Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Радист застучал ключом. Когда он закончил передачу, майор Агеев с легкой тревогой в голосе спросил:

– Александр Яковлевич, а стоило ли вот так сразу и откровенно?

– Стоило, Евгений Александрович, – ответил Бояринцев, – время нашего существования ограничено запасом топлива, и мне тоже как-то не по себе от мысли залететь туда, откуда уже не будет возврата. Или вы предлагаете присесть где-нибудь на льдине и не спеша вести переговоры, играя в вопросы и ответы?

– Да уж нет, – хмыкнул майор Агеев, – от той же самой мысли мне тоже не по себе. Только я опасаюсь, что эта Аквилония окажется совсем не тем, чем хочет казаться.

– Геннадий, – спросил замкомэска в СПУ, – а у тебя, как у штурмана, какое мнение?

– Если вы хотите знать мое штурманское мнение, – глухо ответило СПУ, – то Европа в качестве места для посадки за сорок тысяч лет до нашей эры значительно предпочтительней Северной Америки. В Европе и теплее, и есть кое-какое людское население, а в Америке холодно, и нет никого, кроме диких зверей. Даже в родные нам времена Вашингтон находится на той же широте, что и Ташкент, а климат в нем был как в Подмосковье. Так что если нас будут звать куда-нибудь в окрестности Нового Орлеана, то я бы отказался, тем более что топлива в том направлении нам хватит едва-едва, чтобы только перелететь ледниковый щит...

– Штурманское мнение понятно, – сказал майор Бояринцев. – У кого еще есть какое мнение?

– Остановите аппарат, я сойду, – хмыкнул бортинженер капитан Юрий Захаров. – А если серьезно, ты, Александр Яковлевич, командир, ты и командуй. Мнение штурмана, по понятным причинам, имеет значение, а все остальные должны молчать в тряпочку и выполнять свои профессиональные обязанности. В небе, как и на море, демократии места нет. Вот сядем, тогда и будем дискутировать, правильно мы поступили или нет.

Замкомэска хотел еще что-то сказать, но как раз в этот момент сержант Бакаев принялся торопливо записывать текст поступающей радиограммы.

– Слушайте, товарищи офицеры, и не говорите, что не слышали, – закончив, сказал он в стиле чтеца сказок «Тысячи и одной ночи». – Народная Республика Аквилония основана нашими соотечественниками, выходцами из двадцать первого века, как равноправный союз людей различных народов и времен, объединившихся для устремления к лучшей жизни. В настоящий момент это единственный очаг цивилизации на планете Земля, расположенный в точке с координатами сорок пять градусов северной широты и один градус западной долготы, на левом берегу реки Гаронна, прямо напротив ее слияния с Дордонью. Сейчас нам предлагают лечь на курс сто двадцать и следовать им, пока примерно через два с четвертью часа на горизонте не обнаружится горный массив юго-западной оконечности Ирландии с вершинами гор высотой до одной тысячи метров. Находясь над этим массивом, мы сможем визуально увидеть южную конечность Корнуольского полуострова мыс Лизард, достигнув которого, увидим южное побережье Бретани, и уже оно приведет нас прямо к эстуарию Гаронны. Потом еще примерно сто двадцать километров вверх по течению – и мы уже над Аквилонией. Но аэродрома там нет, поэтому нам придется выбирать, совершать посадку на морской пляж у устья Гаронны, где имеются подходящие прямые участки, или приводняться на реку прямо напротив поселения и выбрасываться на левый берег выше по течению.

– С этим разберемся на месте, – сухо сказал майор Бояринцев и спросил в СПУ: – Геннадий, как твое сугубо штурманское мнение?

Некоторое время СПУ молчало, потом штурман Чемизов ответил:

– Мое штурманское мнение, Александр Яковлевич, сугубо благоприятное. На курсе сто двадцать мы мимо южной части Европы не промахнемся ни в каком случае, но возможность сверять свое положение с визуальными ориентирами по сравнению с наблюдаемым сейчас внизу белым безмолвием стоит дорогого. И самое главное, что когда мы будем над Аквилонией, у нас еще останется топлива примерно на тысячу километров полета...

