Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

На Константинопольском направлении в авангарде наступающих войск продвигался восьмой армейский корпус. Русские солдаты, потуже затянув ремешки новомодных касок, по утреннему холодку бодрым шагом продвигались по старой, еще римско-византийской дороге, в те далекие времена соединявшей Андрианополь с одноименными воротами Константинополя. Командовал корпусом ветеран еще прошлой русско-турецкой войны генерал-лейтенант Аркадий Платонович Скугаревский. Этот боевой дед был нелюбим при прошлом царствовании за то, что он прямо говорил в глаза зажравшимся высокопоставленным павлинам, что система отрицательного отбора в русской армии – когда повышают удобных да послушных, не обращая внимания на отсутствие у них тактических и стратегических талантов – способна довести ее до погибели. Сказать такое Куропаткину, который сам был отличным хозяйственником, но никаким боевым генералом – это нажить себе врага на всю жизнь.

Но вот сменился цвет времени; царь Николай пост сдал, царица Ольга пост приняла – и вдруг удобных да послушных стали задвигать в дальние тыловые гарнизоны, да на интендантские должности. А на их место откуда-то из недр офицерского корпуса из батальонных и даже ротных командиров стала подниматься новая железная поросль, молодая и злая, пригодная, скорее, для условий, схожих со второй половиной восемнадцатого века, когда Россия не успевала выйти из одной победоносной войны, как уже ввязывалась в следующую. И в первых рядах этой новой когорты широко шагают князь-консорт господин Новиков и его лучший друг Великий князь Михаил. Ни с тем, ни с другим генерал Скугаревский знаком не был, но уважал обоих за сокрушительную победу под Тюренченом. И теперь, стоя на пригорке и глядя, как мимо ровными рядами проходят батальонные колонны солдат в новой форме оливково-песочного цвета, генерал думал, что прошло всего три года, а нынешняя война уже совсем не та, что была против японца.

Свое назначение в наступление на Константинополь этот генерал воспринимал как законную награду за долгие годы беспорочной службы, за то, что корпус у него в порядке, солдаты исправны, обмундированы, накормлены и напоены и обучены чему следует, исходя из устава. А еще тридцать лет назад во время прошлой турецкой войны, будучи подполковником, он в этих краях командовал батальоном в 33-м Елецком полку и прошел ту кампанию от начала до конца. И отныне – вперед и только вперед. В ту войну подполковник Скугаревский Константинополь не взял, а в эту обязательно возьмет. Не может не взять.

19 августа 1907 года, вечер, азиатский пригород Константинополя Ускюдар-Скутари, дворец Бейлербейи. КП и расположение штаба лейб-гвардии корпуса морской пехоты.

Командир корпуса, князь-консорт и генерал-лейтенант Александр Владимирович Новиков.

Раскаленное солнце катится за горизонт, второй день сражения за Стамбул-Константинополь подходит к концу. Столица османских султанов стиснута тугим кольцом окружения. Под властью турок остался только Старый Город еще византийских времен, представлявший собой полуостров треугольной формы, с двух сторон ограниченный Мраморным морем и заливом Золотой Рог, а со стороны суши огороженный крепостной стеной. А вот европейский Новый Город, пригороды Пера и Галата и все остальное на другом берегу Золотого Рога наша армия уже заняла – где с боями, а где и просто так, отжимая деморализованные турецкие подразделения одной угрозой окружения.

Второй резервный корпус, который султан Абдул-Гамид незадолго до своей смерти ввел в столицу для ее обороны, отчаянно не хотел воевать. Его аскеры стали сдаваться нашим войскам пачками, как только стало известно, что их не расстреляют и не отправят в Сибирь, а как будущих подданных русской императрицы сразу отпустят на все четыре стороны. А все потому, что этот корпус был набран в вилайете Смирна (он же Айдын), который вместе с другими землями, окружающими Мраморное море и имеющими преимущественно христианское население, составит Босфорско-Константинопольское генерал-губернаторство. К своим будущим подданным моя супруга императрица проявила милость, заявив, что те из них, кто добровольно сложит оружие, не будут считаться военнопленными и сразу будут отпущены к себе домой.

