Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Всего через несколько дней, в момент весеннего равноденствия, состоится праздник весны, и на нем Сергей Петрович вынужденно запланировал очередной этап расширения семей. Во-первых – это те самые матери-одиночки, во-вторых – несколько вчерашних подростков, которых Марина Витальевна планирует посвятить во взрослые девушки, ибо их срок настал, в-третьих – неандерталки, которым тоже хочется «сладенького» семейного уюта, и, в-четвертых – дышащее в спину первым трем категориям огромное количество вчерашних Волчиц, чей социальный статус пока мало отличен от нуля. Но и это состояние у них когда-нибудь кончится, потому что мадам Патриция Базен, как она любит себя называть, первых кандидаток на расширение своего семейного очага нашла именно среди волчиц, все плотнее и плотнее вливающихся в общий коллектив. Не отягощенная свойственными Люсе предрассудками мадам Патриция видит, какие преимущества дает женщине жизнь в большом и дружном коллективе. Тронулся лед и у Ольги Слепцовой, которая наконец решилась и вступила в переговоры с подружками-собрачницами Андрея Викторовича на предмет присоединения к их семье, и те вреде бы были не против. Одна лишь Люся оставалась упрямой белой вороной…

Впрочем, что касается лично Люси, то в силе поддержки семейного коллектива ей предстояло убедиться в самое ближайшее время, потому что этим же вечером одновременно, будто сговорившись, начали рожать находящиеся на самом крайнем сроке своей беременности Лиза и Ляля.

20 марта 2-го года Миссии. Вторник. Полдень. Дом на Холме

Люси д`Аркур – медсестра, пока еще свободная женщина и уже совсем не феминистка.

Что за сумасшедший день… Мне казалось, будто я попала в дурную комедию. Но начну обо всем по порядку…

Мы с мадам Мариной с утра с утра сделали влажную уборку в кабинете, и теперь сидели, попивая чаек и мило беседуя о своем, о женском. Моя русская подруга не оставила своих попыток сосватать меня за этого дикаря. Но чем настойчивей она меня уговаривала, тем решительней я сопротивлялась.

– Вот упрямая ослица… – проворчала в конце концов мадам Марина и махнула на меня рукой.

Мы стали разговаривать на другую тему.

– Послушай, Люсь… – сказала мадам Марина, – меня очень беспокоит Жебровская. Ты ее лучше знаешь – скажи, что она за человек, что можно от нее ожидать? Ты знаешь, я все ломаю себе голову, как с ней поступить. Есть у меня одна мысль, но сначала я хотела бы посоветоваться с тобой…

– А что ты собираешься с ней сделать? – встревожилась я, зная, что характер у моей подруги крут, как и остальных вождей.

– Да ничего такого страшного я с ней делать не собираюсь! – рассмеялась мадам Марина. – Наоборот, хочу, как говорится, оказать ей благодеяние. Но мое решение будет в некоторой степени зависеть от того, что ты расскажешь, да еще потом нужно обсудить это с остальными вождями. Я тебя слушаю, дорогая…

– Жебровская очень умна, – начала я, припомнив, как составляла характеристики на своих учеников, – но ум у нее сугубо практический, направленный на извлечение пользы для себя, его еще можно назвать… как это по-русски…

– Хитрость? – догадалась мадам Марина.

– О да, хитрость. Жебровская обладает задатками лидера, но в ней сильна склонность к подавлению, унижению слабых и установлению своего непререкаемого авторитета. Считает себя особенной, лучше других, умеет хорошо приспосабливаться. Но это скорее можно назвать приспособленчеством, так как она имеет тягу к плетению интриг и вполне способна в этом преуспеть. В ней проявляются истерические черты, когда она не может себя контролировать, и именно это мешает ей добиться своеобразного успеха – если под успехом подразумевать достижение определенных социальных высот.

Мадам Марина задумчиво кивала в такт моим словам, но, видимо, я не сообщила ей ничего нового – во всем этом у нее и так была возможность убедиться лично.

– Жебровская… как это сказать по-русски… когда человек носит две маски… – затруднилась я подобрать точное слово.