– Последнее замечание самое ценное, – сказал замкомэска. – Евгений Александрович, курс сто двадцать. Если при взгляде сверху эта Аквилония нам почему-то не понравится, попробуем отыскать другое место для вынужденной посадки. В Марселе или в Генуе тоже, говорят, вполне недурственный климат.

– Да, – нехотя согласился майор Агеев, наклоняя штурвал влево, – это тоже вариант.

– А вот меня заинтересовало упоминание о людях из разных времен, – повеселевшим голосом произнес капитан Захаров, – а также хотелось бы знать, как наши соотечественники, путь даже из двадцать первого века, оказались в южной Франции. Так что время подлета к этой Аквилонии следовало бы с умом потратить на уже упомянутую Александром Яковлевичем игру в вопросы и ответы, чтобы нам потом было ясно, что следует высматривать на земле.

– Вполне разумное предложение, – сказал майор Бояринцев. – Так что, Игорь, устраивайся поудобнее и приготовься стучать ключом. В первую очередь сообщи в Аквилонию, что мы приняли их план, а потом начинай задавать вопросы по списку капитана Захарова. Времени для этого у нас достаточно. А еще позовите сюда подполковника Легкова – наши пассажиры тоже имеют право знать, что их ждет в самое ближайшее время.

Недавно я узнала, что весь наш класс будущих медсестер вместе с Сергеем Александровичем (Блохиным) отправляется в плавание по Средиземному морю на фрегате. Марина Витальевна назвала это летней практикой, а Сергей Петрович – экзаменом на гражданство. Моя милая мама, если бы узнала, то умерла бы за меня от страха, а я вот совершенно, нисколечки не боюсь. Команда на фрегате хорошая, синьор Дамиано – строгий, но добрый командир, Сергей Александрович – тоже хороший человек, никакого сравнения с бывшим господином Мерге-новым. К тому же за три последних месяца благодаря ежедневным физическим занятиям я сильно окрепла и подтянулась, и моя добрая мама, наверное, не узнала бы в этой дикой штучке свою пропавшую дочь. Так что с трудностями морского похода я как-нибудь справлюсь. Главное – не бояться и смело смотреть вперед.

Конечно, я поделилась этой новостью со своими старыми подружками, когда мы болтали вечерком на завалинке, глядя на загорающиеся звезды. Маша только вздохнула и сказала, что я счастливая, увижу мир, и вообще... Ей, например, это никогда не светит, потому что воспитательницы в заведении леди Фэры в морские походы не ходят. Если бы она знала, что у медсестер будет такая интересная жизнь, то она тоже записалась бы в наш класс. В ответ я сказала, что воспитание в духе цивилизации детей из разных времен и народов, в том числе и вырванных из объятий Каменного века – тоже очень важная и нужная работа. Мол, те мальчики и девочки, которые выйдут из ее заведения, составят основу нового народа, в то время как наши собственные дети будут еще совсем маленькими.

Услышав это, Жаклин покрутила головой и сказала, что она, конечно, была бы рада познакомиться с новыми мальчиками, но только не в этот раз. Ведь она уже слышала, что там, куда идет фрегат, его будет ждать сотня отъявленных сталинских головорезов, руки которых по локоть в крови несчастных германских солдат. Я об этом тоже знаю, но меня этот факт совершенно не пугает, ведь эти бойцы защищали нашу родину и народ от уничтожения гитлеровскими фашистами. Так мне говорил дедушка, который воевал и закончил войну в Праге. Но Жаклин была воспитана родителями-интеллигентами в самых лучших традициях либеральной демократии. Папа нашего Жакика, как и всякий советский интеллигент записался в партию «Яблоко», а мама – деятель культуры на работе и ужасная клуша во все прочее время. Бывала я у них дома, знаю. Скучнейшая семейка, поэтому совсем неудивительно, что там, у нас дома, Жаклин пыталась вести жизнь на грани фола, чтобы гулять с красивыми мальчиками, не оказываясь в их постели.

Но, к ее огорчению, местное общество относится к флирту без обязательств строго отрицательно – такие уж порядки тут завели сами Основатели. Мол, вырастешь большая, получишь гражданство, выберешь себе парня и отведешь его к отцу Бонифацию, чтобы он перевязал вам руки шнурами... А до того ни-ни – не стоит дразнить гусей. Так что Жаклин, записавшись в класс поваров, немного остепенилась, но все равно по старой привычке глаза по сторонам в поисках красивых мальчиков у нее так и бегают.

