Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

А вечером, после ужина, которым нас накорми гостеприимные хозяева, подпоручик Акимов подсел к нашему костерку, и у нас начался вечер вопросов и ответов. А вопросов у меня накопилось выше головы. Часть из них следовало задавать уже в Аквилонии, а на другие мог ответить и подпоручик Акимов.

– Скажите, товарищ Акимов, как так получилось, что вы, уроженец двадцать первого века, вдруг очутились в чужом нам мире, где в начале двадцатого века Россией правит императрица Ольга? – спросил я.

– Все не так, Николай Иванович, – ответил тот, – в начале русско-японской войны, на которую мы попали, правил Россией общеизвестный всем Николай Александрович Романов. Но слушайте все по порядку...

Слушая рассказ товарища Акимова, я поймал себя на мысли, что где-то я такое уже читал... потом вспомнил. Роман товарища Адамова «Тайна двух океанов». Все соответствует: надвигающаяся угроза большой войны, испытания новейшего оружия, замаскированные под флотские учения с дальним походом, режим полной секретности, неожиданно налетевший тропический тайфун, а в конце – удар молнии, превратившей маскировочную установку на каких-то там «новых физических принципах» в одноразовое устройство, проделавшее дыру в прошлое. Р-раз! – и отряд кораблей из две тысячи семнадцатого года оказывается в тысяча девятьсот четвертом, в тот момент, когда русско-японская война только началась и еще ничего не было предрешено. Наши товарищи в своем большинстве слушали этот рассказ затаив дыхание, и только комиссар Якимчук скептически кривил губы.

– Значит, вы, товарищ Акимов, решили, так сказать, положить жизнь за царя, веру и отечество? – спросил он.

– Не за царя, товарищ комиссар, – твердо ответил товарищ Акимов, – а за Родину, которая у нас одна, и неважно, кто в данный момент сидит на престоле: Петр Великий, императрица Екатерина, Николай Второй или Иосиф Сталин. Будь точкой нашего назначения сорок первый год, за Советский Союз мы сражались бы столь же яростно, как и за Российскую империю.

– А сейчас? – тихо спросил лейтенант Чечкин.

– Сейчас мы решили идти вместе с вами в Аквилонию, – ответил подпоручик. – Если она окажется здешней Россией, которая дана нам в ощущениях, то и за нее мы будем биться, не жалея ни своей, ни чужой жизни. Уж таково наше кредо.

– И все же, товарищ Акимов, – сказал я, – нам хотелось бы знать, как получилось, что Николай Второй уступил власть своей сестре? В нашем прошлом этот суслик до самого конца держался за трон всеми четырьмя руками.

– После того как умерла императрица Александра Федоровна, – хмыкнул тот, – царь Николай отпустил вожжи и поплыл по течению, в то время как на Тихоокеанском фронте его младший брат и сестра уже подпали под влияние товарища Одинцова и моего командира майора Новикова. Но прежде чем сменить неуспешного монарха на успешного, требовалось выиграть войну с Японией, вынудив агрессора упасть на колени и каяться в своих прегрешениях. И я тому был очевидцем и непосредственным участником...

И он рассказал, как он и его товарищи прогибали под себя мир начала двадцатого века. До полусмерти излупив Японию и хорошенько дав в нос наглым британцам, они оборотились на Петербург, где царь Николай уже полностью созрел для передачи власти. И подавление мятежа в Финляндии тоже не вызвало у меня какого-либо внутреннего протеста. Сколько мы с этими белофиннами воевали – а товарищ Одинцов, записавшийся при молодой императрице в наставники и серые кардиналы, решил проблему финского буржуазного национализма сразу и на корню, с беспощадностью истинного большевика пустив в расход его лидеров.

– Как я понимаю со своего насеста взводного командира, – сказал подпоручик, заканчивая свой рассказ, – государыня Ольга, мой командир и товарищ Одинцов намерены проделать все то же, что проделали большевики после октября семнадцатого, только без революции, полного разрушения государства, гражданской войны и прочих благоглупостей, стоивших Советскому Союзу больших жертв и замедления развития.

– Тогда это тоже была революция, только нового типа, – сказал я.

