Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Но это в идеале; сначала нам с «Иркутском» надо дойти до Атлантики и демонстрацией своего присутствия прикрыть процесс смены власти в Петербурге от любителей вмешиваться в чужие внутренние дела. Из трех возможных маршрутов – с огибанием Южной Америки мимо мыса Горн, с огибанием Африки мимо мыса Доброй Надежды и самого короткого, через Северный Ледовитый океан с проходом над Северным Полюсом – мы выбрали последний. Не только потому, что это патриотично, но, в первую очередь, из-за того, что так мы будем на месте в два раза быстрее[15] 15
  От бухты Асо до промежуточного финиша в Копенгагене: Через мыс Горн – 18 тысяч морских миль, через мыс Доброй Надежды – 15 тысяч морских миль, через Северный полюс – 7 тысяч морских миль.


[Закрыть]. По предварительным расчетам, на весь путь в морских глубинах у нас всего уйдет шестнадцать суток, из которых два дня уже позади. При этом наш маршрут к северному Морскому Пути имеет весьма приблизительное отношение. Тот пролегает вдоль побережья Сибири, а мы, не связанные ничем, пойдем напрямую через полюс или его ближайшие окрестности. В советское время командиру за подобный переход давали Героя Советского Союза, как за полет в космос, а вот мы проделываем это не ради наград.

Помимо штатной команды, в качестве почетных гостей у нас на борту присутствуют два человека, каждый из которых по-своему связан с полярными исследованиями. Первый из них – это лейтенант Колчак, знаменитый не только безумной храбростью на этой войне, но и тем, что перед ее началом, в 1900–1903 годах, он участвовал в русской полярной экспедиции[16] 16
  Полярные путешествия Колчака состояли из двух частей: из русской Полярной Экспедиции 1900–1902 года (во время нее исследователи разделились на несколько групп и одна из них, руководимая начальником экспедиции бароном Толлем, не вернулась) и спасательной экспедиции лейтенанта Колчака, который со своими людьми искал пропавших, но нашел только лагерь, покинутый бароном Толлем и его людьми за год до обнаружения. И все, больше никаких следов…


[Закрыть], по возвращении из которой в Якутске узнал о начавшейся русско-японской войне.

После известия о начале войны лейтенант Колчак немедленно подал начальству просьбу о переводе из штата Академии Наук в Морское ведомство, после чего сразу выехал в Порт-Артур. И по пути, в Иркутске (как говорится, не снимая лыж), буквально мимоходом он умудрился обвенчаться со своей невестой, которая бегала за ним целых четыре года. Все бы хорошо, да только отважный морской офицер и полярный исследователь в политике разбирался ничуть не лучше, чем свинья в апельсинах. И потому Павел Павлович Одинцов принял решение постараться держать этого человека поближе к «северам» и подальше от бурлящих столиц. Верховный правитель «в тот раз» из него получился откровенно никакой, что, собственно, признавали даже противники большевиков.

Кстати, узнав о возможности всплыть на полюсе и высадить исследовательскую партию (как описал Жюль Верн в романе «Двадцать тысяч лье под водой»), Колчак загорелся идеей организации дрейфующей экспедиции с собой в роли начальника экспедиции. Пришлось объяснять, что с бухты-барахты такие дела не делаются, и что, помимо жгучего желания, нужна тщательная подготовка. Но идею мы запомнили. Пока наши атомоходы на ходу, в гости на Северный полюс можно будет сходить не раз и не два. Но это будет потом, а пока мы заглянем на полюс с краткосрочным визитом.

Вторым нашим гостем был не менее знаменитый писатель, журналист и авантюрист Джек Лондон, который никак не мог пройти мимо такой возможности и как клещ вцепился в возможность подводного плавания через полюс. Да черт с ним, с полюсом; возможность хотя бы просто подводного плавания в семь тысяч морских миль буквально вскружила ему голову. Тут надо сказать, что личный писательский график знаменитого автора по сравнению с нашей историей претерпел существенные изменения. Если в нашем прошлом эта война не вызвала в Джеке Лондоне большого эмоционального отклика, то на этот раз он не уставал марать бумагу, занося на нее свои впечатления и главы нового романа, героями которого, как я понимаю, станем все мы, пришельцы из будущего.

