Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Император остановился в трех шагах от своего собеседника и окинул того с ног до головы внимательным взглядом.

– Господин Иванов, – начал он разговор, – я внимательно прочел книги, которые вы мне дали и должен сказать, что они произвели на меня неизгладимое впечатление, особенно приписка в конце, сделанная значительно позже основного текста. Теперь, ради всего святого, ответьте мне, вы случайно не посланец Князя Тьмы, призванный совратить и погубить мою бессмертную душу?

– Нет, ваше императорское величество, – ответил капитан первого ранга Иванов, – я отнюдь не посланец Сатаны и ваша бессмертная душа мне не нужна. В этом деле я защищаю интересы России, а также ее народа, и больше ничьи. Ваша личная судьба меня волнует постольку, поскольку вы являетесь главою Российского государства, а все остальное – сугубо ваше личное дело.

– Тогда вы посланец божий, архангел с сияющим мечом в руках, – авторитетно заявил Николай, – явились ко мне для того, чтобы спасти, предостеречь или же покарать за грехи. Признайтесь же, что это так. Только Посланцы Божьи способны говорить таким безапелляционным тоном с самодержцем Всероссийским…

«Да у него же крыша едет», – подумал каперанг Иванов, но вслух сказал совершенно иное:

– Про архангела не знаю, а вот карающим мечом господним, разящим его врагов, я себя однажды чувствовал. Это случилось уже тут, у вас, когда я вел свой корабль в атаку на флот господина Того. Совершенно непередаваемое чувство, когда вся команда, как один человек, в твоем кулаке; под палубой разъяренными драконами воют два паровых турбоагрегата по пятьдесят тысяч лошадей каждый, на лаге тридцать узлов и корабль идет в атаку, задрав нос, как какой-нибудь торпедный катер. Сначала мы с запредельной для японцев дистанции расстреляли их концевые бронепалубные крейсера, и японский адмирал ничего не мог с нами сделать, поскольку пока он понял что происходит, дело было кончено и все его корабли были на дне. Темп жизни у нас там, в будущем, настолько быстрее нынешнего, что когда мы уже заканчиваем дело, местные люди только раскачиваются на то, чтобы что-то начать.

Азарт атаки, знаете ли, великая вещь, особенно когда понимаешь, что противник против тебя как непуганая ворона, и каждый снаряд идет в накрытие, каждая самоходная мина – прямо и цель. И чувство распахнутых крыльев за спиной. А уж зрелище с яростным ревом идущих к цели «Шквалов», взрывающихся и тонущих японских броненосцев само по себе как кульминация, означающая победу, равную, пожалуй, только Гангутской или Синопской. И осознание того, что эта Победа достигнута в том числе и твоими усилиями – это как приобщение к высшим силам. Это чувство длилось всего лишь миг, но ради этого мига стоило жить всю остальную жизнь. Ну а потом, как на санках с горы, с небес на землю – к обычному существованию командира корабля, только вышедшего из боя. Вы меня понимаете, Ваше Величество?

– Да, Михаил Васильевич, понимаю, – как завороженный кивнул император, – и думаю, что, хоть вы пока сами не хотите этого признать, но вы все-таки Ангел Господень, которого послали покарать этих подлых японцев… или и меня заодно, раз в прошлом я не сумел…

– Господь с вами, государь, за что вас карать, – махнул рукой каперанг Иванов, – на вас столько всякого свалилось, что девять из десяти мужчин сломались бы точно так же, как и вы. Вы же не человек-скала, несокрушимый флегматик, каким был ваш отец, не гений политической интриги, каким должен стать еще пока неизвестный вам господин Джугашвили, и не раб на галерах – то есть среднее между первым и вторым, каким был или будет оставшийся в нашем будущем президент Путин. Вы обыкновенный человек, которого угораздило родиться императором всероссийским, и к тому же с детства лишенный опыта конкуренции в коллективе. Учителя приходили к вам на дом и вы занимались с ними по индивидуальной программе, вы не выходили к доске перед классом и не получали оценки, вы никогда не знали чувства заслуженной победы после успешно сданного экзамена. Вы никогда не испытывали гордости за то, что вы лучший – и не потому, что вас угораздило родиться старшим сыном правящего императора, а по вашим личным заслугам. И вот вас, такого, не готового ни к какой конкуренции, сразу сажают на трон и включают в элитный бойцовский клуб лидеров мировых держав, который еще тот клубок скорпионов и ехидн…