Аделина, выбравшая своей профессией вязание из шерсти под руководством леди Гвендаллион, в ответ на слова Жаклин сказала, что среди нового пополнения есть не только советские, но и имперские солдаты, а вместе с ними офицеры – поручики-подпоручики, будущие местные генералы. Если уж выбирать себе мужа, то делать это надо среди совсем новых мужчин – молодых, образованных, еще не женатых и перспективно приближенных к вождям, чтобы потом не было мучительно больно за впустую истраченный жизненный шанс. Поэтому моя подруга Аделина тоже пошла бы в поход на фрегате, чтобы застолбить за собой подходящего мужчину и сразу после получения прав гражданства заключить с ним предварительный брак. Мол, чем она хуже мадмуазель Шайлих, сумевшей оторвать себе такого умницу и красавца, как Виктор де Легран? Но, к сожалению Аделины, вязальщиц шарфов и свитеров так же не берут в морское путешествие, как и воспитательниц. И, что характерно, я не услышала ни слова о том, что ее избранник должен быть той же нации и веры, что и сама Аделина. Вот оно, благотворное влияние местных вождей, стирающих из сознания людей все поверхностные условности и оставляющие только то, что стоит ценить.

Так и поговорили... Но точно, что я не буду делать в этом походе, так это искать себе будущего мужа. Я не собираюсь оставаться старой девой, но и не буду выбирать себе мужчину будто туфли в магазине. Еще чего! Я брачным вопросом не озабочена. Мой суженый должен выйти на меня сам, а я буду слушать, что мне подскажет сердце. Главное не карьера будущего мужа, а то, чтобы семья была счастливая... Как у моей мамы, которая живет с папой душа в душу! Я уже свыклась с мыслью, что у моего будущего мужа я буду не одна-единственная жена, и морально готовлю себя к тому, что мне придется сделать будущих нареченных сестер своими лучшими подружками, чтобы вместе пройти через жизнь от края и до края, сколько бы времени ни отвела нам судьба. Примеров такого коллективного семейного счастья тут хоть отбавляй, и я понемногу учусь ему – то у леди Ляли, то у леди Лизы, то у леди Люси, и даже у Марины Витальевны, муж которой, Антон Игоревич, очень старенький, а потому моя начальница имеет только одну подругу-собрачницу.

Но вот сегодня утром, когда мы уже построились на зарядку и собрались бежать кросс, нас ошарашили известием, что к нам летит еще один самолет. Я сразу представила еще один пассажирский рейс, битком набитый обычными обывателями, женщинами и детьми... и пришла в ужас – ведь этим людям, вырванным из родного мира, придется привыкать к местным суровым порядкам и жестоким условиям Каменного века. Ведь я помню, сколько я сама пролила в подушку слез, прежде чем прошлая жизнь поблекла и частично стерлась из моей памяти. Но потом нас «успокоили», сказав, что этот самолет грузовой и военный. Мирных гражданских людей на нем нет, а есть лишь офицеры и солдаты Советской Армии, которые поклялись стойко переносить тяготы и лишения своей службы. И вообще, те, кто оказались здесь, в Каменном веке, для своих миров все равно что умерли, так что пусть лучше экипаж этого самолета благополучно приземлится у нас, чем с размаха вдребезги разобьется о поверхность океана.

Раньше я была стойкой атеисткой, верившей только в прогресс путем естественного отбора, но теперь это мое мнение основательно поколебалось. Отец Бонифаций способен каждого заразить своей уверенность в благости Замысла. «Все, что ни делается – к лучшему, – говорит он. – Из каждого испытания наше общество выходит сильнее, умнее и добрее». Последнее – главное. Правильно молиться я не умею, поэтому я просто мысленно поблагодарила Великого Духа за то, что он спас этих людей от гибели и привел их к нам. Пока все еще не закончилось, я буду держать за этих людей кулаки, как когда-то держали за нас, и желать, чтобы все у них было хорошо. Уж такой я добрый человек...