Впрочем, пролив Екатерины (между Итурупом и Кунаширом) мы преодолели в надводном положении, обменявшись приветственными сигналами с крейсером «Диана», что дежурил здесь. Сонная богиня, почти бесполезная в линейном бою и малопригодная к крейсерским операциям (вот кого надо было ставить в Чемульпо, а не «Варяга»), в настоящий момент занималась освобождением Курильских островов от присутствия предыдущих хозяев, что, впрочем, не касалось миролюбивых и лояльных России айнов. Иногда операция по выдворению сопровождалась артиллерийской стрельбой и высадкой десантной роты, но чаше, едва завидев Андреевский флаг, японцы грузились на свои шхуны и улепетывали восвояси. Эта война была для них проиграна, так что незачем было и дальше ухудшать свою карму. Вот для этой дозорно-таможенной службы крейсера-богини подходили в самый раз. Сюда бы еще «Аврору» (чтоб не палила во что ни попадя) – и российские интересы в Охотском море будут под надежной защитой.

Едва «Диана» осталась за кормой, я отдал приказ на погружение. Теперь всплывать мы будем только в Беринговом проливе, на самом Северном Полюсе и в Датском проливе, отделяющем Исландию от Гренландии. А дальше, как говорится, по обстановке.

* * *

13 июля 1904 года, утро. Харбин, Железнодорожный вокзал.

Великий князь Михаил Александрович.

Стоя на перроне Харбинского вокзала, Великий князь Михаил вспоминал того Мишкина, который четыре месяца назад, 15 марта, отправлялся в путешествие с Николаевского вокзала славной столицы Российской Империи, иначе еще именуемой Северной Пальмирой. Ему, нынешнему, хотелось взять того беспутного шалопая да тряхнуть его хорошенько, чтобы скорее брался за ум. Но не протянешь же руку за четыре месяца назад и не достанешь того себя железной рукой… Главное, что ЭТОТ Великий князь Михаил Александрович совсем не тот, что раньше. Сейчас казалось, что ему не двадцать шесть лет, а вдвое больше. Эта война приняла его в свои объятья, закалила, превратила из избалованного мальчика во взрослого мужчину и теперь выплевывает обратно, на горе обсевшим российский престол жирным котам из нынешней элиты. Недаром же кузены Владимировичи, едва узрев этого нового Михаила, уставились на него как на внезапно явившегося им пришельца с Марса.

Сам он воспринимал это превращение как что-то должное, ибо все изменения, происходящие с его натурой, были постепенными и естественными, и заметить их можно было только сравнивая того «Мишкина» с этим «Михаилом Александровичем».

«А мог бы ты такой, – спрашивал он сам у себя, – принять трон вместо Ольги, впрячься в это ярмо и тащить Россию в будущее с тем же упрямым остервенением, с каким это дело делал покойный Папа?»

«Мог бы, – отвечал он сам себе, – но не как раб на галерах, как некоторые из рассказов господина Одинцова, а как викинг на драккаре, который в шторм гребет не потому, что его подгоняет бич надсмотрщика, а потому, что осознает необходимость напряжения всех сил ради общего спасения. И его товарищи рядом точно так же налегают на весло, выгребая против штормового ветра. Даже не становясь императором, я все равно впрягусь в эту упряжку и буду тащить, насколько есть сил. А если мне все-таки однажды придется занять трон (например, по причине безвременной смерти Ольги), то причастные к такому исходу об этом жестоко пожалеют. Я буду хранить свою сестру тем, что пообещаю в случае своего прихода к власти устроить всем причастным к ее гибели истинный ад на земле, и неважно кто это будет – прямые исполнители или же заказчики и выгодополучатели… Клянусь, что все это будет именно так, и не иначе, и что наши недруги еще будут сдувать с Ольги пылинки, лишь бы на их голову не обрушился я, Великий и Ужасный».