– Да уж, господин Иванов, – хмыкнул император, с которого спало первое очарование, – расписали вы мое величество по трафарету, аж живого места нет. Но с другой стороны вынужден признать, что все услышанное мной было сказано абсолютно честно и что именно так и обстоят дела. И как вы думаете, сможет ли такой слабый император, как я, удержать Россию на правильном курсе в эпоху перемен? Вы же понимаете, что в противном случае последствия могут быть самыми тяжелыми.

– Если вы будете стараться, – ответил каперанг Иванов, – то всегда получите нашу поддержку – неважно, советом или действием, а если уж станет совсем невмоготу… хотя кто его знает, как оно может сложиться в будущем. В любом случае, пока вы будете бороться с обстоятельствами, а не плыть по течению, можете рассчитывать на нашу помощь и поддержку.

Император вздохнул и полез в карман за пачкой папирос.

– А что, – спросил он, – эта гемофилия действительно неизлечимая болезнь, или моему будущему наследнику можно будет как-то помочь?

– Я не врач, – ответил каперанг Иванов, – поэтому не требуйте от меня деталей процесса. Но, как сказали специалисты, хоть эта болезнь действительно неизлечимая, но помочь вашему сыну вполне возможно.

– Я вас не понимаю, – нахмурился император, прикусив папиросу в углу рта – получается явное противоречие. Болезнь неизлечима, но вы говорите, что помочь моему сыну вполне возможно…

– Никакого противоречия в этом нет, – покачал головой посланец из будущего, – для того чтобы ваш сын прожил нормальную полноценную жизнь, ему регулярно нужно будет делать переливания крови. Детали необходимой терапии вы сможете узнать у наших врачей, когда они приедут в Петербург. Помимо обычных корабельных врачей, с нами в ваш тысяча девятьсот четвертый год прибыла довольно сильная команда опытных медиков, сопровождавших испытания той самой установки, которая и забросила нас к вам.

– Ну так это к лучшему, господин Иванов, – повеселел император, – Если ваши доктора сумеют справиться с этой проблемой, то и с моей стороны, как Хозяина земли Русской, тоже не будет ничего невозможного. А теперь скажите, что было потом… (император деликатно опустил слова «после моей смерти»).

– Потом, – сказал Иванов, – в Перми убили вашего брата Михаила, и с точки зрения монархии не было уже ничего. История династии Романовых в России закончилась без какой-либо возможности продолжения, ибо пресеклись все законные линии. В тридцатом, если не ошибусь, году в автокатастрофе погиб и морганатический сын вашего брата Михаила, после чего остались одни потомки Кирилла Владимировича (трижды незаконные) и Николая Николаевича. С точки зрения России, дальше была ожесточеннейшая Гражданская война, в которой отвалились Польша, прибалтийские губернии и Финляндия, двадцать миллионов русских людей погибло и еще два миллиона были вынуждены бежать из страны. Победили в Гражданской войне, разумеется, большевики, как самая целеустремленная и централизованная сила. Потом они еще немного поспорили между собой по поводу того, каким путем им двигаться дальше, но это была уже совсем другая история о том, как революции пожирают своих детей. Судьбу Дантона, Марата, Робеспьера помните? Так вот, в России вместо гильотин применяли наганы, а в остальном все было тем же самым. Тем временем бывший Великий князь Кирилл Владимирович, уже будучи в эмиграции в Парижах, даже объявил себя царем в изгнании, но, одним словом, это был уже фарс, а не монархия. Вечно пьяного царя Кирюху за такового не воспринимала даже промонархически настроенная эмиграция. И в наше время его потомки не мытьем так катанием пытались соорудить себе в России нечто вроде трона, чтобы бочком-бочком забраться на него и объявить о возрождении монархии. Но все это были пустые хлопоты, потому что в России так дела не делаются. Вот такое оно было, это «потом». Еще должен вам сказать, Ваше Величество, что если монархия в России когда-нибудь и возродится, то только при посредстве выборов основателя династии через Земской собор, как это и положено по канону.

