Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Второй палец – эти самые жилища. Как говорит Фэра, они были построены руками самых бесполезных членов человеческого сообщества – то есть женщин и девочек-подростков. Это самые настоящие рукотворные пещеры, в которых всегда тепло, сухо, светло и хорошо пахнет. Как рассказала сестра, попавшая в племя почти в момент его основания, для этого сперва потребовалось срубить множество толстых деревьев…

И для этого факта надо загибать уже третий палец. Если в вашем распоряжении только каменный топор, это само по себе невероятная идея. Для того чтобы срубить толстое дерево при помощи столь нехитрого каменного орудия, у его корня люди разводят кольцевой костер, а когда он прогорит, то отбивают топором слой обугленной древесины, потом снова разводят костер, снова отбивают обугленную древесину. И так до тех пор, пока дерево не будет пережжено пополам. С одним деревом для будущей лодки возни на пару лун или больше. А тут, по словам сестры, вожди племени Огня делали вжик-вжик-вжик, и бесполезное дерево из леса превращалось в разные нужные вещи… Это просто невероятно, но почему-то Ксим склонен был верить сестре.

Поэтому четвертый палец надо было загибать на то самое вжик-вжик, которое вождям этого племени помогал делать прирученный дух Молнии. Вождю Ксиму даже показали ту рукотворную пещеру, в которой живет этот укрощенный дух, и он сам, млея от благоговейного страха, слышал, как тот внутри рычит от злости на то, что его не выпускают наружу. Шаман Петрович воистину великий шаман, раз сумел приручить такого злого и капризного духа! Кроме вжик-вжик, укрощенный дух Молнии давал племени Огня очень яркий свет по ночам.

Пятый палец надо было загнуть на то, как из мягкой и бесполезной глины, годной только на то, чтобы ее комками маленькие дети кидались в друг друга, этому племени удалось сделать ровные и аккуратные камни, из которых и были сложены рукотворные пещеры племени Огня. Из этого же камня была сделана самая разная посуда – тарелки, плошки и горшки, которые – вы только послушайте! – можно наполнять водой, ставить на огонь и вода без всякой возни с кухонными камнями превратится в крутой кипяток. И опять же – мягкую глину в камень помогал превратить прирученный дух Огня.

Итак, получается целая рука чудес, а ведь их перечисление только началось. Заметил Ксим и лошадь с подросшим жеребенком, которые вели себя так, словно вокруг были не люди, что издавна охотятся на них, а родной табун. Обратил он внимание и на ужасное чудовище, которое, рыча и воняя сизым дымом, ездило повсюду, возя на своей спине старейшего вождя, но его – в смысле чудовища, а не вождя – никто не боялся. Лишь Ксим, к стыду своему, при виде его побледнел и затрясся мелкой дрожью (хорошо, что его люди, будучи поражены и испуганы не меньше, не обратили внимания на позор своего вождя, который, впрочем, довольно быстро вернулся к своему обычному хладнокровию). Слышал Ксим также и про «оу-горотт», когда племя Огня весной само клало в землю в нужном месте клубни для того, чтобы через три луны собрать там же в три руки раз больший урожай. И это, конечно же, были далеко не все чудеса; вождь понимал, что наверняка что-то не увидел, чего-то не понял, а на что-то не обратил внимание, но то, что племя Огня набито этими чудесами как соты диких пчел медом, было понятно и дураку, а вождь Ксим дураком не был.