Сеанс игры в вопросы и ответы продолжался уже три часа. За это время «Антей» по диагонали пересек Атлантику, оставив позади границу плавучих льдов и пограничную с ней зону, где айсберги плавали густо, как клецки в супе, затем миновал южную оконечность Ирландии, а потом и мыс Лизард. Если вид по правому борту мало отличался от того, что можно было наблюдать в двадцатом веке, то картина за левым крылом шокировала. При подлете к Ирландии в ярком утреннем свете стал отчетливо виден сверкающий массив континентального шельфового ледника, покрывающий северную часть этого острова, всю Шотландию, и дальше, очевидно, простирающийся далеко на север. При этом всю территорию суши Британских островов, свободную ото льда, покрывали унылые бесплодные пустоши. А дальше началось и вовсе невообразимое: вместо Ла-Манша на север до самого горизонта уходила бесконечная равнина, через которую текла широкая река, несущая свои воды в Бискайский залив.

– Ну вот, товарищи, – через СПУ раздался голос старшего лейтенанта Чемизова, – предчувствия меня не обманули. Пейзаж, что мы наблюдаем по левому борту, характерен как раз для Ледникового периода. Летели бы прежним курсом – прилетели бы черт знает куда. Кстати, мы почти на месте, осталось только свернуть за угол -и все, здравствуй Аквилония.

– Эта Аквилония, судя по всему, очень небольшое государство... – задумчиво произнес подполковник медицинской службы Легков.

– Оно и не может быть большим, – пожал плечами капитан Захаров. – По крайней мере, если судить по тому, что отсчет их летоисчисления начался всего три года назад. Но даже небольшое государство лучше, чем никакого вообще.

Легков вздохнул и попытался высказать то, что вызывало в нем беспокойство.

– Меня больше всего тревожит то, что отцы-основатели этого государства, эмигрировали, можно даже сказать, бежали, с территории Советского Союза, и я подумал... вступая с ними в контакт, не совершаем ли мы, товарищи, государственной измены?

– Формально основатели Аквилонии границ не пересекали, – хмыкнул капитан Захаров, – потому что уходили не на территорию сопредельного государства, а в другое время, где никаких границ не было. К тому же покидали они не Советский Союз, а образовавшуюся после контрреволюционного переворота какую-то там Российскую Федерацию, а между двумя этими понятиями есть существенная разница.

– И вы верите в этот государственный переворот и так называемую «Российскую Федерацию», товарищ капитан? – спросил Легков. – А вот мне сдается, что эти так называемые основатели Аквилонии – это преступники, бежавшие в эти времена от тяжелой руки советского закона...

– В контрреволюционный переворот я верю, товарищ подполковник медицинской службы, потому что не вижу причин, по которым эта информация может оказаться неправдой, – уверенно ответил бортинженер. – Напомнить вам про контрреволюционные мятежи: в Венгрии в пятьдесят шестом году, в ГДР в шестьдесят первом, в Чехословакии в шестьдесят восьмом? И объяснение причин такого явления тоже вполне правдоподобное: когда состарилось и вышло в тираж ваше поколение, прошедшее войну и добившееся Победы над фашизмом, к власти в Москве пришли люди вроде бывшего товарища Дубчека, которые разоружились перед буржуазным ми миром и отказались от завоеваний революции. Двадцать один год между нашим семидесятым и девяносто первым годом переворота – как раз достаточный срок для такой пертурбации, когда в руководстве партии и советском правительстве не останется ни одного проверенного бойца. А вот в беглых преступников я не верю совершенно. Если бы аквилонские власти хотели нам соврать, они сделали бы это красивее – например, назвавшись советской научной экспедицией из двадцать первого века. Обман, конечно, обнаружился бы, но только тогда, когда менять что-то было бы поздно, потому что к тому времени наш «Антей» уже будет стоять на земле. Но преступникам это безразлично, ведь мы тогда уже будем находиться в их полной власти.

– Мы и так окажемся в их полной власти – неважно, соврали они нам или сказали правду, – упрямо сказал подполковник Легков. – Если эти основатели бежали из Советского Союза, то они государственные преступники, а если из так называемой Российской Федерации – то буржуазные перерожденцы-белогвардейцы. С их же собственных слов, все прочие люди оказались тут не по своей воле, и только основатели отправились в этот поход добровольно...