Такому взгляду на жизнь немало способствовали беседы в пути, которые Великий Князь заводил не только с капитаном Рагуленко, человеком весьма своеобразных взглядов, но и с его бойцами, бывшими контрактниками Федерации и нынешними прапорщиками Империи. Больших стратегических откровений из этих бесед едва ли можно было извлечь (по таким вопросам следовало обращаться к полковнику Новикову), но зато они показывали, какой ясный и незамутненный взгляд на жизнь исповедовали эти простые люди из будущего. Простые – это не значит глупые и необразованные; скорее они игнорировали нелепые условности и воспринимали вещи такими, какие они сесть на самом деле. Если враг не сдается, то его уничтожают, говорили они, а вор должен не гулять на свободе, а сидеть в тюрьме.

Именно поэтому, когда по приезду в Харбин навстречу Великому князю выскочил генерал-майор Хорват, главноуправляющий Китайской Восточной Железной Дороги, за которым водилось немало грешков по материальной части, Михаил обдал его таким холодом, что владыка путей и паровозов, ловкий гешефтмахер и опытный интриган моментально стушевался. Да, железнодорожный механизм КВЖД функционировал безупречно, поезда двигались строго по расписанию, а ни на самой железной дороге, ни на сопутствующих ей предприятиях никогда не случалось забастовок, так как рабочие и служащие были довольны своим начальством. Но слишком много материальных средств уходило на подмазку и притирку, благодаря чему КВЖД считалась образцом коррупционного предприятия, а о том, что Хорват и его присные воруют, не говорил только ленивый. Да Бог с ним, с Хорватом, в свою очередь СИБ доберется и до него, а пока никто не собирался, будучи в Харбине проездом, рубить сплеча топором по живому железнодорожному хозяйству. При этом никого не интересовало, что о генерале Хорвате думают два других человека, представляющих в этой компании семейство Романовых. Тут они поднадзорные, почти арестанты; и стоило кому-то из них обратиться в бегство – и сопровождающие великокняжескую компанию головорезы немедленно кинулись бы демонстрировать свою меткость.

Но вот на юге[17] 17
  Станция Харбин стоит на отрезке путей, ориентированном с юга на север, и одновременно является транзитной станцией для КВЖД и начальной для Южноманьчжурской железной дороги. Стрелки, ведущие к путям на Владивосток, расположены на семьсот метров южнее начала станционного дебаркадера, а городская застройка вписана в закругление пути, уходящего в восточном направлении. Русский город Харбин, собственно, и строился ради железной дороги, а его сердцем была железнодорожная станция и депо. Остальное появилось потом.


[Закрыть], показались дымы паровоза, тащащего первый эшелон, который только что прошел закругления и входные стрелки на станцию. Но это было еще немного не то, чего ждали Великие князья. В этом эшелоне находился всего лишь первый батальон бригады морской пехоты под командованием новопроизведенного подполковника Деникина. Поэтому он был направлен не на первый, а на второй путь, и после остановки поезда из вагонов (между прочем, обычных теплушек) вышли не изящные дамы и важные господа, а стали пружинисто выпрыгивать самые отъявленные головорезы, которых только можно придумать. Не обращая внимания на кучку великих князей, эта армия вооруженных монстров в черных беретах и камуфляжных мундирах, из-под которых проглядывали тельняшки, тут же разбежалась по своим делам. Одни составили оцепление дебаркадера, оттесняя в сторону толпу штатских, другие же с бачками, термосами и мешками метнулись по назначенным адресам за основными видами довольствия: кипятком, готовой кашей с питательного пункта, свежим хлебом, сахаром и табаком.

Михаил с усмешкой смотрел, как Владимировичи растерянно вертели головами, наблюдая за творящимся вокруг броуновским движением (которое только казалось таковым – на самом деле каждый солдат четко понимал свою задачу и шел к ней самым коротким путем). Каждый солдат должен знать свой маневр, говаривал генералиссимус Суворов; и эта истина остается верной не только в бою, но и в остальных случаях армейской жизни. Если солдат не понимает того, что делает, и вообще, для чего это надо – то тогда при любой попытке осмысленного действия начинается хаос, а командиры сбиваются с ног и хрипнут от крика.