– Да уж, – вздохнул император, – нерадостная перспектива. Но знаете, Михаил Васильевич, расскажите мне еще о…

Но о чем император просил рассказать каперанга Иванова, так и осталось неизвестным, потому что из-за поворота аллеи показался бегущий в их сторону совершенно запыхавшийся человек в лакейской ливрее.

– Ваше императорское величество, – крикнул он еще на бегу, – беда, беда, беда!

– Да что ты, Прошка, заладил как попка-дурак – беда да беда! – раздраженно отчитал подбежавшего лакея император, – а ну давай, встань прямо, отдышись и докладывай все по порядку – какая беда, где и с кем?

– Беда с императрицей-государыней Александрой Федоровной! – выдохнул лакей, – Ужасная беда! Нашли ее в вашем кабинете лежащую без чувств, позвали фрейлин и горничных, дохтура, господина генерала Ширинкина и все прочее…

– Пшел вон… – сквозь зубы прошипел император лакею, смертельно побледнев и зашатавшись.

После этого он повернулся к каперангу Иванову и произнес глухим, мертвым голосом:

– А ведь это все они, ваши проклятые книги… Ведь это я сам оставил их на своем столе, и последний том был раскрыт на самой последней странице, где весь ужас… Аликс, видимо, искала меня, зашла в кабинет, увидела книги и все прочла. В ее состоянии совершенно нельзя волноваться, а там написаны такие страсти, что не могли не вывести ее из равновесия. Но идемте же и будем надеяться на лучшее.

30 марта 1904 года, 8:15. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

Императрица Всероссийская Александра Федоровна, она же Аликс или Алики.

Тревожно было у меня на душе последнее время. Это беспокойство стало меня преследовать с тех самых пор, как в Царское село приехали посланцы Наместника на Дальнем Востоке. Что за вести они привезли, которые так подействовали на моего мужа, что он стал сам не свой? Ведь вроде бы все шло хорошо и можно было только радоваться успехам нашем флота в Японской войне… Но нет. Посланцы словно привезли с собой эту скребущую тревогу, заразив ею все вокруг. И усугублялась это настроение тем, что Никки, не в пример своему обычному поведению, ничего мне не рассказывал. Встретившись с ними утром, он на весь день заперся в своем кабинете, а во время обеда и ужина ходил погруженный в свои мысли, и на мои расспросы отвечал односложно и невпопад, что заставляло меня делать предположения, что происходит нечто серьезное. Над нашей семьей зависла тень зловещей тайны…

Мало того что я чувствовала себя отстраненной от дел моего мужа, на фоне беременности повысилась моя эмоциональная восприимчивость. Я стала более нервной и часто страдала бессонницей. Что-то очень тяжело мне носить на это раз ребеночка… Дай-то Бог, чтобы он был последним и непременно мальчиком, потому что четыре дочки у нас с Ники уже есть…

