – среди сдавшихся мятежников обнаружился и пытавшийся затеряться в толпе британский куратор всего этого безобразия, известный в местном политическом бомонде под погонялом «мистер Роджерс». Скорее всего, у себя в Британии этот джентльмен носил совсем другую фамилию, но выяснение параметров его настоящей личности у нас еще впереди. Сейчас нашим госбезопасникам были важнее «адреса, пароли, явки», и они вцепились в беднягу как голодная собака в брошенную кость. Крик души: «Я есть британский дипломат!!!» – и короткий, почти без замаха, удар в печень, после которого клиент бесформенным мешком осел на землю.

«Умаялся, болезный, – прокомментировал происходящее дюжий фельдфебель-морпех, потирая тяжелый кулак, – а ну, босота, взяли господинчика за руки за ноги и понесли до начальства. Агличанин, иттить его в печенку. Их благородия из госбезопасности таких любят…»

Его, понимаешь, караулили у посольства, а он вот где вынырнул. С другой стороны, если подумать, то все верно. Скорее всего, именно там, на вокзале, мистер Роджерс планировал допросить меня, Дарью, Новикова, Ольгу и Михаила, ибо никуда дальше нас везти не планировалось, по крайней мере, живыми. Ну что же, пусть теперь не обижается, когда его объявят пропавшим без вести в ходе беспорядков, после чего, не спеша, до самого дна «выпотрошат» в застенках Петропавловки. И даже безымянного захоронения, как прочим мятежникам, мистеру Роджерсу не достанется. Когда в нем отпадет надобность, этого британца тихо придушат, а труп утилизируют путем сжигания в крематории. И все об этом человеке. Как говаривала императрица Елисавет Петровна: «то, что содеяно тайно, караться тоже должно тайным образом».

Императрица Ольга, когда капитан Мартынов доложил ей об аресте пресловутого мистера Роджерса и его предполагаемой судьбе, немного подумала и сказала (в моем присутствии):

– Евгений Петрович, на дипломатическую неприкосновенность этого мистера Роджерса наплевать и забыть. Как он аукнул, так ему и откликнется. Но тайну о сем хранить строго. Сделайте так, чтобы никто и никогда не узнал, куда делся этот человек. Не было его никогда, и все тут. Понятно?

– Так точно, Ваше императорское Величество, – ответил новоявленный Малюта Скуратов и ушел делать из мистера Роджерса современную железную маску.

Вот и все; теперь откровения этого человека станут основанием для новых арестов тех замешанных в подготовке мятежа и тайных разработок тех, кто просто попадет под подозрение. А знакомства у этого мистера Роджерса были чрезвычайно обширные: через так называемый «малый двор»[41] 41
  В Санкт-Петербурге начала двадцатого века было три «Двора». Первым и главным считался «Большой Двор» императора Николая Александровича, вторым по значимости был «Малый Двор» вдовствующей императрицы Марии Федоровны, а третье сборище высокорожденных бездельников называлось «малым двором Великой княгини Марии Павловны» (именно Марии Павловны, а не Владимира Александровича). Неуемное честолюбие Мекленбург-Шверинской принцессы и ее жажда власти (если не для себя, так хотя бы для детей) превратило этот «малый двор» в клоаку, полную заговоров и интриг.


[Закрыть] бывшей Великой княгини Марии Павловны он контачил почти со всем местным политическим бомондом… И вот теперь все эти люди, встревоженные наступившими переменами, даже оставшись без руководства Марии Павловны и британского окормления, примутся интриговать и строить заговоры, ибо дальнейшее укрепление власти Императрицы Ольги не сулит им в будущем ничего хорошего. Но имперская безопасность работает, так что неприятность эту, я надеюсь, мы переживем. Евгению Петровичу Мартынову (не зря его поставили на «Вилков» перед самым началом эксперимента) удалось, опираясь исключительно на местные кадры, на пустом месте создать работающую структуру госбезопасности, с первых дней существования внушающую ужас врагам России.