Напротив, он являлся достаточно умным человеком и стремился к тому, чтобы его клан был сильным, многочисленным, всегда сытым и здоровым, но этому мешало то, что взрослых мужчин-охотников в клане было маловато – всего две руки и еще два человека, а бесполезных женщин в два раза больше, и у каждой по два-три ребенка. Всю эту обузу следовало кормить, одевать, обеспечивать им кров и постель, в то время как мужчинам клана Северного Оленя было бы достаточно вдвое меньшего количества женщин. Вождь был просто шокирован, узнав, что женщины племени Огня не являются обузой и способны делать разные полезные вещи, а также что там соотношение между полами даже еще более ужасное, чем в его клане (на одного мужчину приходится три руки женщин!), но по этому поводу никто и не думает роптать. Вождь Ксим своим гениальным умом понял, что при всех показанных и рассказанных ему чудесах женщины вместо балласта становятся очень выгодным активом, разумеется, после того как будут обучены хотя бы части всех тех штук, какие могут проделывать их товарки в племени Огня.

Вот об этом стоило разговаривать и договариваться с местными вождями; кроме того, те женщины, которых он намеревался оставить здесь для учебы, целый год вместе со своими детьми будут висеть на шее не у клана Северного Оленя, а у племени Огня – и это тоже было частью его хитрого плана. А потом, через год, обученные и необученные женщины поменяются местами; и в то время как первые примутся приносить пользу в родном клане, вторые вместо них начнут ускоренно постигать все премудрости племени Огня. Освободившись от женской обузы, клан Северного Оленя непременно сразу достигнет невиданного процветания, а его мужчины потом будут только отдавать ценные указания, а многочисленные женщины будут их с охотой выполнять.

После сытного обеда, когда всех, даже самых бесполезных женщин, накормили вкусной густой и жирной похлебкой из клубней, рыбы и грибов, вождь клана Северного Оленя Ксим и шаман племени Огня по имени Петрович уединились в специальном помещении для серьезного разговора. То, что при этом между ними в качестве переводчика сидела женщина, приходящаяся одному из них женой, а другому сестрой, для Ксима никакого значения не имело. От Фэры ему в данном случае требовались только уши и язык, и ничего более. Она должна была услышать его слова и пересказать их своему мужу, после чего выслушать его ответ и пересказать этот ответ ему самому. Результат для клана Северного Оленя того стоил, и ради этого результата вождь Ксим был готов пожертвовать чем угодно и кем угодно.

19 ноября 1-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Дом на Холме.

Ольга Слепцова.

Добровольное присоединение к нашему племени почти двух десятков женщин и еще большего количество разновозрастных девочек-подростков и детей, а также трех молодых охотников из клана Северного Оленя наглядно показало, насколько далеко «наши» Лани и полуафриканки всего-то за пять с половиной месяцев успели уйти от общей средней массы местных аборигенов. Круглые румяные щеки женщин и девочек племени Огня, подтянутые мускулистые тела, а также исходящий от них приятный запах чистого тела и сосновых иголок, вместо амбре типа «дохлый ежик», которым обычно «благоухают» местные дамы, говорят о хорошем питании и бытовых условиях, о добром отношении вождей, при регулярных физических нагрузках.

Напротив, клан Северного Оленя, самый обычный местный клан, не относящийся ни к разбойничьим кланам вроде клана волков, ни, тем более, к кланам-каннибалам, таким как клан Тюленя, из которого происходили наши полуафриканки, и в то же время женщины в нем выглядели голодными и изможденными, особенно девушки-сироты и вдовы, у которых не осталось мужчин-кормильцев, готовых поделиться с иждивенками своей долей добычи. Именно таких доходяг страшно довольный собой вождь Ксим и спихнул нам вместе с тремя «молодыми охотниками», которые по сути были никакими не охотниками, а тринадцати-четырнадцатилетними мальчишками, испуганными и худыми как швабры. Обряд посвящения в охотники проведен – и никого не волнует, что эти мальчики в своей жизни не убили и кролика.