Не успела улечься суета от первого эшелона, как на третий путь подошел следующий; и все повторилось сначала. И только третий поезд в колбасе составов, занявших перегон, оказался составленным из классных мягких вагонов, которые указывали, что именно тут путешествуют самые важные господа. Впрочем, солдат хватало и в этом эшелоне, а ВИП-пассажиры занимали только несколько вагонов в середине поезда. Да и было этих особо важных персон немного. Вот на перрон легко и грациозно, будто тигр из тайги, соскочил Великий князь Цусимский Александр Владимирович, вслед за тем он галантно подал руку своей теперь уже официальной невесте, которая, выйдя из вагона, сразу раскрыла над собой зонтик. Увидев Великого князя Михаила, полковник Новиков помахал ему рукой, после чего, с улыбающейся Ольгой под ручку, направился к нему навстречу – здороваться. На щеках у сестрицы горел румянец, и на ее лице застыло такое выражение, будто она хочет сказать «…смотри, какого мужика я смогла оторвать себе, Мишкин! Я так счастлива! Теперь он мой, и больше ничей!». При этом пальцы Великой княгини с такой силой вцепились в руку избранника, будто он мог вырваться и убежать. Она, видимо, тоже могла сравнивать себя прошлую и нынешнюю, и видеть благотворность произошедших изменений.

Следом за будущей императрицей и ее женихом на перроне собственной персоной появился Павел Павлович Одинцов со своей Дарьей Михайловной – сегодня та выглядела как настоящая светская дама. Впрочем, если сравнивать эту женщину с мамашей Владимировичей, так можно и задуматься, кто кого аристократичнее. Но Великий князь Михаил знал, что утонченная и воздушная внешность Дарьи Михайловны является весьма обманчивой. Эта женщина вооружена до зубов, очень опытна в убийствах ближних и дальних, а потому смертельно опасна – как плюющаяся ядом кобра. Впрочем, и эта пара, осмотревшись по сторонам, сочла необходимым присоединиться к компании Великого князя Михаила, Великой княгини Ольги и полковника Новикова.

– Доброе утро, Ваше императорское высочество, – приподняв шляпу, спросил Одинцов, – как прошел ваш автономный вояж?

– Утро доброе, Павел Павлович, – ответил Великий князь, – вояж прошел нормально. Вот они, два брата-акробата, Кирилл и Борис Владимировичи, собственными персонами, прошу любить и жаловать.

– Очень приятно, – сказал Одинцов, внимательным взглядом окидывая упомянутых, – надеюсь, на этот раз все прошло без эксцессов?

– Да нет, Павел Павлович, что вы, – отмахнулся Великий князь Михаил, – все прошло на высшем уровне. Кузены обещали быть паиньками и говорили, что они вообще больше никогда и ни за что так не будут…

Одинцов окинул обоих Владимировичей скептическим взглядом. Мол, обещала лиса, что не будет кур воровать, но верится ей с трудом. То есть, совсем не верится.

Великая княгиня Ольга заметила этот взгляд и тяжело вздохнула.

– Павел Павлович, – негромко произнесла она, – Кир и Боб действительно будут хорошими мальчиками и больше не будут позволять себе каких-нибудь нехороших штук. Это я вам обещаю. А если они будут плохо себя вести и впутаются еще в какую-нибудь грязную историю, то они жестоко об этом пожалеют, если, конечно, успеют…

– Ладно, сестренка, давай не будем о грустном, – сказал Великий князь Михаил, делая знак головорезам капитана Рауленко, чтобы те отвели своих подопечных в специальное купе – такое же, как у остальных ВИП-пассажиров, только с решетками на окнах и намертво запирающейся дверью.