Поначалу это нежелание класть головы за заранее проигранное дело носило характер своеобразной итальянской забастовки, но потом, когда младотурки все же совершили свой переворот, расстреляв членов предыдущей хунты за государственную измену, бегство из армейских рядов стало повальным, а кое-где в Городе даже вспыхивали перестрелки между солдатами редифа и сторонниками младотурок. Мехмед Камиль-паша был любим аскерами корпуса, набранного из жителей подведомственного ему вилайета, а Хуссейна Назыма-пашу они уважали как грамотного и, можно сказать, человечного командира. По крайней мере, он выглядел таким на фоне других турецких генералов. Теперь вместо дезертировавших ополченцев редифа против нас воюют сошедшие на берег турецкие моряки и башибузуки из местного городского отребья. А какой еще выбор оставался у их флотского командования после того, как оборона Босфора на обоих берегах затрещала по швам?

Ключевым моментом наше й наступательной операции стал захват небольшого порта на азиатском берегу в горле Босфора у поселка Поразкей[102] 102
  В некоторых исторических источниках это место носит названий Пайрас.


[Закрыть] вечером вчерашнего дня. Насыпной мол трехсотметровой длины отгораживает уютную каменную чашу бухты от ярости штормящего Черного моря, а с его внутренней стороны оборудован причал для пароходов. Также имеется небольшая крепость на холме над портом, сейчас почти заброшенная. Артиллерийская батарея, прикрывавшая это место, располагалась чуть мористее, но ее, даже не особо напрягаясь, помножили на ноль артиллеристы с броненосцев, после чего моим головорезам осталось только занять развалины и переключиться на атаку порта. В мирное время тут еще с древнейших времен функционировал таможенный пост, где мытари две с лишним тысячи лет исправно взымали десятину с кораблей, идущих Босфором из Черного моря к Константинополю и дальше. Точно такой же таможенный порт с укреплениями имеется и на европейском берегу пролива, да только он нам сейчас без особой надобности.

Гарнизоны батарей, прикрывающих горло Босфора с обеих сторон, оказались перебиты в отчаянных штыковых схватках, и над обоими берегами пролива победно взвились российские флаги. И вслед за этим ко входу в пролив стали подходить переоборудованные в десантные транспорты пароходы Доброфлота, имея в качестве пункта разгрузки как раз бухту Поразкей. Это пехоту и штурмовые подразделения с пулеметами и восьмидесятимиллиметровыми ротными минометами можно высадить в первой волне десанта с деревянных парусно-паровых лайб, а серьезные средства усиления – трехдюймовки и тяжелые минометы, которые тут упорно называют мортирами – необходимо выгружать кранами с борта парохода на оборудованные причалы.

Захват более-менее оборудованного порта – предмет первой необходимости для любого десанта. Его причалы необходимы, чтобы снабжать сражающиеся войска патронами и снарядами, которые те потребляют просто в огромных количествах, а также вывозить раненых. На открытых всем ветрам пляжах такое тоже возможно, но в гораздо меньших объемах. В нашем прошлом японцы возились с десантированием своей армии в бухте Бицзыво целых восемь дней, и если бы не предательство в самой верхушке русского генералитета, то части Порт-Артурского гарнизона сбросили бы этот десант в море без особого труда. Да и потом, после успешной высадки десанта, но до захвата Дальнего, для японского командования и речи не могло быть о штурме Порт-Артура, ведь при малейшем усилении интенсивности боев войска микадо начинали испытывать дефицит во всем.

Но тут у нас не Порт-Артур, задачи и сопротивления противника намного скромнее – поэтому даже такой порт «об одном причале» прекрасно выполнил свою функцию. Дело было еще в том, что поддерживающие десант броненосцы дальше в горло Босфора не полезли, ибо пролив по сути своей место узкое, маневрировать там негде, а течения способны свести с ума любого штурмана. Поэтому даже самые ближние батареи, расположенные в районе Анатоли-Кавак, корабельная артиллерия доставала на пределе дальности, а установленная на устаревших кораблях и вовсе не доставала, а это было совсем не гут. Однако, получив пункт снабжения и качественное подкрепление в виде артиллерийской бригады полковника Ломиковского, десант перегруппировался, мобилизовал в окрестных греческих селениях все подводы, арбы и прочий транспорт вместе с движущей силой, и после этого был готов к дальнейшим свершениям и победам.