И еще одним событием, предшествовавшим нашему переезду с Варшавского вокзала в Зимний дворец, стало явление народу на Варшавском всем известной балеринки Малечки Кшесинской. Тридцатидвухлетняя дива балета, до которой уже донесли известие об опале, постигшей семью ее двадцатипятилетнего любовника (Андрея Владимировича), с размаху бухнулась в ноги[42] 42
  Каждый верноподданный в Российской Империи без различия своего сословия и имущественного ценза имело право при случае вручить челобитную лично в руки императору (правящей императрице). Через патрули моряков мадмуазель Кшесинская прошла просто «по знакомству», а вот для того, чтобы преодолеть заслон «дроздов», назначенных охранять ее величество, ей пришлось воспользоваться этим самым пресловутым правом на подачу челобитных.


[Закрыть] императрице Ольге, прося о пощаде и милости по отношению к отцу ее сына Владимира (прижитого, в общем-то, непонятно от кого). Какая, понимаешь, трепетная любовь, и какая, понимаешь, роскошная женщина – один бюст чего стоит… В наше время (в двадцать первом веке) таких не делали, в наше время балерины были плоскими как гладильные доски, к которым приделали ножки-палочки (Волочкову не вспоминать, эта трехдюймовочка не правило, а исключение).

Но не будем о бюсте и ножках, тут другое интересно. Когда в сопровождении двух морпехов перед императрицей выскочила и тут же бросилась оземь известная всему Петербургу фигуристая дива балета, в первый момент Ольга на несколько секунд оцепенела. И я ее понимаю, так и заикой остаться недолго.

– Милосердия, – с театральным таким надрывом низким грудным голосом завопила Матильда, – прошу милосердия ее Императорского Величества, смилуйтесь, государыня-матушка…

Морпехи при этом, стоя над лежащей ниц Матильдой, контролировали ситуацию и как бы спрашивали у императрицы: «пристрелить эту дурную бабу сразу или погодить?».

Ольга же, как только прошел первый шок, покачала головой, скептически посмотрела сверху вниз на валяющуюся на брусчатке Матильду и с деланным участием спросила:

– Кто ж тебя обидел, Малечка, что ты просишь у меня милосердия? Неужто у кого-то поднялась рука на солнце нашего русского балета?

Матильда приподнялась на руках, отчего сделалась похожей на собачонку, выпрашивающую у прохожего косточку, и взвыла:

– Не для себя прошу милосердия, Ваше Императорское Величество, а для отца своего ребенка, Великого князя Андрея Владимировича. Пощадите его, умоляю вас, ведь он ни в чем не виноват…

– А разве, Маля, – спросила Ольга, – отцом твоего ребенка является не Великий князь Сергей Михайлович? Или ты и сама не знаешь, от кого из них двоих понесла? Хорошо, что у твоего маленького Вовы только двое «отцов», а то ведь могло сложиться так, что их оказалось бы пятеро или семеро.

– Ваше Императорское Величество… – вместо ответа снова взмолилась Матильда, – пощадите моего Андрюшеньку, я вас умоляю, он ни в чем не виноват.

Ольга вздохнула и тихо, вполголоса спросила:

– Павел Павлович, а вы как думаете, можно действительно пощадить этого самого Андрея Владимировича, если у них такая жгучая любовь, или оставить все как есть? Ведь должны же и у меня быть какие-то «души прекрасные порывы», и не стоит начинать царствование с одних свирепств, кого-то же надо и помиловать…

– С политической точки зрения, Ваше Императорское Величество, – так же тихо ответил я, – бывший Великий князь Андрей Владимирович полностью импотентен и не представляет собой вообще никакой самостоятельной фигуры. Это как раз есть то самое «ни рыба ни мясо». Поэтому пощадить его можно, но частично. Если Матильда Кшесинская прямо здесь и сейчас согласится выйти замуж за мещанина Андрея Иудушкина и тем самым возьмет его на поруки, то можно позволить Андрею Владимировичу взять себе фамилию Кшесинский, как мужчине, который позволил себе спрятаться от неприятностей под бабьей юбкой.