– Ох и наплачемся мы еще с этими двумя… – со вздохом тихо произнесла Дарья Михайловна, глядя в спины уводимым Владимировича., – Они же ничего не поняли, ничему не научились, и еще не раз попробуют наверстать то, что, как им кажется, они упустили…

– Ерунда, Дашенька, – усмехнулся Одинцов, – из этих двоих получатся прекрасные липучки для мух. Ты только представь, с какой охотой будут слетаться на этих молодых людей разного рода любители мутных комбинаций, либеральные интеллигенты и фрондирующие аристократы…

– Тоже верно, Павел Павлович, – вполголоса согласился с Одинцовым полковник Новиков, – в любом случае, ликвидация этих двоих мне тоже кажется сейчас несколько несвоевременной. И хоть наши враги ни на секунду не задумаются перед тем, как уничтожить нас хоть поодиночке, хоть всех оптом, для нас такие методы неприемлемы. Так и до эскадронов смерти можно добалакаться.

Великий князь Михаил немного поморщился, но поддержал будущего зятя.

– Действительно, Александр Владимирович, – произнес он, – тут или требуется доказать участие моих двоюродных братцев в открытом заговоре, после чего вешать их прилюдно после открытого процесса, или же их смерть должна выглядеть максимально естественно, без всяких подозрений на ее насильственную природу. Впрочем, действительно, для начала их можно использовать для ловли на живца, а дальше действовать сообразно тому, что у нас там поймается. Быть может, выйдет так, что кузены и дальше продолжат жить своей никчемной жизнью: бочками будут глушить мадеру и волочиться за певичками; а быть может, с ними придется поступить по самому жесткому варианту…

* * *

13 июля 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Петропавловская крепость.

Капитан СИБ Евгений Петрович Мартынов.

Вымытая, обстриженная наголо и одетая в грубое тюремное платье, Дора Бриллиант теперь напоминала мне уже не дикую бродячую кошку, а ощипанного цыпленка, испуганно вжимающего голову в худенькие плечи. Вот ведь свалилась на мою голову – и делай теперь с ней что хочешь… Жалко ведь дурочку. Живот на алтарь возложила, и сама не знает, зачем и для чего. Не за ради абстрактной свободы должна была пойти эта жертва, а ради дополнительных прибылей для международного банковского капитала, уже опутавшего своей паутиной весь мир. С тем же Азефом или даже с Савинковым, действующими вполне осознанно, мне гораздо проще – пулю в затылок, труп в крематорий, и дело в архив. Тоже мне – великий писатель Борис Савинков; на самом деле неискоренимый властолюбец и патологический убийца. Исчезновение такого персонажа со сцены человечество переживет с легкостью.

Тут у нас на днях сам Антон Павлович Чехов помер, царствие ему небесное. Сначала за всей суетой мы о нем немного подзабыли, потом курьер с лекарством из двадцать первого века (местный аналог еще не был испытан на людях) сломя голову мчал в Германию, где изволило лечиться светило русской литературы… А в итоге немецкий врач, пользовавший Антона Павловича, повелел выбросить «шаманское снадобье» в мусорное ведро, в результате чего великий русский писатель отдал Богу душу строго по расписанию. Конечно, этого мы так не оставим, и эскулап-убийца сам скончается от чего-нибудь вроде смертельной инъекции свинца в черепную коробку… но это желание у меня возникает больше от досады. Ведь сам по себе факт смерти германского врача-убийцы не воскресит покойного Чехова.

И вообще, лишние смерти – не наше амплуа. Если освободить мир от Азефа, Савинкова, Троцкого, Парвуса и их хозяев, то дышать в нем станет не в пример легче, но вот по поводу таких, как эта Дора Бриллиант, я подобного сказать не могу. Тут не с прыщами бороться надо (то бишь не с рядовыми исполнителями), которых руководство эсеровской боевки с легкостью вербует среди нищей еврейской молодежи, а с причинами появления всего этого безобразия. Нищета, господа – именно она толкает людей на революционные действия и уголовные преступления, и грань между этими двумя проявлениями протеста против действительности иллюзорна. Уголовники тут с легкостью идут на сотрудничество с революционерами, и наоборот. Недаром же после победы большевиков в течение длительного времени уголовников советская власть воспринимала как «классово близких», то есть почти своих.