Именно этот момент, когда мы поставили турецкой обороне на азиатском берегу шах, переходящий в мат, и уловили вожди назревающего младотурецкого переворота. А может быть, они ничего не улавливали, просто ими руководили логика событий и отчаяние, ибо на европейском берегу русские войска за те же сутки вплотную подошли к городской черте. Как рассказали перебежчики, именно тогда турецкие моряки затопили свои корабли, укрывшиеся в бухте Золотой Рог, чтобы после войны нам было тяжелее доставать их и резать на металл, а сами сошли на берег, чтобы составить костяк обороны Стамбула. И именно спешенные моряки сыграли основную роль в перевороте, арестовав и сразу расстреляв «правительство» либералов, пытавшееся в полном составе переправиться на азиатский берег Босфора. Затем одна хунта сменила другую, а второй временный корпус прекратил существование как организованное формирование и стал расползаться по углам.

Кстати, по данным тех же перебежчиков, султан у младотурок так еще и не назначен. Абдул-Гамид сразу после отставки и ареста помер при сомнительных обстоятельствах, при этом никто другой из потомков Османа (хотя их тут пруд пруди) не желает занять вакантное место. И это неудивительно, ведь должность турецкого султана в эти кровавые дни напрямую связана с необходимостью героически погибнуть в бою с неверными, тем самым вписав себя в историю подобно последнему императору Византии Константину Одиннадцатому из династии Палеологов, который пал смертью храбрых от руки турецких захватчиков, сражаясь на стенах Константинополя. Другого исхода быть не может, потому что наш ответ либералам уже известен всем, и он будет действовать и при любом другом режиме – младотурецком или каком-либо еще. Только хардкор и безоговорочная капитуляция спасут державу османов от полной дезинтеграции. И в связи со всем этим безобразием в головах младотурок медленно созревает идея республики. В нашей истории до подобного после проигранной Первой Мировой додумался Мустафа Кемаль-паша, позже прозванный Ататюрком, а тут до этой идеи своим умом доходят вожди второй хунты из числа флотских офицеров. Проблема только в том, что на легитимацию этого решения у младотурок совершенно не остается времени[103] 103
  Чтобы провозгласить республику по всем правилам, одного решения военной хунты недостаточно. Сначала требуется избрать парламент в соответствии с конституцией 1876 года или хотя бы без всякой конституции собрать Съезд Советов (в турецком варианте – Великое Национальное Собрание Турции), что невозможно в воюющей стране, находящейся на грани военного поражения. И лишь потом народные избранники будут вправе провозгласить республику, которую (не сразу) признают другие страны.


[Закрыть], поэтому их «республика» так и не выйдет из стадии самодельного псевдогосударственного образования.

В связи с этим всех Османидов, кого уже удалось поймать младотуркам, вместе с их гаремами согнали в одну из башен Семибашенного замка[104] 104
  Едикуле («Семибашенный замок») – знаменитая крепость в Стамбуле, устроенная Мехмедом Завоевателем в 1458 году вскоре после взятия Константинополя путём пристройки к четырём древним башням Феодосиевых стен у Золотых ворот города трёх более массивных башен. Внутренний двор крепости оживляла миниатюрная мечеть с фонтаном.
  В крепости султан хранил свою казну и архивы. Здесь же содержались политические противники султана, в том числе послы воевавших с ним держав. В Едикуле были казнены многие опальные визири, последний трапезундский император Давид Комнин, валашский господарь Константин Брынковяну и молдавский господарь Мирон Барновский. В 1830-е годы Едикуле перестал использоваться как тюрьма, казармы снесли, а на их месте выстроили школу. В 1895 г. Семибашенный замок обрел статус музея.