– О, Павел Павлович, это очень хорошая идея! – вполголоса сказала Ольга, сверкнув глазами, – такое мне в голову как-то не приходило.

Затем она строго посмотрела на распростертую на брусчатке Матильду (та разве что ушами не шевелила, стараясь расслышать о чем мы там шепчемся).

– Итак, – торжественно произнесла будущая Великая Императрица, – мой приговор будет таков. Готова ли ты, Матильда Феликсовна Кшесинская, взять себе в законные мужья перед богом и людьми бывшего Великого князя Андрея Владимировича, а ныне мещанина Иудушкина, дать ему свою фамилию Кшесинский и тем самым поручиться за его благонравное поведение?

– Да-да-да-да, – подобно китайскому болванчику закивала Матильда, – разумеется, готова, Ваше Императорское Величество, в любой момент, когда вам будет угодно…

– Мне будет угодно прямо сейчас, Маля, – сказала Ольга. – Во-первых – поднимись с земли, нечего валяться передо мной будто я какая-то китайская богдыханша Цыся, а во-вторых – иди, бери своего возлюбленного, а потом ступай с ним в первый попавшийся православный храм и попроси батюшку обвенчать вас немедленно. В-третьих – те добрые люди, которые стоят сейчас за твоей спиной, пойдут вместе с тобой и вежливо объяснят священнику, что твою просьбу следует выполнить тут же, не откладывая ни на минуту. Поняла?

Матильда, в мгновение ока вскочившая на ноги и по балетной привычке даже, кажется, чуть привставшая на цыпочки, тут же рассыпалась в благодарностях.

– Погоди, – прервала ее Ольга, – это еще не все. Если с вашей стороны – хоть с твоей, хоть со стороны Андрея – до меня донесется хоть малейший слух, что вы оказались замешаны в политику, я отменю свое позволение вам оставаться в Санкт-Петербурге и прикажу препроводить вас всех троих в ссылку по месту проживания родителей вашего мужа мещан Идушкиных в городе Пишпеке. А там, вы, моя дорогая, сможете сколько угодно танцевать ваш балет перед дикими киргизами, пока они за разврат не побьют ваше прекрасное тело камнями. Впрочем, в том случае если обо всех попытках втянуть вас в политические движения вы тут же будете сообщать в службу имперской безопасности, ничего вам за это не будет. Поняла?

Перепуганная Матильда тут же сложила руки на груди и глубоко кивнула. Ох уж эти театральные жесты, которые въелись у этой женщины и в плоть и в кровь… Ольга, по-моему, даже залюбовалась.

– А теперь иди, – повелительно сказала она, – и будь готова, в ближайшие дни тебя снова позовут во дворец. Надо поговорить.

Матильда, ступая стремительным и легким шагом, удалилась прочь в сопровождении двух морских пехотинцев, к которым через пару мгновений присоединились еще восемь их товарищей из того же отделения. Ну да, в условиях потенциально враждебной обстановки морпехи по одному или по два на задания не ходят; вот и сейчас поручик Дроздовский выделил для выполнения императорского поручения все отделение.

Так закончилась эта история с Матильдой Кшесинской и бывшим Великим князем Андреем Владимировичем. И хоть вы меня убейте, я не могу представить, о чем императрица собралась разговаривать с этой сексапильной штучкой, у которой гормоны разве что не капают из ушей, но при этом совершенно нет мозга. Впрочем, если Ольга захочет, то расскажет мне сама, а если не захочет, значит, это что-то личное.