– Да, Николай Иванович, наверное, это действительно так, – согласился товарищ Акимов, – Все неприступные крепости берутся именно изнутри, и высший шик, когда защитники даже не понимают, как это произошло.

– Но все равно, – не унимался Якимчук, – все Романовы мазаны одним миром, и ваша императрица Ольга тоже явит миру свой звериный оскал, когда немного освоится на троне. И тогда и в том мире придет время для партии большевиков высоко поднять вверх красное знамя социалистической революции.

– Во-первых, товарищ комиссар, – с тихим угрожающим рыком произнес подпоручик, – если вы что-то подобное попробуете сказать кому-то из моих людей, то по-простонародному получите в рыло, и, может быть, даже не один раз. Эти простые оружные парни рабоче-крестьянского происхождения свою матушку-императрицу любят до безумия, и за хулу в ее адрес любого готовы порвать на лоскуты. Во-вторых, вождь партии большевиков товарищ Ленин уже три года не болтается по эмиграциям, а трудится в нашем правительстве министром труда и социального развития. Кто еще, как не члены партии большевиков, способен обуздать жадность и наглость фабрикантов и заводчиков, выявлять и бичевать еще имеющиеся язвы общества? Каждый человек бывает незаменим, будучи применен на своем месте, и к товарищу Ленину это тоже относится. В-третьих, большевики тоже большевикам рознь, как и цари царям. Товарищ Хрущев с партийным погонялом «Клоун» там у вас пока что один из многих членов ЦК, а Ельцин и Горбачев еще и вовсе мальчики в коротких штанишках. Их время настанет позже. Сначала товарищ Хрущев на двадцатом съезде, случившемся через три года после смерти товарища Сталина, обольет помоями покойного вождя советского народа, обвинив того в культе личности и ужасных репрессиях, и никто из членов ЦК и простых коммунистов не наберется храбрости ему возразить. Тем самым будет подорвана основа советского государства, ведь его основатель и бессменный на протяжении тридцати лет руководитель оказался настоящим преступником. А потом, еще тридцать лет спустя, когда уйдет в прошлое поколение, знавшее и Войну, и Победу, к власти придут те, что в ваше время были мальчиками, и в бессмысленной сваре за власть разорвут на куски ослабленную страну. Царю Николаю там, в нашем общем прошлом, для такого результата понадобились три года тяжелейшей империалистической войны, но выродившиеся до мышей потомки победителей добьются того же самого буквально на ровном месте. И раздувшаяся до двадцати миллионов членов партия большевиков не сможет и не захочет им в этом помешать. Вот так, товарищи... настоящим коммунистом надо быть, не жалея жизни сражаясь за свои идеи, и совершенно недостаточно казаться, произнося тр-ре-скучие р-революционные лозунги. Не так ли, товарищ капитан-лейтенант?

Вот это известие было посильнее переноса в Каменный век. Впрочем, товарищ Акимов ненависти к советской власти не высказывал, о товарище Сталине отзывался весьма уважительно, и лишь сожалел о том, что Советский Союз, построенный потом и кровью настоящих коммунистов, всю вторую половину своей истории находился во власти ничтожеств и интриганов, которые и довели его до гибели.

– Да, это так, товарищ Акимов, – после некоторого молчания сказал я, – казаться коммунистом совершенно недостаточно, а вот быть им для каждого честного человека обязательно. Но какие из этого факта следуют практические выводы?

– Практический вывод прост, – ответил подпоручик. – Нам следует звать в свои ряды всех, вне зависимости от происхождения и наличия партбилета, кто хочет лучшей жизни и счастья для всего человечества и готов биться за этот идеал. А тех, кто хочет сытой жизни и удобств только для себя, мы должны исторгнуть из себя прочь. Впрочем, в моем взводе таковых не имеется, ибо подобные люди не идут служить в морскую пехоту, а выбирают себе местечки и потеплее, и посытнее. Кстати, вот...