Насколько я поняла, Сергей Петрович тоже был доволен достигнутыми при переговорах результатами и его не смущали ни изможденность и плохое физическое состояние переданных его попечению женщин, ни субтильность охотников, которые были в состоянии охотиться только на мелких грызунов. Правда, первое, что сделал Сергей Петрович, когда Ксим представил ему эту троицу, это наложил табу на любую самостоятельную охоту на территории лагеря и в его ближайших окрестностях. С той минуты эти трое юношей, которых звали Эрт, Нук и Стан, поступали в непосредственное распоряжение Главного Охотника Андрея Викторовича, который и становился хозяином их жизни и смерти. Впрочем, мальчишки, осовевшие от большого количества жирной пищи, отнеслись к переменам в своей судьбе довольно равнодушно. На их лицах было крупными буквами написано: «Еще два-три раза так пожрать от пуза – и помирать будет совсем не страшно». А уж Андрей Викторович знает, как использовать этих мальчиков и каким образом их тренировать, чтобы из них получились действительно хорошие охотники.

Что касается женщин (а, как я уже говорила, это оказались вдовы и незамужние девушки), то ими на первых порах занялась Марина Витальевна. Она увела их в баню, откуда потом вскоре донеслись выражения, достойные исключительно знаменитых загибов Петра Великого, ибо нормальными словами физическое состояние наших новых временных соплеменниц было описать невозможно. Как оказалось, совсем недавно клан потерял почти одновременно двух важных персон – Мудрую Женщину, которую во время сбора лекарственных трав задрал пещерный медведь, а через некоторое время от старости и отсутствия медицинского ухода умер и старый шаман клана Северных Оленей. Правда, как сказала мне Дара, ходят разговоры, что старость тут ни при чем и шаман умер потому, что перемудрил с настойкой на сушеных мухоморах. То ли добавил в нее чего-то не того, то ли просто перебрал с количеством. Наш шаман Петрович такую дрянь не пьет – и слава Богу, здоровее будет. Хотя, когда он начинает читать нам свои проповеди, от его речей озноб продирает до самых костей и без всяких мухоморов. Силен Петрович, силен.

Новеньких поставили на засолку рыбы. Так как бочек нам из-за нехватки времени не заготовили, то солили ее в выстланных полиэтиленовой пленкой ямах, пересыпая ее слои солью и перекладывая собранными Фэрой еще летом травами-приправами. Осенью еще до нашего появления в этих краях примерно таким образом племя Огня солило добытую на охоте свинину, а точнее, дикую кабанятину. Забегая вперед, скажу, что вкус у рыбки оказался вполне приличный, и в нашем двадцать первом веке в каком-нибудь «Ресторане первобытной кухни» за одну порцию лосося такого вот посола «от Фэры и Петровича» гурманы платили бы сумасшедшие деньги. Хотя, говорят, что кое-кто из Олених чуть было не упал в обморок, увидев, какие количества драгоценной соли имеются в распоряжении приютившего их племени.

Соль тут буквально на вес золота. Ведь добывают ее, скобля соляной пласт в неукрепленной шахте каменными инструментами, а потом добытую соляную крошку расфасовывают в кожаные кисеты и разносят их по кланам на обмен, как величайшую драгоценность. А Петрович своими перфораторами добыл этого сокровища несколько тонн, набив трюм своего кораблика так, что опять пришлось выбрасывать балласт. В настоящий момент, если брать в расчет котирующиеся здесь материальные ценности, наше племя самое что ни на есть богатое в окрестностях. Возможно нашлись бы горячие головы, решившие отобрать у нас это богатство, но вот головы мужчин-волков, торчащие над берегом на их собственных копьях, служат предупреждением для всех, кто, гонясь за призраком богатства, в то же время еще не готов расстаться с собственными головами.

За ту соль, которую нам явно не израсходовать до конца, мы можем выменять у местных все, чего нам сейчас не хватает для жизни, и в первую очередь – теплые шкуры северного оленя, которые необходимы для пошива зимней одежды и обуви, а также изготовления теплых матрасов и одеял на зимнее время. Кое-что мы взяли в трофеи при разгроме клана Волков, но этого нам мало, ведь Сергей Петрович говорит, что каждый член нашего племени должен быть одет тепло и удобно. В первую очередь, одежда и обувь для поздней осени и зимы необходимы как раз нам, французам, одетым для местного климата весьма легко, я бы даже сказала, легкомысленно. А дыхание настоящих холодов уже не за горами.