В некоторых вопросах Ольга скорее доверяет Дарье, чем мне, поэтому сразу после прибытия в Зимний дворец назначила ее своей первой статс-дамой[43] 43
  Женская придворная табель о рангах:
  1. обер-гофмейстерина; 2. гофмейстерина; 3. статс-дама; 4. камер-фрейлина; 5. фрейлина.
  На начало двадцатого века должности обер-гофмейстрин и гофмейстрин при императорском дворе оставались не занятыми и их обязанности заведовать придворным дамским штатом и канцеляриями императриц обычно исполнялись одной из статс-дам, к которой императрица питала наибольшее доверие.
  Статс-дамы, которых обычно насчитывалось около дюжины, как правило, были принятыми при дворе женами министров. Но не всем элитным женам удавалось получить эту должность. Супруга всесильного министра Витте (в девичестве еврейка Матильда Исааковна Нурок), единственная из всех жен министров, не была принята ни при дворе вдовствующей императрицы Марии Федоровны, ни при дворе императрицы Александры Федоровны, не говоря уже о том, чтобы заполучить должность статс-дамы. Обычно статс-дамы не исполняли никаких обязанностей и числились в бессрочном отпуске.
  Фрейлины и камер-фрейлины набирались из незамужних девиц дворянского происхождения и при выходе замуж по большей части отчислялись от двора. При этом камер-фрейлины по статусу приравнивались к статс-дамам, а простые фрейлины были ниже их.


[Закрыть], то есть сердечной личной подругой. Других статс-дам в свите Ольги пока не имеется, потому что новый кабинет еще не сформирован, а следовательно, кандидатуры на должность статс-дам пока отсутствуют. Не заполнен и штат фрейлин, которые должны обслуживать императрицу, и эта забота опять ляжет на плечи бедной Дарьи.

Кстати, одновременно Ольга назначила меня Канцлером Российской империи (и произвела в действительные тайные советники, что является второй ступенью табели о рангах), а своего брата Михаила – Верховным главнокомандующим всех сухопутных и морских сил. Таким образом, комплот, который сложился вокруг Ольги еще на островах Эллиота, теперь окончательно обрел официальный статус. Сегодня прежние чиновники еще останутся на своих местах, а уже завтра мы с Михаилом приступим к перетряхиванию этого гадюшника – он по своей части, я по своей.

* * *

26 июля 1904 года, 20:05. Царское Село, Александровский дворец.

Капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Николай Второй, теперь уже экс-император, лежит в постели. Ранение, на самом деле бутафорское, тут ни при чем. Пару дней назад он жестоко простудился, и теперь лежит в постели с температурой под сорок, а Алла Лисовая все это время хлопочет вокруг него как заправская жена. Инсценировка с покушением, собственно, прошла без его участия. В деле был задействован один из агентов СИБ, одетый и загримированный под Николая, а также спецгруппа, которая доставила к месту «преступления» будущий труп и эвакуировала ненужные улики. Сдвоенный револьверно-ружейный выстрел рано утром, шум, топот, крики дворцовой охраны, которую Николай полностью сменил два дня назад. Теперь императора и его близких охраняет не Дворцовая полиция, а 9-е управление СИБ, или попросту «девятка».

Император отправил в отставку генерала Ширинкина, после чего того без огласки сразу арестовали и поместили в Петропавловскую крепость. И поделом. Еще месяц назад люди Мартынова добыли неопровержимые сведения о принадлежности этого человека к группировке франкобанкиров (то есть к комплоту Витте) и доложили об этом Николаю. Окончательно император принял решение об отставке и тайном аресте своего бывшего главного охранника после того, как СИБ взяла исполнителя планируемого заговорщиками покушения на царя. Предполагалось, что как раз люди Ширинкина выведут стрелка на позицию, а потом пристрелят его на отходе, чтобы много не болтал. При этом трупы императора и его убийцы органично дополняли друг друга, после чего расследование смерти императора, если таковое вообще начнется, должно было заглохнуть по формальным обстоятельствам.