[Закрыть] (больше было некуда) и заминировали под ними подвал всей той взрывчатой дрянью, что нашлась в турецких арсеналах. Их там держат вроде как в заложниках, обещая выпустить после того, как у Турции вновь появится султан, – но тут все решаем только мы с Михаилом, а и мне и ему глубоко параллельна судьба османских последышей. Артиллерией Семибашенный замок пока не обстреливают, и ладно. Но если младотурки его взорвут, то плакать мы не будем, в смысле совсем. Потомки Османа с возу – нам же легче.

Вместо того чтобы беспокоиться о судьбе султанских последышей, весь сегодняшний день мы с Михаилом продолжали сжимать вокруг османской столицы клещи окружения. Уже к полудню последнюю батарею в глубине Босфора заняли наши войска, и к прочесыванию пролива приступили тральщики Черноморского флота, а уже к четырем часам дня храбрецы-гренадеры заняли азиатский пригород Стамбула Ускюдар – так что бежать младотуркам из осажденного Старого Города стало некуда. И одновременно через пролив прошли броненосцы Черноморского флота – завтра утром огнем своих орудий они поддержат штурм последней твердыни гибнущего османизма. Вот он, броненосец «князь Потемкин-Таврический» – темной громадой на фоне багрового заката застыл прямо напротив дворца, и стволы его двенадцатидюймовых орудий уже мрачно смотрят на древний город. Если младотурки не образумятся и продолжат трепыхаться, то, по разрешению моей добрейшей супруги, адмирал Эбергард снесет Старый город до основания, вдребезги и пополам (все равно мы потом все восстановим). Исключение следует сделать только для Айя-Софии и других культовых объектов – по ним категорически запрещено вести огонь даже мелким калибром. И руководство младотурецкой хунты получило предупреждение, что в случае штурма мы не будем брать в плен никого из тех, кто окажет нам сопротивление, и их, любимых, это касается в первую очередь.

Сразу после того как Черноморский флот (включая пароходы снабжения десанта) проследовал к Стамбулу, в средней части Босфора в районе селения Сары-Таш (ныне Сарыер) началось наведение наплавного понтонного моста. Именно по нему завтра утром на азиатский берег переправятся тринадцатый, шестнадцатый и семнадцатый армейские корпуса, а также сводный кавалерийский корпус генерала Келлера – их задачей будет занять территорию с преимущественно христианским населением на азиатской стороне Мраморного моря и Черноморских проливов – впоследствии она отойдет вновь создаваемому Босфорско-Константинопольскому генерал-губернаторству.

Есть у меня сильные подозрения, что у матушки-императрицы во время еды разыгрался аппетит, и теперь она жаждет объединить под своим скипетром все православные народы, включая греческий. По крайней мере, в новосозданном генерал-губернаторстве, да на тех землях, что отойдут к Болгарии, этнических греков будет проживать даже больше, чем в Греческом королевстве. А вот тут следует хорошенько подумать, не доведет ли сие до беды – ведь попытка поглощения Греции после Турции вызовет судорогу сопротивления по всей Европе, да и сами греки не особо рвутся в состав России, поскольку их обуревают собственные великие идеи (для воплощения которых, правда, у них нет никаких возможностей). Несчастные же люди – хотят купить коня, а денег нет даже на жабу. Но об этом я с Ольгой поговорю потом, когда вернусь вместе с корпусом в Гатчину, а сейчас главное – похоронить еще дергающийся труп турецкого государства и снова поднять над храмом Святой Софии православный крест.

20 августа 1907 года, 13:15. Санкт-Петербургская губерния, Гатчина, Большой дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Румынское королевское семейство прибыло на аудиенцию к русской царице в полном составе и с низко опущенными в предчувствии предстоящей выволочки головами. Они уже чувствовали себя арестованными и почти осужденными. В кабинет к канцлеру Одинцову не потащили только детей: пятнадцатилетнего Кароля-младшего, четырнадцатилетнюю Елизавету, восьмилетнюю Марию и пятилетнего Николая. Но императрица Ольга встретила своих недобровольных «гостей» на удивление мило и приветливо, пригласила сесть, и только потом завела разговор.