– Так, товарищ подполковник, – с нажимом произнес майор Бояринцев, – что-то я не понимаю, куда вы клоните... Мы летим, пока в баках есть топливо, и как только оно закончится, самолет упадет на землю, и на этом ваши сомнения закончатся. Можно, конечно попытаться совершить посадку где-нибудь в дикой местности и без остатка слиться с природой, но чем дальше, тем меньше мне нравится эта идея, поскольку я просто не вижу смысла в подобном самопожертвовании. По крайней мере, до тех пор, пока мы не убедимся, что эта Аквилония -совсем не то, чем хочет казаться, я буду придерживаться именно такой линии.

– Кстати, – сказал капитан Захаров, – если основатели бежали из буржуазного государства, то они не перерожденцы-белогвардейцы, которым бежать оттуда не было смысла, а настоящие советские люди.

– Да, действительно, – согласился майор Бояринцев, – это тоже аргумент. Буржуазное поселение будет выглядеть как скопище лачуг бедноты, а также отдельно стоящие огороженные заборами дворцы и особняки власть имущих, а в населенном пункте с социалистическим укладом жизни таких контрастов быть не должно.

– Действительно, Александр Яковлевич, что-то я погорячился... – несколько сконфуженно произнес подполковник Легков. – Наверное, от нервов. Дома жена, дети, внуки... и вдруг раз – и сюда, без права возврата. Вот тебе, бабушка, и краткосрочная командировка в Перу...

– Все мы, Алексей Никифорович, в одинаковом положении, – примиряюще сказал майор Бояринцев. -Для себя мы вроде бы как живы, а для родных – все равно что умерли, ибо бездну в сорок тысяч лет смертному человеку не преодолеть.

Приближаясь к эстуарию Гаронны, «Антей» постепенно снижался до высоты три тысячи метров. Первым с воздух был обнаружен палаточный лагерь сборщиц водорослей (только на этот раз там орудовала не команда Сергея-младшего, а французский инженер-химик Паскаль Камбер, которому в помощь придали выменянных осенью у местных кланов на ножи и чашки-плошки молодых вдов и девок-бобылок). И тут же рядом дымилась яма, в которой собранный продукт пережигался на соду. И почти сразу экипаж Ан-22 углядел обломки американского парохода, возле которых на небольшой поляне тоже стояли палатки и муравьями сновали несколько десятков бывших римских легионеров. Одни стальными топорами прорубали через лес просеку к якорной стоянке, а другие из срубленных бревен мастерили древнеримские аналоги козловых кранов, чтобы приступить к разгрузке трюмов, так сказать, в промышленных масштабах. Но пилотов «Антея» интересовало не это.

– Вот, товарищи, первое потенциальное место для вынужденной посадки, – сказал майор Бояринцев, – абсолютно прямой участок пляжа недалеко от устья, протяженностью около полутора километров, с одной стороны ограниченный морским прибоем, а с другой – песчаными дюнами...

– Как запасной вариант пойдет, – согласился майор Агеев. – Совсем недалеко от палаточного лагеря на берегу, и в то же время нам не придется садиться прямо на чью-то голову.

– А что они там делают? – спросил подполковник Легков.

– Похоже, собирают водоросли, чтобы вон в той яме пережечь их на соду, – через СПУ ответил старший лейтенант Чемизов. – И самое главное – кажется, работают все, никто не стоит и не наблюдает, как трудятся другие. А вон куча лома в лесу – похоже, это когда-то было грузовым пароходом, и теперь местные власти пытаются очистить ее от всего ценного до белых костей. Как видите, сюда заносит не только самолеты, но и морские корабли, причем забрасывая их далеко на сушу...

– Тебе оттуда виднее, – согласился замкомэска, – но все равно давайте осмотрим окрестности повнимательнее.

Заложив над устьем эстуария широкий вираж, и не углядев больше никаких дополнительных подробностей, майор Бояринцев приказал лечь на прежний курс 125 вдоль русла реки. Четверть часа полета под крылом больше не наблюдалось никаких признаков цивилизации – только гладь реки, густой лес на низменном левом берегу и каменистые холмы на правом. И вот впереди, чуть правее по курсу, показались поднимающиеся в небо быстро рассеивающиеся клубы белого дыма.

– Интересно, что это там горит? – спросил майор Агеев.