Правда, если вспомнить наши времена, то там вполне сытенькие (и даже, можно сказать, зажравшиеся) потомки нынешних революционеров, точно так же протестовали за все хорошее против всего плохого, мечтали о разрушении страны и попутно участвовали в разных финансовых аферах, что трактуется уже с уголовной точки зрения. И при этом никакой черты оседлости, запретов на профессию и прочих ограничений там нет. Более того, любой желающий в любой момент может свалить на обетованную землю, и никто не будет его удерживать. Так в чем же разница?

А разница между тем же Азефом и Навальным – как между хищным тигром и холощеным домашним котом. Сытые мальчики и девочки ради каких-то идей не станут рисковать не то что жизнью, но и кошельком, и на акцию пойдут только будучи уверенными в собственной безнаказанности. Будь «режим» Путина действительно жестоким и кровавым, как об этом рассказывают – сидела бы вся эта публика по кухням и молчала в тряпочку. Там, в двадцать первом веке, вся эти «лутшие» люди сами по себе никого убить были не в состоянии, ибо у них духу не хватит выйти против государства один на один с оружием в руках. Они способны только гавкать из подворотни и мечтать об оккупации страны иноземным завоевателем (в двадцать первом веке – американцами) в надежде, что те по мелочи позволят им прислуживать победителям. Ну или не по мелочи – объем желаемого в таких мечтах зависит от пределов вменяемости мечтающего.

Вот смотрю я на эту Дору Бриллиант – и думаю о том, как она распорядится своей второй жизнью, которая досталась ей в силу изменившихся обстоятельств, и о том, как сделать, чтобы другие подобные ей (коих в Российской империи еще превеликое множество) не пошли по ее стопам. Революция сверху, задуманная и подготовленная Пал Палычем Одинцовым со товарищи – это, конечно, так хорошо, что просто замечательно; но не получится ли так, что со временем мы просто залечим эту язву, загнав проблему вглубь и делая вид, что ее вообще не существует? А потом, лет так через…сят, этот нарыв снова лопнет – и тогда мы (а точнее, те, кто будет находиться на наших местах к тому времени) окажемся перед лицом практически однородного с этнической точки зрения так называемого креативного класса, чрезвычайно размножившегося в тепличных условиях новой российской действительности. А то, что условия следующие полвека минимум тут будут тепличными – это я обещаю, свое дело мы делаем на совесть.

Но мы строим новое общество не ради разных бездельников и паразитов (коими этот креативный класс является в своем абсолютном большинстве), а ради тружеников: рабочих, крестьян, конструкторов, инженеров, врачей и учителей, которые своим физическим и умственным трудом будут увеличивать богатства Родины и крепить ее обороноспособность. Да, запланированная Павлом Павловичем Одинцовым общественная конструкция выглядит как капитализм, сочетающийся с абсолютной монархией, мощным госсектором и сильными социальными механизмами. Нечто вроде шведского социализма, но с российской имперской спецификой. Та самая сильная Россия, о которой мечтали Столыпин и Путин, и к которой через нагромождение марксистских догм не смог пробиться Сталин.

Но такая система, как вы понимаете, не предусматривает существования Абрамовичей, Березовских и прочих Гусинских, как и раздербана государственной собственности. Но чем богаче будет государство и его подданные, тем больше будет у креативных личностей желания раздербанить это богатство в свою пользу. При этом им будут безразличны сохранение существования государства и интересы государствообразующего этноса, потому что эти иаркие личности считают людьми только себя и себе подобных[18] 18
  И это касается не только России, но и любой другой страны мира, которая стала объектом приложения интересов крупного финансового капитала. Вы думаете, что этих людей волнуют интересы американцев, британцев, немцев или французов? Три раза ха! Их волнует прибыль, прибыль и только прибыль!