– Дорогие родственники, – сказала она, – я знаю, что вы по большей мере не были причастны к безобразиям, которые творились в вашей Румынии. Что все это злые бояре или что-то вроде того. Не так ли, дорогой дядюшка?

– Все так, дорогая племянница, – ответил приободрившийся румынский король, – но я вообще не понимаю, с чего тебе вообще вздумалось требовать права свободного прохода своих войск через румынскую территорию? Я понимаю, что государство твоего брата было в опасности, но разве нельзя было перевезти твоих солдат по морю, в обход моего королевства?

– Нет, – отрезала та, – по морю моих солдат перевезти было нельзя. Чтобы своевременно сосредоточить во Фракии ударную группировку из двух армий, одну из них мы перевозили по морю, а другая прошла по суше. Если бы твои обормоты-бояре не стали оказывать сопротивления, то мои солдаты прошли бы через твою территорию свернутыми колоннами, не трогая ни яблок в садах, ни колоса в полях, отложив все остальные дела на следующий раз. Понятно?

– Понятно… – вздохнул румынский король. – Говорил я этим придуркам, что тебе лучше не противиться, но они твердили, что ты с самого начала вынашиваешь в отношении нашей страны агрессивные замыслы. А еще моих бояр встревожила отмена решений Берлинского конгресса, ведь это означало аннулирование наших прав на Северную Добруджу…

– Северная Добруджа должна отойти к Болгарии, и это не обсуждается, – подтвердила императрица. – Тридцать лет назад вы, дядюшка, выпросили эти земли на Берлинском конгрессе у Бисмарка, но теперь они снова должны вернуться к законным хозяевам. Но это лишь часть правды. Твои бояре за последние годы настолько зажрались и обнаглели, что начали строить планы новых территориальных претензий. У той же Болгарии им понравилась Южная Добруджа, у Австро-Венгрии – Трансильвания, а у Российской Империи – Бессарабия. О планах создания Великой Румынии с границей по Днестру, Южному Бугу или даже Днепру в Бухаресте не болтал только ленивый, и ты, дядюшка эти разговоры не пресекал. А тот, кто разевает рот на МОИ территории, потом до конца жизни носит свои зубы в кармане. Дантисты у меня хорошие: высадят всю пасть с одного удара прикладом и даже не моргнут.

– Но не слишком ли это было жестоко, дорогая племянница – из-за таких мелочей вторгаться в независимое государство и свергать его власти? – проблеял Кароль. – Ведь, как ни крути, мы твои пленники, пусть даже и почетные…

– Да не сошли ли вы с ума, дядя Кароль? – с удивлением спросила императрица. – Территориальные претензии, которые ваше боярство вынашивало по отношению к моей стране, вы называете мелочами? И если бы это была только пустая болтовня… Вот сидит мой канцлер, который подтвердит, что в его истории будущего ради воплощения мечтаний об этой вашей Романия Маре ваши власти при раза присоединяли свою страну к антироссийским альянсам, пошедшим походом на восток. Допускать повторения такого я не собираюсь, и проросшую у меня под боком сорную траву выполю с корнем.

– Это так, – подтвердил канцлер, молчавший с самого начала разговора, – и при этом, как бы ни менялось ваше государство, оно всегда оставалось среди своих соседей образчиком нищеты и мелковороватости. По случаю вас слепили из двух турецких провинций, и так же по случаю, из-за жадности и преувеличенного мнения о своей важности, вы свою независимость потеряли.

– Так это значит, племянница, что ты решила присоединить Валахию и Молдавию к своей державе, а нас оставить сирыми и бездомными? – спросил румынский король, обращаясь к императрице.

– Не совсем так, – покачала головой русская царица. – Статус королевства у Румынии, пожалуй, останется, но его глава должен будет принести вассальную присягу дому Романовых отныне и на вечные времена.