Чуть больше месяца назад, на Сретение, когда я с фрейлинами, одевшись дворянками средней руки, отправилась в церковь помолиться о даровании наследника престола, одна старушка на паперти – сгорбленная, сухая, с прозрачными глазами – едва увидела меня у церкви, долго смотрела туда, где под шубой был едва выступающий живот, потом изрекла без улыбки шамкающим ртом: «Наследником тяжела ты, матушка… Сына родишь…» И покачала головой при этом – так что мне даже не по себе стало. А потом я зашла в храм, послушать службу и помолиться, а когда вышла, то та старушка уже куда-то исчезла и я ее больше не видела. Кто она такая была и откуда, так я и не выяснила. Хоть мои фрейлины и пытались расспрашивать людей, да я все пыталась высмотреть ту бабушку в толпе прихожан, но все было без толку. Что-то было в этой старушке такое, из-за чего мне хотелось побеседовать с ней еще раз. Словно недоговаривала она чего-то… А так слова ее меня несказанно обрадовали, да вот только то выражение, с которым она это говорила, вводило меня в сомнение… Как будто та радость была преждевременна. Я долго убеждала себя, что мне почудилось, но смотрела она так, будто рождение сына несет какую-то беду…

Но я убедила себя, что это все нервы. И только иногда мне снились тягостные кошмары, о которых я никому не говорила – будто стою я на высоком помосте, а внизу – море народу. Словно весь Санкт-Петербург собрался на площади. Люди машут руками, что-то выкрикивают, но все это сливается в сплошной гул, и мне непонятно, чего они хотят… И вдруг начинает клубиться небо, и все в ужасе крестятся и смотрят вверх. И начинается дождь… Да только не вода падает с небес, а капли крови. И вот уже все в крови – улицы, дома, люди и – о Боже – я сама. Алые пятна расползаются по белому платью, вот уже под ногами кровавые лужи… И в этот момент у меня начинаются схватки. Но никто не может мне помочь – все кричат и со стенаниями и плачем бегут прочь, давя друг друга. И я сама надрывно кричу, чувствуя, как исхожу кровью, и все не могу разродиться. И никого нет рядом – я совершенно одна над площадью, и не знаю, как спуститься. Силы покидают меня, я ощущаю, как угасает внутри меня жизнь – жизнь моего долгожданного сына и вместе с его жизнью угасает и моя собственная…

После этих снов у меня весь день болит голова. Смысл этого сновидения я не в силах разгадать. Если б был рядом надежный, мудрый человек, я бы поведала ему о своих тревогах и нехороших снах. Мне сейчас так нужна поддержка и утешение… Но моему супругу словно бы не до меня. Он, обычно такой внимательный и заботливый – особенно в тот период, когда я в тягости – стал холодным и отчужденным, и это разрывает мне сердце, потому что я не понимаю причину этого отчуждения… Нет, я знаю, чувствую, что он не разлюбил меня, но вижу, что теперь в его жизнь вошло нечто, что перечеркнуло все, чем он жил прежде. Он выглядит и ведет себя так, словно ему открылось что-то такое, что потрясло его до глубины – потрясло так, что прежним он уже никогда не будет… Но, Боже, что же делать мне? Никки, Никки, обрати на меня внимание, поделись своими думами – ведь мы же благословенные Богом супруги, и в радости, и в горести мы должны поддерживать друг друга… Что за тайна гнетет тебя, делая лицо твое таким пугающе бледным, отчуждая тебя от меня? Я не смогу долго носить в сердце своем этот камень… Мне хочется разрыдаться, упасть на пол и биться в истерике – кажется, так мне станет легче; но, Боже, я не могу, не могу себе этого позволить, ведь я – Императрица, жена твоя, мать будущего наследника!

Тихо, тихо… Я успокаиваю сама себя, поглаживаю живот, торчащий вперед острой пирамидкой. Вон, разволновалась – и ребенок во чреве заворочался, засучил ножками. Он всегда чувствует мое настроение. Неужели правда, неужели наконец-то мальчик? Ведь когда он родится, тогда мы с Никки станем самыми счастливыми людьми на свете… Тогда я выполню свой долг перед страной и мужем – дам жизнь наследнику трона Российского. Мы уже давно уговорились, что если родится у нас мальчик, то мы назовем его Алешенькой*… Царевич Алексей… Но почему, почему при мысли о будущем сыне черной змеей заползает в душу мою дурное предчувствие?