Помимо всего прочего, с тушек лосося снимают кожу, которую подвергают специальной обработке. Я с удивлением узнала, что из такой тонкой, но очень прочной кожи можно делать разные полезные вещи от демисезонных курток, сумок, кошельков и модельной обуви до нательного белья. Пока что эту кожу всего лишь снимали с тушек, очищали от остатков мяса и высушивали, растянув на специальных гладко оструганных досках. Весь остальной процесс обработки будет происходить потом, зимой, когда дни будут короткими, ночи длинными, а женщинам племени Огня останется лишь рукодельничать, выходя из дома только в баню и по естественным надобностям. Что касается мужчин и тех женщин, которые «как мужчины», в том числе и для меня, то им работа найдется всегда, ибо для них зима, когда встанут реки, это время дальних лыжных походов, больших охот и еще больших приключений. В то же время обычные домашние женщины и девушки будут шить, изделия из рыбьей кожи и оленьих шкур, и рожать детей.

19 ноября 1-го года Миссии. Воскресенье. Поздний вечер. Дом на Холме.

Люси д`Аркур – бывший педагог и уже не такая убежденная феминистка

С некоторых пор я стала хорошо спать. Я уже не вставала по ночам, чтобы выйти прогуляться. Друг обычно спал со мной, устраиваясь между плечом и головой. Приятно было ощущать его теплое тельце и шелковистую шерстку. От его усыпляющего мурлыканья я очень быстро погружалась в блаженную нирвану, которую, однако, мог прервать даже незначительный шум. Правда, сны я видеть перестала. Нет, точнее, вроде бы что-то и снилось, но по пробуждении я не помнила ничего, со мной оставалось лишь приятное ощущение легкости и освобождения, словно во сне меня утешал ангел. Но ведь только я ни в каких ангелов не верю… Значит, это мое подсознание подкидывает мне такие образы. Интересно, что бы сказал психоаналитик?

В эту ночь я проснулась от звуков деловитой суеты внизу, на первом этаже. Кто-то торопливо сновал там, доносились приглушенные голоса. Я прислушалась. Однако слов было не разобрать, и тогда я тихонько встала и на цыпочках подошла к двери, раздумывая, выйти или нет. Меня раздирало любопытство. В нашей комнате, кроме меня, больше никто не проснулся, только Марина Жебровская заворочалась и тяжко, со стоном, вздохнула во сне – наверное, ей снились кастрюли и поварешки, которые преследовали ее в кошмаре (уж я-то догадывалась, что эта девица ненавидит кухонную работу, но ей приходилось через силу этим заниматься ради своих каких-то целей, постоянно притворяясь, будто делает она это с удовольствием и от души).

Мой сон окончательно улетучился. Я решила спуститься и под видом того, что мне нужно в туалет, узнать, что же там происходит. Как я ни старалась все делать бесшумно, тяжелая деревянная дверь все же издала при открывании глухой стук. Я замерла, пытаясь понять, не проснулся ли кто-то из наших. Вроде нет. Даже Жебровская теперь лежала тихо, и даже не сопела. И вдруг оттуда, снизу, раздался приглушенный женский крик, перешедший в стон. Я невольно вскрикнула, закрыв рот рукой. Что это могло быть? Я терялась в догадках, продолжая мяться возле полуоткрытой двери, чувствуя, как беспокойство начинает скрестись в душе своими острыми коготками. И я буквально подпрыгнула, когда вдруг в тишине комнаты тихо, но отчетливо прозвучал голос Жебровской, полный скрытой издевки:

– Что, мадмуазель Люси, застыли как статуя? Испугались? Это одна из туземок рожает. Неужели нельзя догадаться? Так что успокойтесь и ложитесь спать, это эпохальное событие не имеет к вам никакого отношения и потому не стоит вашего беспокойства.