[Закрыть], остальное же человечество для них не более чем питательный субстрат. А вот тут, в битве за существование России, в качестве инструмента в ход как раз и пойдут бедные Доры Бриллиант, готовые отправиться с бомбой на теракт. И не обязательно это должны быть бедные еврейки. Уж нам-то известно, что представительницы горских народов взрываются ничуть не хуже, а даже лучше. И если Савинков совершенно случайно нашел одну смертницу, то при творческом развитии этого метода его последователи смогут найти достаточно большое количество женщин (вне зависимости от их национальности), которым в силу религиозного фанатизма и нищеты депрессивных местечек, из которых они родом, будет не дорога ни своя, ни чужая жизнь.

Понятно, что одними усилиями органов государственной безопасности эту самую государственную безопасность не защитить. Необходима согласованная работа всех государственных органов и, самое главное, чтобы проводимая ими политика была в интересах большей части нашего народа, а не только узкого слоя политической и экономической элиты. Каждому подданному русского царя следует понимать, что наша служба защищает не только этого царя вместе с узким слоем элиты, но и его самого, его родственников, друзей и соседей. При поддержке основной народной массы и сознательно-патриотической части общества наши возможности существенно расширятся, в противном же случае мы рискуем погрязнуть в рутине хватания и непущания, как старая охранка, которая в конце концов допустила, что царя свергли его же собственные министры и генералы.

Кроме того, терроризм – это только частный случай враждебного воздействия, помимо него в качестве основных угроз существует методика внедрения в ряды российской элиты агентов влияния (франколобби и англолобби). Экономические диверсии, в том числе и за счет инспирирования забастовочного движения. Надо очень четко различать моменты, когда рабочие борются за свои права и когда под видом этой борьбы некие лица, остающиеся за кадром, наносят удар по российской экономике или бизнесу конкурентов – а значит, опять же по российской экономике… Кроме того, не стоит забывать о борцах за свержение самодержавия, хоть с леворадикального, хоть с праволиберального фланга, а также защитников маленьких и гордых народов, которым на самом деле плевать на своих подзащитных. Для них главное, чтобы эта борьба как можно сильнее ослабила и обескровила их главного геополитического конкурента.

Но с любой из этих угроз легче и проще бороться при народной поддержке, чем при народном сопротивлении, а такие вот Доры Бриллиант это тоже часть нашего народа, несмотря на то, что они думают иначе. Они же не прилетели к нам с Венеры и не вылезли из-под земли подобно грибам после дождя. Безнадежных, как Азеф, Бронштейн-Троцкий или Парвус, требуется обнулять, за души остальных можно и побороться. По-настоящему так называемый еврейский вопрос еще две тысячи лет назад решил Иисус Христос, когда сказал, что для Бога нет ни эллина, ни иудея. Этой истины стоит придерживаться и нам. Каждого человека стоит судить только в меру его личных заслуг и прегрешений, и не иначе. А те, кто прежде был грешен, но не ведал, что творит, еще могут успеть осознать это, покаяться, загладить свою вину, и тем самым спастись – как в этой земной жизни, так и в будущей вечной жизни своей бессмертной души. Да, именно в таком духе и буду писать рапорт, посвященный этому вопросу и предназначенный лечь на стол будущей императрицы Ольги Александровны, которая прибудет в Петербург к концу месяца.

Приняв окончательное решение, я встал со стула, тут же подхваченного тюремным надзирателем, и уже было развернувшись, приготовился выйти из одиночной палаты тюремной больницы, своими габаритами больше напоминавшей гроб повышенной комфортности, но был неожиданно остановлен чуть хриплым голосом Доры Бриллиант, которая все время, что я размышлял, внимательно наблюдала за мной исподлобья.

– Господин Мартынов, – сказала она, – вы, кажется, пришли снять с меня допрос, но за все время не проронили ни слова. Почему так?

– Да нет, госпожа Бриллиант, – ответил я в тон ей, обернувшись от дверей, – у меня и в мыслях не было снимать с вас допрос, ведь следствие закончено, все соучастники задержаны и приговор вынесен. Так уж получилось, что я с самого начала знал об этом деле значительно больше, чем вы можете предположить, а потому допрашивать вас мне было без надобности. Я пришел сюда не для допроса, а чтобы подумать о том, что делать с вами и такими как вы, по результатам этого дела, да и вообще. А думать всегда проще, когда объект твоих размышлений сидит напротив, пялится черными, как перезрелые сливы, глазами и терпеливо молчит. Ненавижу болтливых женщин и, наверное, поэтому вы мне чем-то симпатичны.