С этими словами товарищ Акимов расстегнул нагрудный карман и достал оттуда маленькую красную книжечку в непромокаемом целлофановом пакете с хитрой застежкой, которую передал мне. Я раскрыл и, не веря своим глазам прочитал: «Всероссийская социал-демократическая партия трудящихся (большевиков). Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Членский билет № 592. Выдан: тов. Акимову Алексею Николаевичу 12 декабря 1905 года партийной организацией корпуса морской пехоты». Знакомое всем факсимиле подписи товарище Ленина, и тут же – подпись секретаря парторганизации неизвестного мне тов. Малинина. Вот тебе, товарищ Голованов, и царский офицер-золотопогонник...

Показав эту книжечку из своих рук товарищам, а особенно комиссару Якимчуку, я вернул ее владельцу, и тот в полной тишине аккуратно, почти бережно, убрал ее на место.

Первым из нас заговорил старшина первой статьи Давыдов, тоже, как я и комиссар Якимчук, являющийся членом партии.

– Очень хорошо, товарищ Акимов, что вы тоже оказались большевиком, – не спеша, будто взвешивая каждое слово, сказал он. – Так нам с вами проще будет иметь дело. Правильно, товарищи?

Товарищи одобрительно загудели, а подпоручик сказал:

– Там, на том берегу, тоже есть наши товарищи-большевики. Среди советских бойцов наверняка, а среди морпехов царя Михаила – вполне возможно. В свете всего случившегося надо понимать, что эта Аквилония пока для нас как кот в мешке. Если ее руководство тоже состоит из истинных большевиков, пусть даже у этих людей нет партбилетов, то мы должны будем сплотиться вокруг него железной стеной, а если нет, то вы сами понимаете, что тогда нужно делать. Но в любом случае мы, большевики, прежде должны объединиться между собой в одну организацию и выбрать ее руководителя. Ваш нынешний комиссар на эту роль не годится категорически. Я думаю, что он как раз из тех людей, которые, прорвавшись к власти после войны, без войны угробили и партию, и страну.

Комиссар Якимчук хотел было вскочить с места, но старшина Давыдов рявкнул: «Сидеть, товарищ Якимчук!», а старшина Дубов и краснофлотец Магелат подкрепили это указание силой, усадив комиссара на место.

– У меня, честно сказать, по поводу товарища Якимчука тоже имеется такое же мнение, как и у товарища Акимова, – сказал товарищ Давыдов, когда порядок был восстановлен. – Настоящий коммунист должен служить людям образцом для подражания, как товарищ Голованов, но вы, товарищ Якимчук, воспринимаетесь командой как назойливая докука в больших чинах. А так нельзя. Впрочем, сейчас мы ничего делать с вами не будем, но непременно поднимем ваш персональный вопрос на объединенном партсобрании. Возглавлять партийную организацию должен человек, который действительно ведет коммунистов вперед, а не тот, кто только размахивает лозунгами. Теперь я хочу поговорить о товарище Акимове, которого товарищ Якимчук давеча не один раз назвал царским сатрапом. Но я вижу, как относится товарищ Акимов к своим бойцам, и как его бойцы относятся к своему командиру, и могу сказать, что сатрапом от товарища Акимова даже не пахнет, а пахнет от него нашим человеком. Добро бы в Красной Армии в каждом боевом коллективе были такие же отношения между людьми, как во взводе товарища Акимова.

– На меня подразделение товарища Акимова тоже произвело положительное впечатление, – сказал я. -И хоть слова «монархический социализм» для моего непривычного уха звучат дико, а информация о будущем крахе советской власти просто пугает, но все равно я считаю недопустимыми попытки товарища Якимчука настроить нашу команду против товарища Акимова и его людей.

– Монархический социализм нам сейчас неинтересен, – сказал товарищ Давыдов, – ибо здесь нет для него ни необходимой почвы, ни движущих сил. Гораздо опаснее описанный товарищем Акимовым процесс деградации партии большевиков и советского государства...