Она зевнула, демонстрируя свое полное безразличие к происходящему. Лицемерка Жебровская… А ведь она всячески старалась войти в доверие к этим русским. Более того, как приближенная к русской докторше, она одной из первых должна была спешить туда, где, возможно, требуется ее помощь. Знали бы они ее истинное отношение… Впрочем, эти русские далеко не дураки. Когда-нибудь Марина покажет свое настоящее лицо – и тогда даже сложно сказать, что с ней произойдет…

Что касается меня, то, узнав причину суеты и женского крика, я испытала странное чувство. Конечно, мое любопытство теперь было удовлетворено и можно было спокойно продолжать спать. Но что-то подсказывало мне, что заснуть у меня не получится. Вопреки словам Жебровской, я ощущала сопричастность к происходящему. Ведь это теперь – мой мир и моя жизнь, и все, что здесь происходит, так или иначе касается и меня. В нашем достаточно узком сообществе не может быть иначе.

И непреодолимая сила заставила меня начать спешно одеваться для того чтобы спуститься вниз. Как я могу проявить свое участие в родах туземки, я не представляла, но то, что я должна быть там – было для меня несомненным.

Жебровская что-то удивленно бубнила мне вслед, но я ее не слушала. Я спешила вниз со окрыляющим чувством, прежде мне неведомым. Вообще, что касается беременности, родов и прочего – то к подобным вещам я обычно относилась с долей некоторой брезгливости. Я пребывала в твердой уверенности, что высокопарные слова о предназначении и продолжении рода – полная чушь, придуманная мужчинами для подавления женщин. Я, как и все мои соратницы-феминистки, презирала женщин, которые, не имея достаточной базы (мужа, работы, хорошей зарплаты) отваживаются рожать.

Но сейчас почему-то у меня было такое ощущение, что происходит что-то важное и великое. Словно эта неизвестная туземка-роженица – моя сестра, и от благополучия ее потомства зависит и мое душевное состояние…

Словом, трудно было объяснить, что руководило мной в тот момент. Но когда я появилась в дверях комнаты на первом этаже, заменяющей приемную врача (где как раз и находилась роженица), все, кто там был (кроме русской докторши, хлопотавшей возле пациентки), уставились на меня в молчаливом изумлении.

– Могу ли чем-то помогать? – взволнованным, срывающимся от бега по лестнице голосом, спросила я по-русски.

Туземка лежала на кровати и тяжело дышала. Одна из русских девушек стояла рядом с ней и говорила что-то успокаивающее, поглаживая по руке. Вторая русская складывала в стопку какие-то тряпки или пеленки, то и дело давая указания двум туземкам, которые бегали туда-сюда по коридору, что-то принося, подогревая воду и производя еще какие-то непонятные для меня манипуляции. Обе эти русские девушки были обременены животами… Сама же русская докторша сидела в ногах роженицы и была собрана и деловита. Мне понравилось, что она одета как настоящий врач – в халате, шапочке и стерильной повязке. Когда я предложила свою помощь, она не спеша повернула голову в мою сторону и ее пронизывающий взгляд просканировал меня с ног до головы. В ее глазах явственно читалось недоверие. Видно было, что она ищет подвоха с моей стороны, но не находит. Я смотрела прямо в ее глаза – мои намерения были чисты. Вот в ее взгляде появилась легкая усмешка – и после этого словно рухнула плотина; разбегающиеся от уголков ее глаз лучики-морщинки сказали о том, что она улыбается там, под своей белой повязкой.

Она слегка кивнула мне, и я возликовала – эта старшая русская женщина, главная среди них, как они говорят председатель женсовета, не просто проявила ко мне дружелюбие, она выразила готовность принять мою помощь! И ровно с этого момента я перестала чувствовать себя изгоем в обществе этих русских.

А русская докторша тем временем на короткое время опять повернулась к роженице, что-то сказав ей, после чего та энергично закивала. Затем, глядя на меня, она стала распоряжаться.