Примечание авторов: * Николай II, как это сейчас говорят, был фанатом эпохи царя Алексея Михайловича, возможно оттуда и имя наследника, ведь по правилам старшего сына следовало назвать Александром в честь его деда Александра III.

Нет, это беспокойство убьет меня. Муж всегда посвящал меня во все государственные дела – я была ему верным единомышленником и мудрым советчиком. Но что же происходит сейчас? Я знаю, что, уединившись, он читает в своем кабинете какие-то книги, привезенные ему посланцами адмирала Алексеева. Наверное, именно они так подействовали на него. Что же в них сокрыто такого, в этих проклятых книгах? Ощущение такое, будто сам Сатана подбросил их ему и теперь ценой своей души мой муж знает то, что не полагается знать простым смертным… Впрочем, что за вздор! Но, как бы там ни было, его удрученный вид подтверждает библейскую истину о том, что «во многих знаниях многая печали…». Несомненно, разгадка была в этих книгах, и муж мой берег меня от этих знаний и от этих печалей, принимая удар на себя… Я два раза пыталась узнать, в чем там дело и поговорить с мужем, но оба раза он отговаривался тем, что занят очень важным делом и что ему сейчас не до разговоров со мной. При этом женским инстинктом я чувствовала, что эта тайна касается нас обоих, но мой муж скрывает ее от меня, не желая мне излишнего беспокойства.

Казалось, в эту ночь я не сомкнула глаз, но мой муж так и не пришел в нашу спальню. Я знала, чутьем верной жены чувствовала, что и Никки тоже не спит. Задумчиво ходит он по кабинету, заложив руки за спину; остановится, посмотрит невидящим взглядом в окно, выкурит папиросу, вздохнет, перекрестится и опять садится за стол читать эту проклятую книгу греха… И снова морщинка залегает меж его бровей, и слегка шевелит он губами и потирает руку об руку – о, кому, как не мне, знать повадки моего мужа! И кажется мне жесткой и холодной моя постель, и встаю я, и тоже принимаюсь бездумно метаться от кровати к окну, стараясь изгнать из сердца тревогу, что, как змея, выпивает соки из моей души, мучает тупой неопределенной болью… Помолюсь у образов Пресвятой Богородице – и станет чуть легче, и снова пытаюсь я заснуть и отдохнуть от тягостных дум. Но снится мне вновь тот тяжелый кошмар – и я резко просыпаюсь, с бьющимся сердцем и мокрыми от слез глазами…

Белая муть заполнила просвет между занавесок. Неужели уже утро? Я не чувствую себя отдохнувшей – все мое тело ломит, глаза будто полны песку, движения мои неверны и в голове туман – такой же белесый, как эта утренняя заоконная хмарь. Самая ненавистная пора суток! Час перед рассветом – как раз об эту пору умирают тяжелобольные… Что-то есть зловещее в поступи уходящей ночи. Словно демоны крадутся мимо неслышным шагом, прихватывая все хрупкое, тонкое, непрочное…

Как быстро светлеет, однако! Солнце торопится встать, чтобы те, кто выдержит этот зловещий час и не поддастся демонам ночи, могли прожить еще один день… Вот уже запели птицы – зачирикали, засвистели, затренькали, разгоняя сумрачную тишину. Птицы, вестники жизни, певцы радости! Их трели взбодрили меня, словно ангелы господни послали весточку о том, что я не одинока… Я ощутила порыв действовать. Мысль о том, что мне предстоит сделать, еще не сформировалась окончательно в моей голове, но я села перед зеркалом и первым делом собрала волосы. Мда… круги под глазами, бледность – опять все кому не лень будут советовать мне нюхать соли и пить чай с травами….