– Не горит, а дымит, – через СПУ ответил штурман. – А что именно – подлетим поближе, узнаем.

– Аквилония на связи в телефонном режиме на УКВ канале, – сказал старший сержант Бакаев. – Говорят, что наблюдают нас визуально, и к тому же очень хорошо слышат.

И вот «Антей» на подлете к ручью Ближний. Отсюда по правому борту отчетливо видна Промзона, где дымят ряды печей, пережигая древесину на уголь, известняк на побелку, обжигая кирпич и плавя стекло. Чуть дальше -глиняный карьер и яма, в которой работницы под веселые песни месят ногами сырье для формовки кирпичей. Прямо по курсу летняя столовая и заводь для купания – там сейчас ничего нет, ведь рабочий день в разгаре. Тут же – строения старого поселка, дом клана «Русские», два больших самолета, зимой подтащенные прямо к деревообрабатывающему цеху и генераторной, а также штабеля пиломатериала и груды отходов. И чуть дальше – морские орудия в полукапонирах, чьи стволы грозно уставились на реку. Слева – удящая с мостков сильно разросшаяся рыбацкая бригада, фрегат на реке, вспаханные (частью УАЗом, частью на лошадях и быках) поля, где копошатся работницы, а также черточки кольев вдоль берега, об истинном назначении которых экипаж майора Бояринцева пока не догадывается.

– М-да... – сказал майор Агеев, – прямо настоящий колхоз, где у председателя руки растут откуда положено, а не из задницы, а голова служит не только для ношения шляпы. Будь это хозяйство какого-нибудь латифундиста или феодала, тут бы повсюду были заборы. В Америке, например, это самая главная часть пейзажа вдоль дорог – сотни и тысячи километров заборов, и ни одного свободного участка, повсюду частная собственность, вход на которую строго воспрещен. Видели такое у Бовина в передаче «Международная панорама»[235] 235
  «Международная Панорама» выходила на Центральном Телевидении каждое воскресенье начина с 1969 года.


[Закрыть]...

– Хороший тут председатель, у него даже самолеты имеются в хозяйстве, – с облегчением в голосе пошутил майор Бояринцев. – А вот, кстати, и центральная усадьба... кстати, под красным флагом! Почему-то прямо в середине леса. А еще дальше – жилой поселок, и он совсем не походит на скопище лачуг... Ага, несколько строящихся зданий... Так-так... и еще два строения – они чертовски напоминают мне армейские казармы. Кто видел один военный городок, тот видел их все. Мда, прелюбопытно, однако... А вы что скажете, товарищ подполковник?

– Пожалуй, товарищи, – покаянным тоном произнес Легкое, – я признаю, что был неправ, и приношу вам свои извинения. Судя по тому, что мы здесь наблюдаем, основали Аквилонию такие же советские люди, как и мы с вами, сохранившие свои социалистические убеждения даже после буржуазного переворота...

– Очень рад это слышать, Алексей Никифорович, потому что я придерживаюсь такого же мнения, – сказал майор Бояринцев. – Но извиняться вы будете потом – и не перед нами, а перед аквилонцами. А сейчас ступайте-ка в пассажирский салон и скажите своим людям, чтобы пристегнулись: возможно, посадка будет жесткой. Тем временем мы еще снизимся и сделаем пару кругов, чтобы выбрать место и направление для посадки. Игорь, сообщи аквилонцам, чтобы не волновались: мы никуда не улетаем, но прежде чем попытаться сесть, нам следует хорошенько прицелиться.

– Александр Яковлевич, ты что, и в самом деле собираешься садиться на реку? – с удивлением спросил майор Агеев.

– И мысли такой у меня нет, – ответил Бояринцев. – В колхоз, Евгений Александрович, положено вступать вместе со своим паем, и таковым для нашего экипажа и команды подполковника Легкова должен стать груз нашего «Антея», который ни в коем случае нельзя ни подмочить, ни разбить. Полевое медицинское оборудование и медикаменты будут тут на вес золота... Промелькнул тут мимо чуть выше поселения абсолютно прямой участок прибрежного луга примерно километровой длины, до которого еще не добрались местные пахари со своими плугами. Но прежде чем один раз сесть, нам надо будет все хорошенько отмерить, чтобы не зацепить консолью крыла за деревья на кромке леса.