– Лицемерка? – подсказала мадам Марина.

– Да, лицемерка, – подтвердила я, – какое точное слово. Меряет, то есть меняет лица… Лицо хорошей девочки, лицо ответственного руководителя, лицо законопослушного члена общины…

– Уж да, – вставила мадам Марина, – лучше, как ты, открыто преступать законы этой общины… – и она добродушно усмехнулась, но мне все равно стало несколько неуютно. После некоторых раздумий она спросила: – Так ты считаешь, ее невозможно перевоспитать?

Я немного помолчала, чтобы точнее сформулировать свой ответ, а затем сказала:

– Я не могу об этом судить, мадам Марина. Я только знаю, что с лицемерами сложно иметь дело, так как никогда не знаешь, приносит ли пользу воспитательный процесс. При крайней необходимости эти люди могут очень хорошо притворяться, что, конечно же, может ввести других в заблуждение. Пожалуй, лицемерие – самый трудноискоренимый порок. Его истоки лежат в глубоком детстве, и, самое главное, что сам человек не осознает своей проблемы. Он находится в антагонизме со всем миром, пытаясь на свое лад установить справедливость…

Меня несло. Мадам Марина внимательно слушала, и я была ей несказанно благодарна, изливая свой фонтан красноречия, так долго остававшийся невостребованным. Мне нравилась моя речь, нравилось мое владении русским языком, освоенным мной в рекордно короткие сроки, нравилась моя аудитория, хоть и представляла всего лишь одного человека.

– Итак, мадам Марина, я высказала свое мнение о Жебровской, – резюмировала я.

– Хм, – ответила она, и было видно, что ее голова занята размышлениями.

И как раз во время этой паузы в дверь взволнованно постучали.

– Войдите! – крикнула мадам Марина, и тут же пороге возникли две темнокожие туземные девушки. Я заметила, что дикарки, заходя в наш с мадам Марин кабинет – такой светлый, сияющий стерильной чистотой, тут же преисполняются трепетом и начинают робеть. Сама мадам Марина тоже внушала им почтение, а вот ко мне они относились по-другому, попроще, что ли – в нашем мире это назвали бы «демократичней».

– Что случилось? – мадам Марин вперилась в в девчонок суровым взглядом.

– Там… Лиза… – начала одна, нервно переминаясь.

– Что Лиза? Да говори ты быстрей, горе луковое! – нетерпеливо воскликнула мадам Марина.

– Лиза кричать… Ребенок рожать… – пробормотала смуглянка.

– И Ляля рожать… – добавила ее товарка, и тоже кричать.

– Как рожать?! – вскочила мадам Марин. – Что, обе сразу?!

– Да, сразу. Лиза и Ляля рожать, – закивали девицы.

– Немедленно приведите их сюда! – засуетилась моя начальница. – Люся! Готовь все необходимое…

Она сразу развила бурную деятельность. Мы вместе деловито готовили кабинет к приему рожениц.

– Надо же… – бормотала мадам Марин, качая головой, – рожать вместе удумали… Будто сговорились… И замуж тоже вместе выскакивали… Надо ж было так подгадать… Теперь, Люсенька, на с тобой придется поднапрячься … Все должно пройти на высшем уровне! Ты меня понимаешь?

Я кивнула. Видно было, что мадам Марин немного нервничает. Все-таки за своих, русских девушек, она чувствовала гораздо большую ответственность, чем за всех остальных. И уж на кого, как не на меня, могла она положиться в этом деле?

– Мадам Марина, успокойся, – сказала я, – все пройдет хорошо.

– А я спокойна! – ответила она как-то чересчур эмоционально, что свидетельствовало о том, что все же она не та спокойна, как ей хотелось бы. И она ничего не могла с собой поделать. С рождением собственного ребенка она немного изменилась – стала более восприимчивой, что ли… Словно слетела с нее та маска вечной суровости и непробиваемости, что носила она раньше, и расцвело ее лицо нежностью и счастьем от запоздалого материнства. Но все же по старой привычке пыталась она казаться железной, и, вероятно, многие продолжали воспринимать ее по-прежнему. Но я-то знала и видела ее настоящую – и любила еще сильней свою милую мадам Марину, мою дорогую подругу…

Повинуясь внезапному порыву, я подошла к ней и взяла ее за руки. Заглянув в ее глаза, я увидела там страх и растерянность. Эх, мадам Марина… Тебе бы еще месяца два пожить без забот и хлопот, понянчить своего сынишку, отдохнуть от работы… Но ты выполняешь свой долг, а мой долг – во всем помогать тебе и облегчать твой труд настолько, насколько это возможно.