– Поправочка, Яков Антонович, – сказал подпоручик, – никакого советского государства отдельно от партии большевиков у вас там не существует. Когда в октябре семнадцатого товарищ Ленин доломал остатки старой государственной машины, еще не доломанные «временными», то на какое-то время завис между небом и землей. Старого буржуазно-феодального государства уже нет, а нового социалистического еще нет. Попытка построить государство рабочих и крестьян по самой передовой на тот момент американской республиканской схеме на основе консенсуса двух революционных партий большевиков и левых эсеров провалилась вместе с левоэсеровским мятежом. Эсерам, пусть даже и левым, привыкшим решать политические вопросы взрывами бомб и выстрелами из браунингов, консенсус был не нужен, они хотели всего и сразу. А новое государство товарищу Ленину нужно было срочно, потому что уже начиналась гражданская война. Единственной работоспособной структурой, имевшейся под рукой у вождя мирового пролетариата, была партия большевиков, и именно она стала становым хребтом советской государственной машины, а ее ЦК – монопольным источником абсолютной власти. Именно там принимаются все решения, которые потом утверждаются Верховым Советом и исполняются Совнаркомом.

– Да, товарищ Акимов, пожалуй, так и есть, – после некоторого размышления согласился товарищ Давыдов. – Но скажите, что, по вашему мнению, из этого следует?

– Во-первых, – сказал подпоручик, – абсолютная власть – это признак монархии, и неважно, что этот монарх – не царь из рода Романовых, а группа ответственных товарищей по партии. Во-вторых, абсолютная власть, с одной стороны, разлагает нестойких к соблазнам, а с другой стороны, членство в партии становится условием для карьерного роста, что притягивает к ней не только борцов и строителей коммунизма, но и беспринципных властолюбцев-интриганов. В-третьих, поскольку партия-монополист перестает быть союзом единомышленников, внутри ее руководства начинается формирование группировок-фракций, вступающих между собой в беспощадную подковерную борьбу, что ухудшает качество управления. Пока у вас там жив товарищ Сталин, своей силой воли он способен удерживать эти процессы под контролем, репрессируя самых наглых и глупых соратников. Но после его смерти управлять Советским Союзом станет уже не сильный лидер, а так называемое «большинство в ЦК», снимающее и назначающее генеральных секретарей. Эти люди будут больше озабочены сохранением своей власти и внутривидовой борьбой, чем вопросами развития страны. Первое, что они сделали, освободившись от власти вождя и учителя – выписали себе индульгенцию, объявив, что чисток в партии больше не будет. С этого момента человек, достигший определенного уровня в партийно-государственной иерархии, мог считать себя защищенным от уголовного преследования, что бы ни натворил, ибо «органам» было прямо запрещено вести следствие в отношении больших партийных начальников. И только «большинство ЦК», состоящее из множества фракций и группировок, способно было бросить проштрафившегося соратника под пресс следствия, исключив его из своих рядов. Но оно этого никогда не делало, потому что у каждого из них в таком случае возникала только одна мысль: «А вдруг я следующий?».

После этих слов настала тишина. Картина, описанная подпоручиком, была более чем вероятной, и пример идущих в партии негативных процессов сидел прямо рядом с нами.

«Не так ли, товарищ Якимчук? – подумал я. – Это про тебя и таких, как ты, товарищ Акимов говорил „властолюбцы-интриганы", это ты оказался в нашей команде случайно, подменяя заболевшего политрука Абрамова, это с тебя мне нельзя спускать глаз, чтобы ты не пустил свою власть в неправильном направлении. И ты в нашей партии такой не один: в то время как честные коммунисты стойко бьются на своих постах, вы безудержно стремитесь вверх по карьерной лестнице. У меня и мысли такой не было – стать членом ЦК, а ты, вступая в партию, наверняка поставил себе такую цель...»

– Значит так, товарищи, – сказал я, – все, что поведал нам товарищ Акимов, крайне печально, но для нас практический вывод из этого рассказа только один. То, что мы навсегда отрезаны от товарища Сталина и от ЦК, не лишает нас звания коммунистов и обязанности высоко нести знамя идей Ленина-Сталина. Помолчите, товарищ Якимчук, вам слова никто не давал. Мы должны сделать так, чтобы наша будущая объединенная парторганизация, которая со временем разовьется в самостоятельную коммунистическую партию, не повторила ошибок своих предшественников и избежала описанного товарищем Акимовым разложения. В этом наша обязанность перед будущими поколениями, которые за нами непременно последуют. Товарищ Акимов, вам слово.