Но эти планы пошли дымом после того, как СИБ самостоятельно, без наводки со стороны, сумела вычислить и взять киллера, специально прибывшего для исполнения этого заказа из Америки. Мартынов говорит, что он даже ни на минуту не сомневался, что, продвигая план «А» с Савинковым в главной роли, англичане на забудут и о плане «Б», который будет прямой противоположностью первому варианту по всем пунктам, кроме одного: «русский царь должен умереть». Арест Савинкова и возвращение с Дальнего востока Ольги и Михаила ввело «джентльменов» в состояние цейтнота, что заставило их натворить ошибок. Как я предполагаю, на киллера СИБовцев вывел один из сотрудников посольства, уже засвеченный в ходе подготовки заговора.

Сначала в номере гостиницы «Англетер» после встречи с британцем сотрудники СИБ взяли прибывшего из САСШ иностранца, оказавшегося наемным убийцей, за малую толику избавлявшего сильных мира сего от неприятных им людей. Потом в том же номере они захватили явившегося на встречу с убийцей агента дворцовой полиции, которому было поручено организовать убийце «коридор» к месту преступления. И только после этого император утвердительно решил вопрос с отставкой и арестом генерала Ширинкина, а также заменой охраны на людей Мартынова. Как я уже говорил, Николай в тот момент как раз приболел, так что в ответ на все вопросы он только махал рукой: мол, делайте что хотите, только меня не троньте, не видите – вашему императору плохо.

Немалую роль в этом деле сыграла Алла Лисовая, которая успокаивала императора и советовала ему все делать так, как это советуем мы с Мартыновым. Мол, дорогой Николай, если хочешь сделать что-то хорошо, то доверься тем, кто умеет – то есть специалистам. А специалисты – это капитан Мартынов по своей госбезопасной части, а также братья Сергей и Евгений Боткины по медицинской. Этих двоих по нашему совету пригласили на должности лейб-медиков, после того как Николай дал отставку «добрейшему» доктору Гиршу. «Слишком много смертей вокруг вас, милейший доктор, – сказал он напоследок насмерть перепуганному старику, – если у других докторов на кладбищах покоятся одни только простолюдины, то вы можете гордиться, что на вашем имеются один император и одна императрица».

Первым, еще в начале июня, в царском селе появился Сергей Боткин, а недели две назад из Манчжурии приехал вызванный в Петербург царской телеграммой его младший брат Евгений. В отличие от старика Гирша, вполне вменяемые, на мой взгляд, врачи. Я бы у Боткиных от той же простуды лечиться не побоялся. Также с обоими Боткиными поработали и наши медицинские специалисты, приехавшие с Дальнего Востока вместе с Лисовой – они провели с ними беседы на тему повышения квалификации. Разумеется, пришлось приоткрыть перед ними и нашу главную тайну, ответив на вопрос: «…что это за люди, появившиеся неизвестно откуда, которые берутся рулить Россией по своему усмотрению?» Не могу сказать, что они оба были в восторге от этой информации, но никаких особых эмоций при этом не наблюдалось. Не те это люди, чтобы прятать голову в песок, скрываясь от реальности.

Также обоих Боткиных посвятили и в операцию «Рокировка», от самого ее начала и до конца. Беседу на эту тему с новоиспеченными лейб-медиками за чашкой чая проводил сам их «главный пациент». Первым. Так сказать, чтобы не было никаких кривотолков. И только потом, ради уточнения ролей, с ними уже побеседовали капитан Мартынов и ваш покорный слуга. Особого восторга по поводу смены «первого лица» они оба не выказали, но возражать императору, который сам захотел отойти от дел, не стали. Правда, императоров «в отставке» в Российской империи еще не бывало. Предки Николая в свое время уходили с трона только ногами вперед. Но все в жизни однажды случается впервые, и, возможно, такой обычай, позволяющий уставшему от правления монарху уйти на пенсию, оставив дело (то есть Империю) сыну или внуку, будет совсем не лишним. Мало ли кто, почувствовав тяжесть государственной ноши на плечах невыносимой, скажет: «я устал, я ухожу» и передаст власть одному из законных преемников.