– Мадам Марина… – произнесла я, крепко сжимая ее ладони.

– Чего тебе, Люсенька? – ответила она немного сварливым голом, но я-то сразу почувствовала, что она оценила мой жест дружеской поддержки.

– Мадам Марин. Слушай меня. Все будет хорошо… Ты слышишь? Мы справимся…

– Да-да, конечно… – кивала она, не торопясь, однако, убрать свои руки.

– Мы сделаем все так, как надо. Ты можешь на меня положиться, мадам Марина… Давай просто постоим и подготовимся к нелегкой работе…

– Давай… – выдохнула она.

Так мы стояли, держась за руки, и я старалась передать ей свое спокойствие и уверенность. Я чувствовала, что у меня это получается. Она успокаивалась. И я видела в ее глазах безмерную благодарность… а она обняла меня и тихо прошептала:

– Спасибо тебе, Люся… Что бы я без тебя делала…

Вскоре в наш кабинет привели Лизу и Лялю. Мадам Марина закрыла за ними дверь, оставив любопытствующую толпу туземок в коридоре. Обе девушки стояли у порога, держась за свои животы и глядя на нас глазами, полными тревоги и надежды. Я невольно улыбнулась и заметила, что мадам Марина тоже старается спрятать улыбку под суровостью и деловитостью.

Девушки выглядели трогательно. Они прижимались друг к другу плечами и, несмотря на свою несхожесть, выглядели как беременные сиамские близнецы. Они то и дело переглядывались между собой, и было видно, что никакая сила сейчас не сможет развести их в стороны.

И мы стояли перед ними – облаченные в белые халаты и шапочки, и наш вид призван был внушать спокойствие и уверенность.

– Так… – сказала мадам Марина, садясь за стол и раскрывая тетрадь, – садитесь на кушетку, красавицы.

Те дружно сели.

– Начнем с Ляли, – сказала докторша. – Как ты себя чувствуешь, давно ли начались схватки, какова продолжительность, интервалы между ними?

Она задавала стандартные вопросы одной, потом другой, а я в это время готовила все необходимое.

– Марина Витальевна, мне страшно… – проговорила Лиза, – я боюсь рожать. Мне уже больно, а что будет дальше?

– Ну, детка моя… – ответила та, – так предусмотрено природой. Ты, главное, не пугай сама себя. Если ты будешь умницей и будешь слушать наши советы, все пройдет благополучно. Поверь, все это не так страшно, как тебе сейчас кажется…

Затем она на несколько секунд задумалась, и потом сказала мне:

– Люся, распорядись, чтобы принесли вторую кушетку.

Я вышла в коридор, где топтались туземки – они тат же притихли и уставились на меня. Пожалуй, мне впервые приходилось обращаться к ним напрямую. На меня с ожиданием смотрели четыре пары глаз – девушки были готовы выполнить любое мое распоряжение.