– Товарищи, – сказал тот, – рецепт тут может быть только один. Наша партия не должна бороться за власть и стремиться подменить собой государство. Мы должны учить, убеждать, показывать личный пример, находясь на острие всех важных дел, но ни в коем случае не пытаться напрямую схватиться руками за государственный штурвал. И тогда в наши ряды будут стремиться строители лучшей жизни, борцы и защитники своей страны, а не интриганы и наушники. Все. Ничего другого я вам сказать не могу.

– Спасибо, товарищ Акимов, – сказал я, – на этом наше импровизированное открытое партсобрание можно считать закрытым. Поздно уже. Всем спать – завтра будет новый день и новые труды.

Часть 26
От Босфора к Дарданеллам

14 апреля 3-го года миссии. Воскресенье. Вечер. Исток реки Босфор, азиатский берег, залив за мысом Анадолу, советская подводная лодка М-34.

Командир подводной лодки капитан-лейтенант Николай Иванович Голованов

Проделав путь от истока до устья, и убедившись, что для сплава «Малютки» по Босфору нет непреодолимых препятствий, наша команда дала себе один день отдыха на мысу, откуда открывался вид на простор Мраморного моря, после чего вернулась на мыс Ускюдар. Там я сказал подпоручику Акимову, что его подразделению лучше перебазироваться к устью и готовиться к переправе, а нам пора возвращаться обратно к истоку – к нашим товарищам и стоящей на якоре подводной лодке. А то они там в ожидании нашего возвращения небось, загибают пальцы, считая дни с момента нашего ухода. Времена тут такие, опасные, а потому из разведки мы можем и не вернуться.

Но чтобы по пути нас никто не «обидел», товарищ Акимов выделил нам в сопровождение отделение младшего унтера Неделина. Мол, мало ли кто еще вооруженный бродит по округе: в последнее время в прежде пустынной местности, где от одного кочевого поселения до другого два-три дня пути, стало тесно, как на восточном базаре. Хорошо, если это окажется еще какая-нибудь русская команда, а если попадутся турки или англичане из двадцатого года? Так что головной дозор и фланговое охранение со стороны суши должны быть обязательно. Я, собственно, и не возражал против такой заботы: дополнительных девять человек «Малютка» на борт поднять сможет.

Сначала парни с подозрением косились на Нату, но когда увидели, что ходок из нее хоть куда, то на нее про сто перестали обращать внимание. Местные всю свою жизнь проводят в кочевках, следуя за стадами животных, и не на лошадях, как народы нашего времени, а пешком, на своих двоих. Наш темп для нее был как легкая прогулка – знай иди себе и глазей по сторонам и на шагающего рядом лейтенанта Чечкина.

Эта деланая беззаботность дала сбой только раз, когда мы вышли к месту бывшей стоянки ее клана. А там не осталось ничего: местные унесли даже жерди от шатров, оставив только остывшее уже кострище да груду камней, в которую сверху был воткнут знакомый посох старика Монидиса. Отдав дочку в хорошие руки, этот человек наконец-то разрешил себе умереть.

Увидев этот посох, Ната сразу все поняла. Впрочем, с ее стороны обошлось без истерик или рыданий. Она упала возле могилы на колени, зачем-то потрогала холодные камни, и простояла так неподвижно минут пятнадцать, склонив голову. Мои люди сдернули с себя пилотки, морские пехотинцы тоже сняли головные уборы, а я шепотом объяснил унтеру Неделину, что за человек тут похоронен. Тот перекрестился, прочел короткую поминальную молитву, помянув «раба Божьего Константина» а потом послал своих людей в лесок, росший вдоль русла ручья, вырубить несколько жердей, чтобы соорудить православный крест, который потом и был установлен соседству с посохом старика. Мир твоему праху, Константин Монидис... И даже комиссар Якимчук то ли не захотел, то ли не посмел возразить против этого «мракобесия», ибо вид у морских пехотинцев императрицы Ольги во время этого действа был очень уж серьезный.