И тут я услышала глухие выстрелы. Такие будничные, уже ставшие милыми сердцу – это Никки стрелял по воронам. Он всегда делал это в моменты душевного смятения. По частоте и интенсивности выстрелов я даже научилась судить о том, насколько сильно это самое смятение. На этот раз в звуках пальбы слышалось особое остервенение, и отчаяние, и боль, и надежда… Но вдруг стрельба прекратилась и наступила тишина. Наверное, отведя душу, сейчас он уже вернулся в свой кабинет и мы сможем переговорить с ним без свидетелей.

Я быстро накинула на себя пеньюар и на цыпочках направилась к кабинету мужа. Конечно же, он и не подумал запереть его на ключ. Ему и в голову не могло прийти, что я заявлюсь к нему в такую рань. Он думал, что в этот час я сплю сном безгрешного младенца…

Ощущение мистического причастия снизошло на меня в тот момент, когда я переступила порог кабинета. Там царил полумрак, пахло папиросным дымом, и никого не было. Уходя, мой муж потушил керосиновую лампу, но через приоткрытые шторы внутрь просачивался неверный серый свет раннего утра. После бессонной ночи, полной душевных тревог, мой воспаленный мозг рисовал по углам чьи-то скорбные призрачные тени. Но это меня не смутило. Что мне тени! Я должна наконец раскрыть тайну, что так повлияла на моего мужа. Вот она, разгадка – в двух шагах! На письменном столе лежат дневники Никки и три толстых книги, одна из которых раскрыта на последней странице… События выстроились в стройную логическую цепочку – Никки дочитал все эти книги до конца и был потрясен до такой степени, что его ранняя охота на ворон по эмоциональному накалу походила на вопль приговоренного к смерти…

Я осторожно села на стул и прикоснулась к книге рукой. Непроизвольная дрожь прошла по моему телу – в этот момент всем своим обостренным восприятием я ощутила некое мистическое откровение – казалось, сам пульс Мироздания проходит через эту книгу, вливая в меня какие-то неведомые и неотвратимые изменения. Остатками воли я пыталась убрать руку с книги и выбежать из этой комнаты, но теперь словно какая-то сила руководила моими действиями. «Нет! Нет! Не хочу знать! Не хочу!» – вопил мой разум и корчился в конвульсиях, но руки совершенно спокойно и уверенно чиркнули спичками и зажгли керосиновую лампу, после чего я пододвинула книгу к себе, предварительно машинально заглянув в титульный лист и то, то там было написано, шокировала меня до глубины души:

«Дневники императора Николая II. 1894—1918. Том 2. 1905—1918. Часть 2. 1914-1918. Ответственный редактор С. В. Мироненко. Издательство РОССПЭН, 2013 год. 784 страниц, с иллюстрациями. ISBN 978-5-8243-1830-2.»

От этих книг должно было пахнуть серой, ибо они явились к нам прямо из ада. Сначала я бегло пролистала закрытые книги. Первый том так называемых дневников моего мужа относился к уже прожитому нами периоду, и, видимо, именно его мой муж сверял с записями в своих настоящих дневниках. Раз уж он перешел к чтению дальнейших книг, то содержимое первой полностью соответствовало записям в его тетрадях. Второй том, первая часть соответствовала периоду между пятым и тринадцатым годами, а последняя, вторая часть второго тома относилась к периоду между четырнадцатым и восемнадцатым годами. Именно она, последняя книга из трех, так взволновала моего мужа, и не вся книга, а именно последние страницы…