Я объяснила, что нужно сделать, и они, молча кивнув, зашли в кабинет и выполнили все быстро и аккуратно. При этом они старались выразить русским девушкам свое участие – взглядами, жестами, подбадривающими словами. И только тут до меня дошло, что ведь эти туземки – жены мужей этих девушек; тьфу ты, как замысловато звучит… Ну, то есть, те, которые тоже спят с русским вождями. Меня передернуло. Но что-то заставляло меня внимательно наблюдать за тем, с какой заботой и участием относятся туземки к своим «сестрам» – и отчего-то мое сердце стало таять. Так все это было мило, трогательно и бесхитростно, что я не могла не посмотреть на это под другим углом. Мне вдруг открылось, что да, действительно, в Племени все устроено справедливо, потому что при данных условиях по-другому нельзя. Ну, многоженство – но зато пристроено большинство женщин и девушек, что сводит к минимуму интриги и зависть. Тут же я постаралась одернуть себя – что с тобой, Люси д`Аркур? Неужели ты настолько деградировала без цивилизации, что уже многоженство кажется тебе справедливым устройством общества? Может быть, ты и сама наконец осчастливишь своего дикаря и почтишь его гарем своим согласием вступить в него? Ха-ха, видели бы тебя твои соратницы… Ты же просто дура, Люси. Слабая, эмоциональная, внушаемая дура. Мало того, что ты забыло о контрацепции, так ты еще теперь и умиляешься многоженству, находя это правильным и обоснованным? Если ты поддашься уговорам и вступишь в гарем, я перестану тебя уважать…

Так, насмешливо, говорила одна часть моей сущности другой. А та, другая часть, вдруг, неожиданно для меня самой, отвечала: «Замолчи наконец. Мои соратницы остались в другом мире, вместе со всем этим глупым феминизмом, который оказался пшиком и не сослужил мне никакой доброй службы, а даже наоборот. Это он вводил меня в заблуждение, создавая иллюзию, что я свободна. Но стоило измениться обстоятельствам – и все это потерпело крах! Я поняла, что все обстоит совсем не так, как меня учили. Феминизм – это просто религия. Но она, как оказалось, не универсальна. А вот убеждения этих русских работают! Они приносят пользу и меняют действительность в лучшую сторону. Так что замолчи навсегда, и больше меня не беспокой. Я буду принимать решения, не оглядываясь на тебя.»

Мое второе «Я» саркастически хмыкнуло, однако умолкло, отчего я сразу почувствовала себя свободней.

Тем временем весть о том, что русские девушки решили рожать, облетела поселок. И вскоре я услышала в коридоре тяжелый топот мужских ног. Затем раздался взволнованный стук. Мадам Марина, которая в это время, огородив кушетку ширмой, проверяла раскрытие шейки у Ляли, кивнула мне – и я подошла к двери. Открыв ее, я обнаружила, что там стоят оба русских вождя – мужья рожениц. Наверное, я не смогла сдержать улыбки – настолько были взволнованы будущие отцы. Месье Андре был бледен, он то и дело потирал подбородок, а месье Петрович, наоборот, раскраснелся от переживаний; и оба они ничем не отличались от других молодых папаш, стоящих в приемной роддома в трепетном ожидании появления на свет своего потомства.

– Как? Что? Все в порядке? Что-нибудь нужно? – сумбурно, наперебой спрашивали они, пытаясь заглянуть в кабинет.

Но я не пускала их внутрь – так распорядилась мадам Марина. Я отвечала, что все идет хорошо, что волноваться не следует. Но разве убедишь молодых папаш не волноваться в то время, когда у них рождается первенец?

– Ээ… Мадам Люси… – обратился ко мне месье Андре, нервно барабаня пальцами по стене. – Пожалуйста, будьте внимательны к моей супруге…

– И к моей, – вмешался месье Петрович, в глазах у которого было заметно плохо скрываемое беспокойство. – Вы же у нас специалист, мадам Люси… Мы вам доверяем самое дорогое…

– Да, мадам Люси, – добавил месье Андре, – вы прекрасный мастер своего дела, и сейчас от вас с Мариной многое зависит…

Я была растрогана чуть не до слез. Оказывается, эти русские вожди ценят меня очень высоко… Я даже не догадывалась об этом. Наверное, мадам Марина говорила им обо мне много хорошего, и вот только теперь я увидела их истинное отношение. Мне было несказанно приятно. И я, не удержавшись, улыбнулась вождям счастливой улыбкой и сказала:

– Месье Андре, месье Петрович. Я прошу вас не волноваться. Все пройдет хорошо, я это компетентно заявляю. Вы можете находиться здесь, в коридоре, а я буду сообщать вам о том, как идут дела.

– Спасибо, Люсенька… – тихо произнес Петрович и в порыве благодарных чувств слегка прикоснулся к моей руке.