– Наверняка ты пристроишь на вакантное место вассального румынского князя, кого-нибудь из своих родственников-бездельников… – проворчал король. – А то, говорят, в Петербурге теперь нельзя пройтись по улице, чтобы не наткнуться на кого-то из Романовых…

– Ты, как всегда, прав, дядя Кароль, – усмехнулась русская царица, – и этот родственник, точнее, родственница, сидит прямо здесь, рядом с нами. Маша, солнышко, встань-ка и покажись народу.

– Я?! – удивленно воскликнула супруга наследника румынского престола Мария Эдинбургская таким тоном, будто ей предложили в голом виде подняться на эшафот.

– Да, ты, – подтвердила императрица, – а кто ж еще. Дядюшка Кароль стар, и наверняка перед смертью хочет отдохнуть от королевских хлопот и насладиться свободой, а твой супруг, если в чем и разбирается, так только в пестиках и тычинках. Единственный мужчина в вашей семье – это ты. И к тому же ты моя двоюродная сестра, а как я могу не порадеть родному человечку? Ты будешь правящей королевой, а твой месье Фердинанд – принцем-консортом. А чтобы его талант не пропадал даром, сделай его директором ботанического сада или института, ибо каждый должен по возможности приносить пользу своей стране.

– Да-да, – сказал означенный Фердинанд, – соглашайся, Мари. А я, так уж и быть, займусь любимой наукой.

– А что скажете вы, дядюшка? – будущая румынская королева повернулась к королю нынешнему. – Ведь это именно на ваше место меня собирается подсадить сестрица Ольга…

– А я этому рад, – сказал румынский король, – честное слово. Теперь, просыпаясь по утрам, мне не надо будет думать о том, что еще натворили мои бояре. Я сорок лет отдал этой стране, пытаясь превратить цыганский табор в нормальное европейское государство, но, видимо, мои труды не пошли впрок. Теперь пусть непослушные «детки», считавшие, что разбираются в политике лучше своего короля, сами отвечают за свои грехи перед твоей двоюродной сестрицей. Когда я пообещал им на прощание, что теперь они до конца жизни будут заняты, катая тачку на русской каторге, то, кажется, не ошибся. Теперь твоя очередь иметь дело с детишками этих недоумков, а я, пожалуй, отдохну. И приготовься к тому, что наследовать тебе будет не Кароль Второй, а королева Елизавета Первая. С подачи наших добрых друзей из будущего на планете Земля, кажется, снова наступил матриархат…

– Вы, дядя Кароль, одновременно и правы, и ошибаетесь, – сказала императрица Ольга. – Наследовать королеве Марии, действительно, скорее всего, будет не Кароль, но это не из-за того, что снова наступил матриархат. Если бы вы знали, что ваш внук творил в прошлой истории, то сами, своей рукой, закрыли бы ему путь на престол. Впрочем, наследование румынского престола – вопрос пока не предрешенный. Супруга твоего племянника находится в расцвете лет и еще способна родить ему еще наследников и наследниц, а когда они подрастут, то мы сможем выбрать, кому из них эта работа будет по душе и по силам.

– Понятно, – вздохнула Мария, – вижу, сестрица, что у меня нет другого выбора, кроме как согласиться на твое предложение. Спасибо хоть за то, что не забыла о нас и оставила при власти.

– Пустое это, сестрица, – махнула рукой Ольга, – не стоит благодарностей, я сделала для вас все что могла. Вот если бы ваши бояре не были такими пустоголовыми самовлюбленными болванами, то все могло сложиться совершенно по-другому. А сейчас давайте закончим этот разговор. Пока не завершится война с Турцией – вы мои гости, а потом милости просим обратно в свои Палестины. К тому времени мои люди окончательно наведут там порядок, отправив виновников случившегося недоразумения по тому адресу, который им уже называл дядюшка Кароль.

20 августа 1907 года. 17:06. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Первый лорд адмиралтейства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки).