– И до чего вы додумались, господин Мартынов? – с деланным равнодушием спросила Дора Бриллиант. – Неужели я представляю для вас хоть какой-то интерес, даже после того, как все уже закончилось и бумаги сданы в архив? Сказать честно, я тоже не люблю лишней болтовни, но это первое посещение за три дня, если не считать надзирательниц, которые через окошко подают мне подносы с едой. Но они не люди, а буквально какие-то механизмы, которые делают свою работу холодно и равнодушно. Вы хоть ответили на мой вопрос, а они молчали как глухонемые.

Дослушав эту тираду, концовка которой была приправлена изрядной дозой обиды, я пожал плечами и ответил:

– На самом деле, Дора, у вас есть два пути. Первый из них заключается в том, что вы продолжаете упорствовать в своих заблуждениях, и тогда в таком режиме полной изоляции вы находитесь в этой комнатке до самых родов. Потом ребенка у вас сразу забирают в приют, а вас отправляют по этапу на вечную каторгу, после чего вы можете забыть о том, что у вас были сын или дочь. Второй путь заключается в том, что вы раскаиваетесь и встаете на путь исправления – и после этого в вашей судьбе возможны благоприятные перемены. Например, пожизненная каторга будет заменена для вас ссылкой, которую вы будете проходить по месту исправления, и ребенок тоже останется с вами. А как только вы полностью искупите свою вину, то сможете зажить полноценной жизнью свободного человека… Не торопитесь давать ответ, я подожду день, два или три… если решение как следует не обдумано, его не стоит считать полноценным. До свиданья, Дора, я сам зайду к вам, когда пойму, что вы созрели для нового разговора.

С этими словами я развернулся на каблуках и при роковом молчании моей подопечной удалился прочь. За моей спиной лязгнул замок, и наступила тишина.

* * *

14 июля 1904 года, полдень. Литерный поезд Владивосток-Санкт-Петербург, станция Маньчжурия, граница Российской империи.

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова.

Тудух-тудух-тудух – стучат колеса, отмеряя наш путь на запад. Каждый удар колеса по стыкам рельсов означает, что мы еще на четыре сажени стали ближе к Санкт-Петербургу, изнуренному ожиданием Ники, и к той великой ответственности, которую я собираюсь взвалить на свои слабые женские плечи. Еще две недели в пути – и все. Для меня это время не будет потрачено впустую. За эти дни я должна окончательно попрощаться с той прежней испуганной девочкой, которая ощутила себя совершенно беззащитной со смертью любимого Папа, и приготовиться к встрече с Ольгой-императрицей, будущей хозяйкой Земли Русской и Матерью Отечества. Время от времени та, будущая, Ольга оттесняет меня прежнюю, выходя на первый план, и тогда я начинаю опасаться, что это состояние преобладания целесообразности над человеческими чувствами во мне будет прогрессировать все больше и больше.

Павел Павлович говорит, что тут все правильно. Со всем пылом души я должна любить свою Страну и свой Народ, а к отдельным людям мне следует относиться исключительно исходя из соображений справедливости. Теперь мне необходимо помнить, что награда может быть только после подвига, и что с того, кому много дадено, и спрашивать надо по верхней планке. И самое главное, что воровать у государства, несмотря на титул и общественное положение, это так нехорошо, что приводит к летальному исходу. И тут же возникает вопрос, смогу ли я подписать смертный приговор за пару украденных миллионов кому-то вроде Сандро или у меня не поднимется рука на человека из моего круга? Лучше бы, конечно, чтобы поднялась, потому что с прощения высокопоставленных мерзавцев и начинается распад государства. Исключение в принципе справедливости можно делать только для слабых и убогих – например, по отношению к голодному сироте, укравшему булку хлеба; напротив, деткам повешенного коррупционера или казнокрада следует до дна испивать положенную чашу цикуты.