Я затворила дверь и вернулась в выполнению своих обязанностей.

– О-о-ой, мамочки мои! – голосила Ляля. – Больно!

Растрепанная, с глазами, полными слез, она стояла, упираясь руками в стену – мадам Марина запретила садиться.

Лиза держалась лучше. Она только приглушенно стонала, когда начинались схватки и крепко зажмуривала глаза.

Я подошла к Ляле.

– Положи пальцы рук на верхушки бедер, – сказала я, и она послушно выполнила мое указание. – Теперь, когда придут схватки, массажируй эти точки. Боль снизится вдвое.

Девушка недоверчиво посмотрела на меня, но с готовностью кивнула. Вскоре пошли очередные схватки. Она интенсивно нажимала на те точки, что я ей показала, и при этом с благодарным удивлением смотрела на меня. Лиза последовала ее примеру.

– Мадам Люси, действительно, помогает! – воскликнула Ляля. – Спасибо вам.

Я честно выходила в коридор каждые полчаса – и вожди неизменно вскакивали со скамьи, бросаясь мне навстречу. Я деловито информировала их о том, как идут роды, и они внимали мне с таким почтением, что мне даже становилось неловко. И невольно в моей голове возникала мысль – а будет ли Гуг так же переживать за своего ребенка? Будет ли дежурить у двери, вскакивая каждый раз, когда Марина приоткроет дверь?

Почему же такое лезет мне в голову? Ведь я решила рожать без мужа, так зачем мне надо, чтобы он переживал? Это будет мой, и только мой ребенок… Но отчего же так щемит сердце, когда я вижу выражение глаз русских вождей, готовящихся стать отцами? Отчего я умиляюсь, видя, как тепло, по-сестрински, относятся к роженицам остальные жены их мужей? Неужели я готова дать слабину и, плюнув на все, согласиться выйти замуж за моего милого дикаря? Ведь можно, оказывается, жить в ладу с остальными женами. Да и наверняка я буду главной среди них. Они ведь уже приходили ко мне с делегацией – тогда еле удержалась, чтобы не расхохотаться. А теперь вспоминаю тот разговор – и не без удовольствия. Вели они себя почтительно, смотрели на меня почти как на божество. Приглашали в свой гарем. Говорили, что буду старшей женой, что они обещают слушаться меня… Сейчас до меня дошло, что ведь они были искренни, и это главное. Они действительно были заинтересованы, чтобы я вступила в их семью, а не просто выполняли указание своего шестнадцатилетнего господина. Ведь мое «членство» в их семье поднимало и их статус, и статус семьи в целом. Я ведь только смеялась и отмахивалась, когда мадам Марина говорила, что я – самая завидная невеста в племени. Но, несомненно, так оно и есть. Я окончательно убедилась в этом, увидев, как почтительно разговаривают со мной вожди, еще несколько месяцев назад и за человека меня не считавшие.

Кроме того, мне довелось наблюдать, как помогают «сестры» с детьми. Разве могла бы мадам Марина спокойно выполнять свои рабочие обязанности, если бы не ее товарка (Нита, кажется – у нее уже есть свой ребенок, а теперь она с удовольствием нянчит обоих)?

Что ж, впервые я решила как следует подумать о замужестве. Но это потом. а сейчас мы с мадам Мариной должны выполнять все четко, быстро и правильно, потому что вдвоем нам будет нелегко справиться с двумя роженицами. Правда, есть еще Фэра, но главная ответственность все же на нас. Это на наши плечи возложен нелегкий труд помогать появляться на свет будущим членам нашего Племени, которые будут строить светлое будущее на этой благословенной земле….

Бывает же такое – вся родовая деятельность у двух русских девушек шла синхронно. И это было не очень хорошо, потому что так мы не могли как следует контролировать процесс. Правда, есть Фэра… Вон она – тоже в белом халате, который ей очень к лицу, снует от одной страдалицы к другой, оказывая, скорее, психологическую поддержку.