Когда первый морской лорд шел в Букингемский дворец на еженедельный вторничный файв-о-клок, он даже не подозревал, о чем с ним первым делом заговорит король. Все мысли британцев в те дни привлекал к себе грохот сражения на Босфоре, где русский медведь заживо доедал «больного человека Европы». Умы лондонских обывателей страшно смущали доносящиеся из Стамбула яростные вопли и боевые кличи сражающихся, канонада морских орудий, в упор бьющих по древнему городу, превращая его в развалины. Их приводили в ужас зверства турецких фанатиков, убивающих даже своих женщин и детей, лишь бы те не попали в руки неверных, а также трехцветные флаги, взмывающие над развалинами как подтверждение победы русских. Британцев посерьезнее, вроде прославленного Конан-Дойлем Майкрофта Холмса[105] 105
  Майкрофт Холмс – персонаж рассказов Артура Конан Дойла. Старший брат знаменитого сыщика Шерлока Холмса. Вот слова самого великого сыщика: «Мой брат состоит на службе у британского правительства. И так же верно то, что он подчас и есть само британское правительство. Видите ли, у него совершенно особое амплуа, и создал он его себе он сам. Ему вручают заключения всех департаментов, он тот центр, та расчётная палата, где подводится общий баланс. В его мощном мозгу всё разложено по полочкам и может быть предъявлено в любой момент. Не раз одно его слово решало вопрос государственной политики – он живёт в ней, все его мысли только тем и поглощены».


[Закрыть], озадачивало, что вместо ведения затяжной войны, истощающей обе стороны, русская армия осуществила молниеносную операцию, в считанные дни поставившую Османскую империю на грань разгрома.

А у некоторых должностных лиц в Лондоне, воспитанных при прошлом царствовании и впитавших нелюбовь к России с молоком матери, происходящее с Османской империей вызывало жуткое желание разорвать Брестские соглашения и всей военно-морской мощью выступить на спасение убиваемого на Босфоре престарелого хищника. Королева Виктория так бы и поступила, но эта злобная стерва уже несколько лет покоится в могиле. Однако король Эдуард придерживается совсем иного мнения, и, хоть его королевские прерогативы не позволяют обзавестись репрессивно-карательными органами для подавления инакомыслия, таких слишком активных чиновников берут на заметку и потихоньку оттесняют на обочину политической жизни, с тем, чтобы те не поломали новую британскую политику.

А чтобы британским подданным не было скучно, в проправительственной прессе вовсю гремят тяжелые барабаны антигерманской пропаганды. Второй рейх кайзера Вильгельма – это так плохо, что хуже некуда. Благодаря своей огромной промышленной мощи она имеет возможность печь на стапелях броненосцы будто пирожки. К тысяча девятьсот шестнадцатому, восемнадцатому или двадцатому году (в зависимости от «оптимизма» автора статьи) германский флот открытого моря сравняется по возможностям с британским королевским военно-морским флотом. К туркам же авторы таких статей относятся как к покойникам: поскольку что-то хорошее про них сказать сложно, то их в газетах стараются не упоминать совсем или упоминать косвенно, исключительно в разрезе грядущей войны с Германией. Мол, русские доказали свою способность противостоять на суше ужасному германскому монстру, благодаря чему и во всех остальных местах кайзер Вильгельм будет вести себе гораздо спокойнее. Как же иначе – ведь отныне и на него имеется управа в виде русской армии постоянной готовности, которая только и ждет приказа растерзать Второй Рейх на мельчайшие куски, как уже была растерзана Османская империя.

Оппозиционная британская пресса, напротив, никак не могла забыть былых славных денечков, когда окопавшиеся на Босфоре турки помогали Британии ограничивать непомерно растущее могущество России. Ведь эта дикая страна, вещали газеты, в силу своей огромности и непредсказуемости представляет собой экзистенциальную угрозу существованию империи, над которой никогда не заходит солнце. Сейчас, когда русские своей вооруженной силой выбили из Черноморских проливов османскую пробку и встали на пороге Средиземноморья, под угрозой оказываются возможности Великобритании силой проецировать свои интересы на Грецию, Левант и Северную Африку. И ведь еще никому не известно, где остановятся русские на Кавказе. Там их войска без особой спешки, но и без промедлений, двигаются все дальше вглубь турецкой территории, очевидно, имея целью полное восстановление территории былой Византийской империи – а это угрожает коренным британским интересам.