Вымыть руки и протереть их спиртом. Взять вату, марлю, приготовить тампоны. Знаешь, как делаются тампоны? Конечно, я знаю, нас учили. Где учили? Когда-то в юности я собиралась стать волонтером, и даже прошла курс по первой медицинской помощи. Насчет волонтерства я потом передумала, а вот кое-какие знания остались, хоть я ни разу их с тех пор не применяла. Я запросто могу сделать укол – хоть внутривенный, хоть внутримышечный, поставить капельницу, сделать непрямой массаж сердца, и даже вправить перелом, если он не слишком сложный. Однако, несмотря на это, к медицине я оставалась равнодушна, хоть мои друзья и шутили, что из меня получился бы неплохой хирург, поскольку, в отличие от многих, у меня получалось сохранять завидную выдержку в случаях, когда приходилось иметь дело с кровью, глубокими ранами и тому подобным. Правда, тот эпизод, когда прямо подо мной проткнуло водителя того злосчастного автобуса, действительно привел меня в состояние ужаса. Но, наверное, никто не догадывался, что я так орала просто от испуга, а не от вида крови. Все же такая ужасная смерть человека вкупе с ситуацией в целом – это совсем не то, чтобы, к примеру, сделать перевязку или даже провести хирургическую операцию.

Приготовить хирургические иглы. Зачем? На всякий случай. Вдруг разрывы будут. Плод у девушки крупный – вон какой живот огромный. А нитки? Да, нитки тоже. Вон там, в шкафчике все лежит, в баночках со спиртом.

У роженицы между тем начались потуги. Я уже совершенно не обращала внимания на русских девиц, которых, похоже, изрядно удивила благосклонность ко мне со стороны докторши. Хорошо, что у них хватило ума и такта продолжать свои занятия, не глядя в мою сторону. А докторша лишь изредка кидала на меня быстрые взгляды, и в них я читала молчаливое одобрение.

В то время когда я так активно участвовала в процессе принятия родов, я ощущала себя удивительно хорошо, словно сама жизнь струилась по моим артериям. Наверное, никогда ранее я не испытывала такого чувства, словно являешься маленьким, но очень полезным звеном чего-то единого. Кроме того, мое отношение к родам и вообще ко всему, что имело к этому отношение, стремительно и безвозвратно менялось – и я никак не могла повлиять на этот процесс, подспудно происходивший в моем мозгу. Это было то, что сильнее меня. Я остро осознавала важность и торжественность того момента, когда рождается новая жизнь…

Я сделала все, как требовалось, и теперь внимательно следила за тем, как проходят роды, извлекая из памяти остатки тех знаний, что усвоила когда-то по этому вопросу. Пока вроде все шло нормально. Однако я знала, что не стоит расслабляться, ведь технологические возможности в родовспоможении двадцать первого века здесь были недоступны, а роды – это тот процесс, во время которого случаются самые разные неожиданности, и некоторые из них представляют угрозу для матери и ребенка. Словом, несмотря на внешнее спокойствие, некоторую нервозность мой чуткий разум все же улавливал. Роженица тужилась и кряхтела, на ее лбу выступила испарина, которую одна из русских помощниц докторши заботливо промокала марлей.

Я безошибочно определила тот момент, когда что-то пошло не так. Глаза докторши потемнели, между бровями залегла складка, а движения ее становились все более нервными. Роженица отрывисто дышала в перерывах между потугами, которые, вместо того чтобы усиливаться, стали ослабевать. Девушка лежала бледная, вокруг ее страдальческих глаз залегли темные тени.