Мне вдруг отчетливо вспомнился страшный рассказ бабушки о том, как вместе с ней рожали шестеро женщин, а из персонала было всего трое – в результате один ребенок задохнулся. Ну что гадость в голову лезет! Да моя бабушка была пьяна в тот момент, когда это рассказывала – может, сочинила все. Любила старуха выпить… Кстати, вот что интересно – ЭТИ русские совсем не пьют, даже мужчины. Все это пропаганда, будто они все алкоголезависимые. Гнусный поклеп. А ведь жила бы я в нашем мире – и за всю жизнь бы не узнала, что они, русские, совсем другие, что они во многом лучше нас. Так бы их и презирала дальше… Фу, гнусность какая. Теперь-то воспринимается по-другому. Теперь я почти сроднилась с ними – подумать только! Да-да – стала одной из них, пользуюсь почетом и уважением. Эх, соратницы-феминистки… Видели бы вы меня сейчас. А еще лучше – пожили бы вместе с нами, здесь, в Каменном Веке; тогда бы я посмотрела, как вы будете применять свои идеи…

Так, вроде пока все идет нормально. Вот только Ляля на грани паники. А когда роженица в таком – слишком нервном – состоянии, могут быть разные эксцессы… ну, типа разрывов шейки или еще чего похуже. Хорошо бы ее успокоить, но только как? Я даже имя ее не могу выговорить… Спрашиваю у мадам Марины (она в это время раскладывает рядом с кушеткой разные интсрументы – скальпель, зажим и прочее):

– «Ляллия» – как это будет целое имя?

Секунду она смотрит на меня без всякого выражения, словно вспоминает, а потом говорит:

– Ляля – это «Лариса»….

Я киваю. И как раз в этот момент Ляллия начинает орать:

– Я боюсь, Марина Витальевна! Я не хочу рожать!

– А придется… – сурово усмехается та.

Но девушка нервничает все сильнее.

– А если я умру? Ой, мамочки мои, не хочу…

Вслед за этим раздаются всхлипы. А на соседней кушетке деликатно пыхтит Лиза (вот уж чье имя легко и приятно произносить!) – она вообще ведет себя так, словно ей неудобно за причиненное нам беспокойство.

– Ты не болтай ерунды, хорошая моя, – вздыхая, увещевает Лялю мадам Марина. – Вон, подруга твоя спокойненько лежит…

– А что я поделаю, если мне страшно? – плаксиво отвечает Ляля. – Я же первый раз…

– Ну так и она первый раз! – резонно отвечает мадам Марина.

И тут вдруг у Ляли глаза начинают вылезать из орбит, и из горла вырывается сдавленное кряхтение.

– Ааа! – вопит она. – Что это?

– Все нормально, это пошли потуги, – пытается мадам Марина ее успокоить.

– Малыш скоро выходить на свет, – добавляет Фэра и одаривает девушку лучезарной улыбкой.

– Это ужас! – кричит Ляля, в ужасе вытаращивая глаза. – И долго это будет продо… – и тут очередная потуга обрывает ее фразу.

И в этот момент у Лизы, которую курирую я, тоже начинаются потуги. Она тоже взволнована, но держится молодцом.

Мадам Марина внимательно следит за родовым процессом Ляли. «Тужься – не тужься», «дыши быстро – дыши медленно» – командует она, но девица, похоже, обезумела от ужаса.

– Не буду тужиться! – истерит она.

– Ты что, ребенка убить хочешь? – грозно вопрошает мадам Марина. – А ну тужься!

Подруга бросает на меня встревоженный взгляд. Делаю знак Фэре – она заменяет меня возле Лизы, сама же я встаю вместо мадам Марины. Так, что тут у нас? Ага, головка слишком крупная, а девица плохо тужится…

И тут на меня что-то находит. Эти девочки во что бы то ни стало должны разродиться благополучно – такая мысль сверлит мой мозг, который тут же нащупывает верный путь.

– Ляллия, а ты знаешь, что некоторые люди во Франции протестуют против выражения «беременная женщина»? – вкрадчиво спрашиваю я.

– А как же их надо называть тогда? – удивляется девушка, внимательно прислушиваясь к себе – приближается очередная потуга.

– Беременный человек! – говорю я.