Но оказалось, что короля волнует совсем не османский вопрос.

– Это все глупости, мой дорогой Джон, которые людям в голову вбила моя мать, – сказал Эдуард Седьмой своему верному клеврету, отхлебнув крепчайшего чая с ромом. – Черноморские проливы нужны русским не для того, чтобы атаковать владения Великобритании, как будто у них нет других дел, а чтобы никто не атаковал их самих. Что касается Леванта, то я боюсь, что если мы вдобавок к тому, что уже имеется, попытаемся захапать еще Сирию с Палестиной, то от перенапряжения наша Империя лопнет и вообще растеряет все. Нам надо искать способ спустить ситуацию на тормозах, избегая чрезмерных потерь, а не откалывать воинственные эскапады в стиле прошлого правления. Нет, вопрос, который я хотел с тобой сегодня обсудить, лежит на другом краю континента.

– Как я понимаю, Берти, – сказал адмирал Фишер, – если речь идет о другом краю континента, то дело в Германии и ее кайзере Уильяме, которого кто-то из русских удачно назвал полубесноватым. Иногда он кажется нормальным человеком, а как скажет одну из своих знаменитых речей, так сразу хочется отправить его в Бедлам под присмотр строгих санитаров и внимательных докторов.

– Ну, разумеется, Джон, дело в Германии и в моем дорогом племяннике Уильяме, будь он неладен, – хихикнул король. – Когда он просчитал все расклады, возникшие после Брестской конференции, то понял, что война, которую мы придумали для Германии вместе с русской императрицей, непременно приведет к ее полному разгрому – быстрому или медленному, как повезет – и потому надумал мириться…

– Как так мириться? – воскликнул пораженный адмирал Фишер, – и, самое главное, с кем?

– В первую очередь с русскими, ну и еще немного с нами, – ответил Эдуард Седьмой, – а что еще ему еще оставалось делать, ведь вступать в войну на обозначенных нами условиях – это все равно что прыгать в хорошо отлаженную американскую промышленную мясорубку. На входе Германия, на выходе через год-полтора, если не раньше – мелкий фарш.

– Но, Берти, я не верю, что у германского кайзера это всерьез, – возразил адмирал Фишер, – промышленная мощь Германии настолько велика, что всего за каких-то десять-пятнадцать лет мы вполне можем проиграть ей военно-морскую гонку, и тогда ваш племянник сразу позабудет о своем былом миролюбии.

– Не позабудет, Джон, – покачал головой король. – Что толку с военно-морской мощи, если русская армия на суше одержит все необходимые победы и сумеет взять Берлин. И чем сильнее будет желания кайзера поскорее разделаться со своими противниками на Западе, тем сокрушительнее будут действия русских генералов. Нет, в таких условиях кузен Уильям не собирается воевать ни сейчас, ни через десять, ни через двадцать, или даже тридцать лет. Но в то же время он знает, что Германия буквально беременна войной. Если немцам в ближайшее время не найти какого-либо врага по силам, то они разнесут его империю в клочья, как пар разносит котел, на котором заклепаны клапана. Вы знаете, как это бывает…

Адмирал Фишер скептически хмыкнул и спросил:

– Ну и как же ваш племянник вышел из положения, когда ему и воевать нежелательно, и не воевать тоже нельзя?

– Обычно в таких случаях стараются разделить противников и разбить их поодиночке, – академическим тоном сказал король. – Но в данном случае это правило не работает. Нам известно, что германский генеральный штаб пришел к выводу, что русские будут способны выстоять в войне даже в том случае, если, как и мечтала моя мать, вместе с Германией войной на них пойдет вся Европа. Но только потом Европа в политическом смысле исчезнет, а Россия останется – Россия от Лиссабона до Владивостока. Империя племянника Ника с такой задачей не справилась бы, а вот Ольга переделала русское государство на такой лад, будто уже завтра она ждет нашествия орд технезированных варваров, уничтожающих на своем пути все живое. И отпор им планируется соответствующий; при этом все понимают, что турки – это лишь оселок, на котором русская императрица доводит свою армию постоянной готовности до бритвенной остроты.