Я читала холодные отчеты о собственной смерти и смерти всей своей семьи – мужа, четырех дочерей и сына… Сына! Что это значит?! Так, спокойно, надо разобраться… Сейчас… Сейчас… Вот сейчас все встанет на свои места… Это какая-то ошибка или шутка… Листаю книгу, от конца к началу. Фотографии, записки, дневники… Теперь от начала к концу. Вот оно, окончание, последняя страница – она снова говорит мне невыносимую правду – В России случится ужасная смута, по сравнению с которой французская революция покажется легким пикником, и в результате новые якобинцы, взявшие власть в грохоте пушек, убили нас… Они расстреляли нашу семью в Екатеринбурге в том самом восемнадцатом году, которым заканчивались дневники моего мужа… Последняя запись за 30-е июня (по старому стилю) и справки, заключения экспертов – все это приложено, как итог нашей жизни и смерти, ужасающе равнодушно свидетельствуя о зверском убийстве… всех нас… Нет больше царской семьи… Так почему же я сижу в кабинете мужа и читаю эту странную книгу? Я мертва, мертв мой муж, мои дочери, мой сын Алешенька, которого я даже еще не родила… Я что – дух, привидение? Я ничего не помню… Я же была беременна… Да вот же он, живот, на месте! Что все это значит?! Я сплю? Это новый причудливый кошмар? Я не понимаю, я просто схожу с ума… Надо ущипнуть себя, как учила нянюшка… Вот так… Вот так… Проснуться! Еще сильнее ущипнуть! Я не могу больше это выносить!!! Помогите мне, разбудите меня кто-нибудь!

Хохотали демоны в моей голове. Взрывались звезды, выходили из берегов океаны. Горы раскалывались напополам, трескалась земля, обнажая раскаленные недра Преисподней… И над всем этим величаво и невозмутимо восседал Господь на золотом троне – снисходительным и мудрым взглядом взирал он на сотворенные миры, и в указующем жесте протягивал свою длань куда-то туда, где разноцветным ворохом сплетались друг с другом сияющие галактики…

Это все правда. Но это еще не произошло. Каким-то образом эта книга попала к нам из будущего… Страшная книга, будь она проклята! Каково это – знать собственный исход? Бедный Никки! Так вот почему он стал похож на живого мертвеца, и вот почему он не хотел мне ничего говорить…

Лихорадочно пролистываю страницы. Выхватываю из текста имя – Алексей. Мой сын, наследник… «Проклятье рода Саксен-Кобург-Готских (Виндзоров)», «гемофилия», «неизлечимая болезнь», «не доживет до зрелого возраста…» Боже правый! Мой сын умрет в любом случае! Это я наградила его проклятием гемофилии! От этой болезни в юном возрасте умер мой брат Фритти (Фридрих) которого я совсем не помню, потому что мне тогда был только год. Пресвятая Богородица, Пречистая Мать, спаси и помилуй!

Свет меркнет в моих глазах. Издалека доносится детский голос – это мой нерожденный сын, Алешенька, ангел светлый, невинный, что-то мне говорит, утешает, прощается… Тени выходят из темных углов и, зловеще ухмыляясь, приближаются ко мне, окружают со всех сторон. Я кричу от безумной боли, которая пронзает низ моего живота, как будто туда вонзили нож. Ужас, неизбывный ужас целиком овладевает моим сознанием, и я падаю куда-то вниз, в черную бездну беспамятства, в глубины блаженного небытия…

30 марта 1904 года, 8:25. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

Император Всероссийский Николай Александрович Романов.

Когда встревоженный император всероссийский в сопровождении каперанга Иванова ворвался в свой кабинет, там был полный пожар в бедламе во время наводнения. Бесчувственную Александру Федоровну перенесли на небольшой диванчик, накрыли ей лоб влажным полотенцем, и сейчас над телом императрицы склонился измеряющий пульс «добрый старичок» лейб-медик Густав Гирш, доставшийся императору Николаю и его половине от безвременно усопшего родителя. В головах диванчика, заламывая в волнении руки, всхлипывая от горя и волнения, стояла полноватая, большегрудая девушка с круглым лицом. В голове у каперанга Иванова тут же сработал сигнал тревоги, потому что это была ни кто иная, как любимая фрейлина императрицы Анна Танеева (в будущем Вырубова, главная сторонница «старца» Григория Распутина). Да и доктор Гирш тоже не внушал товарищам из будущего большого доверия. Несмотря на то, что этот плохо говорящий по-русски человек пользовался безоговорочным доверием царской семьи, местные коллеги-современники почти открыто называли его неучем и бездарем. Кроме того, в будущем у профильных медицинских специалистов были большие сомнения в том, что император умер от болезни почек, а не от того лечения, которым его пользовал «добрейший» доктор Гирш.