И тут я слышу, как смеется Лиза. Смеется мадам Марина. И наконец смеяться начинает моя пациентка.

– Ха-ха-ха! Беременный человек! Идиотизм!

Я тоже смеюсь – и обстановка немного разряжается. Лиза слушается меня, тужится как надо. Фэра стоит у нее в изголовье и великодушно предоставляет свои руки, чтобы девушка могла хвататься за них во время потуг…

И вот наконец свершилось – Ляля произвела на свет мальчика… А через пять минут и Лиза разрешилась – и тоже сыном! Просто замечательно…

Мы с мадам Мариной многозначительно переглядываемся. Наши родильницы целиком поглощены своими чадами, которые лежат у них на груди. Весь мир сейчас исчез для них, и нет на свете людей счастливее… Я гляжу на них и умиляюсь, украдкой смахивая слезы. Пожалуй, пора обрадовать молодых папаш. Марина подмигивает и кивает на дверь.

– Поздравляю! – торжественно говорю я, когда они оба подскакивают ко мне, пытаясь заглянуть в кабинет.

– Кто? Кто? Не томи, Люся!

Выдерживаю паузу и провозглашаю:

– Мальчик и… мальчик!

И тут они в пароксизме восторга принялись расцеловывать меня, и я была до самой глубины души растрогана таким проявлением чувств.

Потом, с разрешения мадам Марины, я впустила новоявленных отцов в палату. И, глядя, как нежно они воркуют с женами, с каким трепетом прикасаются к своим новорожденным детям, почувствовала непреодолимое желание, чтобы и у меня был такой же любящий и заботливый муж…

31 марта 2-го года Миссии. Суббота. Вечер. Дом на Холме

За те одиннадцать дней, которые прошли с тех пор, как в долину Гаронны впервые пришла весна, кривая температур резко поползла вверх и вот уже днем на градуснике в тени было от плюс семи до плюс десяти, а ночью температура едва падала до нуля по Цельсию. Окружающая среда, естественно, на такое стремительное потепление отозвалась всемерным таянием накопившихся за зиму снегов. Голосом этой фазы весны был уже не звон капели на солнечной стороне дома (где около полудня температура поднималась до плюс двадцати по Цельсию) а повсеместное журчание весенних ручьев, несущих свои талые воды прямо в русло Гаронны. То же самое происходило на всем протяжении ее течения от предгорий Пиреней до самого океана, поэтому лед на Гаронне как-то одномоментно посерел и вздулся, как бы в предчувствии предстоящего половодья. Запасы снега были накоплены просто огромные.

Это в тундростепях зимой осадков почти не выпадает, а летом их нет совсем. Дожди немного льют весной и осенью – и на этом все. В лесной зоне, в которой поселилось племя Огня, снеговой покров зимой из-за близости Атлантического океана накапливается даже интенсивнее, чем в наше время на севере России, и из-за более южного положения настолько же интенсивнее он начинает таять с приходом первого тепла. Это было еще не само половодье, а его прелюдия, когда вода только начинает выходить из берегов, что становится сигналом к тому, что от нее подальше надо будет убрать разные ценные предметы. А то ищи их потом в лучшем случае где-нибудь в середине колючих кустов, а в худшем – в середине Атлантического океана.

Но вожди племени и так уже позаботились, чтобы ценные предметы не валялись где попало, и даже шалаши-вигвамы, расположенные в том месте, где был разбит второй береговой лагерь, находились значительно выше того уровня, до которого вода поднималась за последние несколько лет. У вождей в этот момент были несколько иные заботы. Приход весны требовалось отметить, и отметить сакрально. Вообще-то лучше всего для этого подходил день весеннего равноденствия, который, по принятому в племени Огня календарю, наступал первого апреля. Шуточное предложение принести в жертву духу весны Жебровскую, торжественно утопив ее в реке или спалив на костре, было вождями с негодованием отвергнуто.