Останавливаться на этом месте на ночевку было немыслимо, и мы пошли дальше. Километрах в двух от бывшей стоянки, в ложбине между двумя холмами, мы нашли спуск к небольшой бухточке с галечным пляжем, где и остановились на ночевку. Вскоре на берегу уже горел костер, пережигая сушняк на угли, а краснофлотец Магелат и двое его помощников из числа морпехов бодро свежевали горного барана, подстреленного снайпером морпехов ефрейтором Кариметовым. Дальше у нас был ужин, а потом – неизменный для этого путешествия вечерний разговор «за жизнь». Мои люди рассказывали новым знакомым о том, как живется народу при советской власти, а те толковали нам о своем житье-бытье при молодой императрице, очень круто взявшейся за дело.

– Большое послабление вышло народу, – говорил ефрейтор Ершов, обнимая свой пулемет. – Выкупные платежи отменили – это раз. Денежную подать натуральным продналогом заменили – это два. Беспроцентную ссуду зерном на семена или пропитание дают – это три. А если вдруг недород, то от государыни в бедствующую губернию идет продовольственная помощь – это четыре. Опять же лишний народишко в Сибирь переселяют, освобождая землицу – это пять. Артели работать на стройки набирают и с оплатой не обижают – это шесть. Если мужик работящий да рукастый, то семью прокормить сможет. Так что с той поры мы и не голодовали ни разу, а при прежнем царе с весны и до жатвы одной лебедой, считай, и кормились...

Рассказали нам и о том, как свирепо имперская безопасность борется с казнокрадами и мздоимцами, как недавние «лучшие люди» (проворовавшиеся чиновники и спекулянты) выбритые на полголовы, звеня кандалами, отправляются по этапу туда, где у государства есть нужда в бесплатной рабочей силе. Так что товарищ Якимчук был и прав, и неправ одновременно. Звериный оскал молодая императрица показала сразу, но только направлен он был не в сторону простого народа, а на его вековых угнетателей.

Кстати, преинтереснейшим человеком оказался снайпер Александр Кариметов. Мать у него русская, а отец -казанский татарин, богатей средней руки, владелец механической мастерской и магазина скобяных товаров. Впрочем, папенька Александра богатеем не родился, начинал как кустарь-одиночка в унаследованной от отца маленькой кузнице, но оказался не без коммерческой сметки, да и крутился как белка в колесе, так что во второй половине жизни, как тогда говорили, «выбился в люди». И было у отца три сына, самый старший должен был получить в наследство механические мастерские, второй – магазин, а для младшего, Александра (по-татарски Искандера), была запланирована блестящая карьера юриста или, если повезет, государственного чиновника. С этой целью его сначала отдали в гимназию, а потом засунули учиться в Казанский университет на юридический факультет – тот самый, в котором на двадцать лет раньше учился товарищ Ленин.

Но Александра-Искандера карьера юриста или чиновника не интересовала. Ему хотелось стать офицером, но папенька-тиран этому категорически воспротивился. Прокляну, мол, и денег присылать не буду. А учиться во времена царизма за государственный счет в юнкерском училище Александр не имел права. Но он решил, что все равно добьется своего. Проучившись на родительские деньги в университете все четыре года и получив вожделенный диплом (папенька, твоя воля исполнена, а вот теперь все будет по-моему) новоиспеченный юрист отправился в Гатчину, где располагался пункт постоянной дислокации корпуса морской пехоты. Там его после прохождения собеседования и медосмотра зачислили вольноопределяющимся[227] 227
  Вольноопределяющийся – молодой человек с высшим или шестилетним средним сроком образования, добровольно записавшийся на службу, с правом прослужить половину положенного срока и уйти в запас в качестве нижнего чина или прослужить весь срок и иметь право держать экзамен на офицерское звание.


[Закрыть] первого разряда в учебный полк, где он прошел подготовку на снайпера. Два года службы в этом статусе, один из которых Александр уже отслужил, давали ему право держать экзамен на первый офицерский чин – после чего либо увольняться в запас, либо продолжать службу в новом качестве.