В глазах докторши сквозила пронзительная тревога. Она уговаривала роженицу потужиться еще чуть-чуть, но та лишь слабо стонала в ответ. Нервозность нарастала. Одна из туземок – кажется, ее имя было Фэра – торопливо зашла в комнату, подойдя к своей рожающей товарке и стала что-то ласково ей втолковывать. Потом деловито-встревоженным полушепотом переговорила с русской докторшей, после чего так же торопливо вышла. Русские девушки при этом сидели притихшие и бледные, беспомощно моргая глазами, в которых была заметна паника и настоящий ужас. Они явно растерялись, и толку от них ждать не приходилось.

В это время у роженицы открылось кровотечение. Она мотала головой по подушке и тихо и страшно стонала. Докторша встала и, наклонившись над ее лицом, громко позвала ее:

– Акса! Акса! Ты слышишь меня?

Та слабо кивнула, продолжая стонать.

Кажется, это называется «ослабление родовой деятельности». К сожалению, я почти ничего больше не могла вспомнить из того, что касается родов. Эта тема никогда особо не увлекала меня. А зря. Я вдруг поняла, что нет ничего важнее продолжения рода. Все теряет смысл, если допустить мысль, что человечество закончится… Здесь, в эту темную доисторическую эпоху, когда оно, это человечество, еще было совсем юным и бесхитростным, до меня внезапно дошло, что возможность продолжать свой род – это великий дар, посланный нам свыше. Что было бы, если бы женщины вдруг перестали рожать? Да, они умирают иногда, но ведь они, даже не задумываясь об этом, следуют самому главному Промыслу, и на самом деле из таких вот жертв и выстроен весь путь к сияющим вершинам цивилизации… «Плодитесь и размножайтесь, и наследуйте землю» – откуда это? Ах да, из Библии… Почему, почему именно эти слова всплыли сейчас в моей памяти?

Эта туземка наверняка умрет, если срочно не предпринять какие-то меры. Кровь хлыщет из нее как из ведра, и русские девушки находятся в полуобморочном состоянии. Они ведь и сами в положении… Кажется, докторша тоже в замешательстве, но старается этого не показывать.

– Так, Лиза, Ляля, быстро мне хирургический пакет! – ее голос, звучавший резко и глухо, был почти неузнаваем. Что она собирается делать?

Девицы разом вскочили, едва не стукнувшись лбами, опрокинув при этом на пол лоток с заготовленными мною тампонами.

– Осторожнее! Там, в шкафу, быстро!

Они кинулись к шкафчику. По дороге одна из девушек, глянув на кровавую лужу под роженицей, вдруг закатила глаза и осела на пол.

– Лиза! – вскрикнула докторша, бросившись было к той, но тут роженица особенно громко застонала, и она переключилась на нее.

– Потерпи, потерпи, моя милая… Сейчас, сейчас…– она резко сорвала со своего лица белую маску и я увидела, как напряжены ее губы, – Фэра! – громко позвала она.

Та тут же появилась в дверях.

– Фэра, Ляля, быстро унесите Лизу отсюда! И не заходите сюда! – сказала она таким властным голосом, что обе девушки – туземка и русская – принялись быстро и молча выполнять ее распоряжение. Они ловко подхватили лежащую в обмороке и торопливо вынесли ее за дверь.

– Побрызгайте на нее холодной водой! – крикнула она вслед. – И закройте дверь! И не смейте никто заходить, пока я не позову!

После того как дверь была закрыта, воцарилась тишина, нарушаемая лишь жалобными стонами роженицы.

Докторша взглянула на меня так, словно вся моя душа лежала перед ней нараспашку.

– Ну что, Люси… – тихо сказала она, – поможешь мне?

Было непонятно, вопрос это или утверждение. Я кивнула. Она положила пальцы на запястье роженицы и покачала головой.

– Надо торопиться…

Она сама, действуя быстрыми и точными движениями, достала чемоданчик со стерильными хирургическими инструментами, и, раскрыв его, положила передо мной. Такой набор был мне знаком. Правда, мне не доводилось им пользоваться.

Будем делать кесарево сечение, – сказала она, и по ее глазам я поняла, что она никогда не делала такую операцию самостоятельно.