Жебровская будет принесена в жертву своей дурости, и никак иначе. Сергей Петрович уже подумывал о том, чтобы прямо с началом навигации снарядить «Отважный» и, сплавав к южной оконечности Британского полуострова (которая сейчас Корнуолл), набрать там свободно валяющиеся по берегу кристаллы самородного олова, взамен бросив на том берегу проштрафившуюся насмерть девку. Ну, или, если она сильно будет бунтовать, выкинуть ее еще по пути прямо в Бискайский залив. И ей, и всем остальным от этого будет только меньше мучений.

Таким образом, празднику Весны требовался другой, более позитивный сценарий. Сюжет русской масленицы с символизирующими вернувшееся солнце блинами приходилось откладывать на год или на два из-за почти полного отсутствия муки, без которой не бывает блинов. В конце концов шаман Петрович решил, что ритуал встречи вернувшегося солнца будет как бы обратным относительно его проводов. В день праздника племя поднимется рано, еще до рассвета, соберется на площадке перед домом и станет призывать солнце, первый луч которого, брызнувший из-за горизонта, ознаменует настоящий приход весны. Потом шаман Петрович уступит свое место Марине Витальевне, и та присвоит статус взрослой девушки единственной готовой к этому Лани-подростку Мике. Потом к Марине Витальевне присоединятся остальные вожди, которые должны будут ввести в полноправные члены племени то, что осталось от клана Волка. Только после этого «волчицы» смогут подыскивать себе семьи, в которые они пожелали бы вступить. В первую очередь это должны быть семьи молодых французов, в которых пока что было по одной или по две жены.

Тогда же и там же.

Люси д`Аркур – медсестра, пока еще свободная женщина и уже совсем не феминистка.

Ох и любят русские всякие праздники… Нет, конечно, мы, французы, тоже их любим, но все-таки отмечать с таким размахом не умеем. Когда русские что-либо празднуют, ты чувствуешь себя частью единого целого – думаешь с ними одинаково, чувствуешь то же, что и они – и в этом главная особенность русских праздников.

Хотя это я так условно говорю «русский праздник». На самом деле это праздник Племени Огня – то есть нового народа, зарождающегося на этой земле, в который влилось и еще вольется много разных кровей. И праздники просто необходимы, так как они сплачивают этот народ, объединяя их духовно и вселяя веру, что все мы – одна семья…

Итак, на этот раз нам предстоит отмечать День Нового Солнца. Это был как раз день весеннего равноденствия, после которого светлое время суток будет больше, чем ночное. Я знаю, что в некоторых странах тоже отмечают этот день, а праздник называется «Новый год» – на их языке – «Ноуруз». Да, помнится, персидские студенты в моем университете отмечали этот день. Они угощали нас какими-то обрядовыми кушаньями, при этом были нарядны и поздравляли друг друга, желая мира, добра и процветания.

За день до «торжеств» месье Петровичем был объявлен сбор идей на тему того, как лучше организовать празднество. Желающих поделиться соображениями было достаточно много. И даже маленькая девочка Марина, заикаясь от волнения, предложила провести конкурс рисунков на асфальте. На резонное возражение, что асфальта-то у нас не имеется, она не растерялась и сказала, что тогда можно устроить конкурс поделок из природных материалов; и ее предложение было принято.

Туземки сказали, что сейчас, когда уже достаточно тепло, можно откопать разные вкусные растения и приготовить из них их, так сказать, «национальные блюда». Петрович, кажется, был заинтригован и одобрил и эту идею. Честно сказать, я бы с удовольствием попробовала блюда «местной кухни». Последнее время мне хотелось съесть чего-то такого… непонятно чего. Обычная пища почему-то стала вызывать во мне некоторое отвращение. Пару раз меня даже стошнило. «Ничего, ничего, Люсенька! – посмеивалась мадам Марина, -это у тебя еще легкий токсикоз… А сидела бы на своей вегетарианской диете – так вообще полоскало бы постоянно, и еще неизвестно, какой ребенок бы потом родился…» Я ведь действительно уже и забыла о том, что страдала когда-то такой глупостью, как вегетарианство. Теперь понимаю, что более изощренного издевательства для человеческого организма не найти. А насчет токсикоза она права… Это был именно он. Однако, насколько мне помнится, он должен был пройти ко второму триместру.