Помимо этих двоих, несомненно, имеющих право тут находиться исходя из своих служебных обязанностей, в царском кабинете толпилось множество самого разного дворцового народа, обслуживавшего потребности царской семьи, вроде лакеев и комнатных девушек. Присутствовал даже истопник, как раз в этот ранний час исполнявший свои обязанности по протапливанию дворцовых печей (конец марта в Петербурге и окрестностях – это еще почти зима). И весь этот охающий и ахающий народ создавал в императорском кабинете (не таком уж и маленьком) ощущение эдакой Ходынки в миниатюре. Наверняка среди этих людей были платные (и бесплатные) осведомители всех окружавший трон великих князей, а также агенты иноземных держав. И те, и другие стремились держать руку на пульсе частной жизни августейшей семьи, ведь из-за малейших головных болей, истерик и капризов императрицы могли происходить значительные колебания внутренней и внешней политики Российской Империи. При этом Николай сразу заметил, что книги, которые он так неблагоразумно оставил раскрытыми на столе, мало того что лежат в другом порядке, так еще видно, что их читали, и возможно, не только его супруга.

Впрочем, при виде императора, который в сопровождении никому не известного капитана первого ранга ворвался в собственный кабинет, вся эта публика бочком-бочком начала просачиваться на выход. А то кто его знает, этого ударенного по голове саблей – обычно он добренький, но под горячую руку, глядишь, снимет с плеча винтовку да и пристрелит как ту ворону. Прецедентов пока не было, но все равно боязно – уж больно не в себе государь Николай Александрович, до сей поры сталкивавшийся с сильными душевными переживаниями только в тот день, когда террористы-народовольцы взорвали его деда, императора Александра II. Тем более что сопровождающий его офицер взирает на все происходящее с мрачным и суровым видом – ну чисто ангел господень, узревший на небесах некое непотребство. Одним словом, ветра вроде бы не было, но кабинет почти мгновенно опустел, и в нем остались только император, его гость, фрейлина Танеева, доктор Гирш и комнатная девушка (горничная) двадцатишестилетняя Анна Демидова, которая держала тазик с прохладной водой. Она бы тоже в такой момент куда-нибудь убежала, но в ее услугах нуждались, и она стоически заставляла себя оставаться на месте.

Доктор Гирш, с приходом императора оторвавшийся от своей царственной пациентки, повернул голову и сказал:

– Государыня Императрица очень плоха, Ваше Велишество, в ее положении сюда нужно немедленно звать господин лейб-акушер доктор Отт*. Она сильно волноваться и терять сознаний. Иначе я не отвечать, если случаться выкидыш. Да.

Историческая справка: Именным высочайшим указом от 4 ноября 1895 г. на имя министра Императорского двора доктор Дмирий Оскарович Отт был «всемилостивейше пожалован в лейб-акушеры Двора Его Императорского Величества с оставлением в занимаемых должностях и званиях». В формулярном списке Д. О. Отта на 1 декабря 1895 г. были зафиксированы эти должности и звания: «Директор Повивального института, лейб-акушер, консультант и почетный профессор по женским болезням при Клиническом институте Великой княгини Елены Павловны, доктор медицины, действительный статский советник». Можно добавить, что на основании «Положения» Придворной медицинской части Министерства Императорского двора звание лейб-медика «производилось вне всяких правил, по усмотрению Их Величеств».

– Ну вот… – вполголоса произнес император, обращаясь к каперангу Иванову, – а мы с вами в это время обсуждали, как можно будет помочь маленькому, когда он родится… Но вот Господь, видимо, решил устроить все по-иному… Как говорится, человек предполагает, а Господь располагает…