Однако я снова кивнула. Да, я чувствовала, что этой русской докторше страшно, что на ней огромная ответственность за человеческую жизнь, и что, возможно, она жалеет, что не может оказать этой девушке самую лучшую медицинскую помощь, доступную в двадцать первом веке.

Она открыла ампулу и наполнила шприц. У нее слегка тряслись руки. Почему-то как раз в этот момент я и заметила ее выступающий живот… И она тоже беременна! А ведь ей около сорока. И ей явно в таком возрасте противопоказаны разные нервотрепки.

– Можно, я делать инъекция? – спросила я.

– Ты точно умеешь? – спросила она, боясь поверить такому везению.

– Я умею. Я просить вас не беспокоиться, – решительно сказала я и она отдала мне шприц. Мои руки не тряслись, и я была спокойна.

– Это анестетик, – сказала она.

Я кивнула и, завязав жгут на руке девушки, ввела иглу. Желтоватая жидкость медленно перетекала из шприца в вену. Русская докторша смотрела на меня очень внимательно, но я все делала правильно, и понемногу ей стало передаваться мое спокойствие. Честно говоря, мне хотелось сказать ей несколько добрых слов поддержки, но я опасалась, что она сочтет себя униженной. Кто же их поймет, этих русских… Однако, раз она собралась производить операцию, значит, знает, как это делать.

Итак, мы решительно приступили к спасению этой несчастной девушки и ее ребенка. Я слишком мало разбиралась в таких вещах, чтобы судить, насколько велики шансы выжить у каждого из них.

Наша пациентка уснула, и дыхание ее стало ровнее. Мне также пришлось облачиться в белое, а докторша снова натянула на лицо маску, из-под которой то и дело слышалось невнятное бормотание, которое можно было принять и за ругательства, и за молитву – так могут только эти странные русские. Время от времени она заговаривала со мной, очевидно, таким способом стараясь себя подбодрить. Я не знала, как называются инструменты хирурга по-русски, поэтому она просто тыкала сверху пальцем в нужный, и я ей его подавала.

– Ты училась медицине, Люси? – спрашивала она, намазывая чем-то ярко-лиловым линию будущего разреза.

– О, нет, я заканчивать курсы три месяц…

– Понятно. А ты знаешь, я первый раз сама делаю полостную операцию… – сказала она бесстрастным голосом, указывая на скальпель, – но я много раз видела, как это происходит. У меня был хороший учитель, великий хирург, он спас не одну сотню жизней…

– Я верить… – сказала я, – у вас получится. Вы… как это говорить… храбрый человек…

В ответ она лишь хмыкнула, и я почувствовала, что мне удалось ее приободрить.

– Ну, с Богом! – сказала она приподнятым тоном и решительно сделала разрез.

Она действовала, я ассистировала, и у нас все получалось быстро и точно. Метаморфоза, начавшая происходить со мной, усиленно продолжалась сейчас, когда я заглянула в сокровенные тайны женского организма. Мне не было страшно. Мое хладнокровие очень пригодилось мне сейчас. Я испытывала лишь священный трепет. Мы спасали человеческую жизнь. Даже две. И я сочувствовала этой девушке, предполагая, что она может и не выжить, также как и ее ребенок.

Но вот мы извлекли на свет ребенка… Он был жив, мы успели. Это была девочка. Действительно, довольно крупная. Пока докторша возилась с родильницей, я обтерла малышку чистой тряпочкой и завернула в пеленки. У меня получилось немного неуклюже – но ведь никто не учил меня пеленать младенцев… Она уютно расположилась на моих руках – маленький комочек человеческой плоти, олицетворяющий собой величие жизни…

Но надо было заканчивать с мамочкой. Я положила ребенка в специальное ложе, чтобы помочь с последними манипуляциями. Наконец мы закончили. Пациентке был сделан еще какой-то укол, после чего мы, вымыв руки, сели передохнуть. Теплый комочек тихо попискивал на моих руках.