Попадание сюда, в Каменный век, поставило крест на всех прежних мечтах, но Александр не унывал. Мол, хотел бы он тихой и мирной жизни, перекладывал бы сейчас бумажки в присутствии или служил бы помощником присяжного поверенного. А так даже интереснее: всю жизнь романтичный юноша хотел посмотреть мир, в детстве зачитывался приключенческими романами Фенимора Купера, Генри Хаггарда и Жюля Верна – и вот мечта сбылась... Путешествие такое далекое, что прежде нельзя было даже и представить. Правда, без обратного билета, но об этом Александр не задумывался. С прежней жизнью он порвал, когда записался в армию добровольцем, а какой будет новая жизнь и будет ли она вообще, решается прямо сейчас. Вроде бы, с точки зрения классической марксистской теории, ефрейтор Кариметов по своему происхождению и желанию стать царским офицером должен считаться для нас классовым врагом (и именно так на него смотрит товарищ Якимчук), но мне этот молодой человек чем-то напоминает нашего лейтенанта Чечкина, а потому симпатичен.

Потом была еще одна ночевка в довольно широкой бухте с галечным пляжем. И вот, когда солнце уже клонилось к горизонту, мы спустились по тропе туда, где в небольшой бухте на якоре стояла наша «Малютка».

Сначала наши товарищи забегали и закричали, увидев наше возвращение, а потом застыли в недоумении, увидев сопровождающих нас морских пехотинцев императрицы Ольги. Уж очень непохожи они на бойцов РККА обмундированием, вооружением и манерой держаться. Правда, и немцев с румынами в них тоже не заподозришь, так что за винтовки схватились немногие.

Я сложил руки рупором и закричал:

– Товарищ Карелин, товарищ Наумов, не беспокойтесь, это свои!

Видимо, меня услышали. Бестолковая суета внизу прекратилась, и дальше оставшаяся на хозяйстве часть команды ожидала нашего приближения в напряженном молчании, не выпуская оружия из рук, но и не делая никаких угрожающих жестов.

– Очень плохо, товарищ капитан-лейтенант! – сказал мне младший унтер Неделин. – Часовые и секреты не выставлены, бойцы не обучены действиям при внезапном нападении. Подходи сюда кто хошь, и бери вас голыми руками.

– Знаю, товарищ Неделин, – ответил я на упрек, – но, во-первых, нас, моряков-подводников, таким действиям никто не учил за ненадобностью, а во-вторых, мы считали, что находимся в безопасности, ведь, кроме нас, тут нет других цивилизованных людей.

– Это, Николай Иванович, все верно, – вздохнул младший унтер. – Но все одно беречься в таких случая надо, ведь береженого сам Бог бережет, а не береженого в храме отпевают, задолго до наступления полного износа организма. Уставы, между прочим, пишутся кровью. Чтобы ничего такого не случилось, нас к вам товарищ подпоручик и приставил.

Потом, при встрече пришлось дать нагоняй товарищу Карелину: мол, у нас тут проходной двор образовался, шляется кто попало, а у вас караулы не выставлены. Хорошо, что пока все другие пришельцы оказывались к нам дружественно настроены, а если тут случится вражеский отряд, и до беды недалеко. Впрочем, особо распространяться на эту тему я не стал, а приказал построить людей и объявил, что мы не обнаружили на Босфоре никаких принципиальных препятствий для сплава нашей «Малютки» вниз по течению до самого устья. Дело трудное, но вполне возможное, тем не менее участвовать в нем будут только добровольцы. Тех, кто откажется рисковать, товарищ Неделин и его бойцы проводят пешочком до устья, а если робких среди нас не окажется, то морские пехотинцы из другого мира пойдут с нами на «Малютке».

Желающие идти вниз по течению своими ногами – шаг вперед из строя... Что характерно – не вышел никто. Значит, завтра утром сворачиваем лагерь, и в путь.

Получив наконец радиограмму от капитан-лейтенанта Голованова – длиннющую, как роман «Война и Мир», – Сергей Петрович в тот же день вечером после ужина собрал Совет Вождей, чтобы обсудить поступившую информацию.

– Итак, товарищи, – сказал он, – сейчас, когда дети уложены спать, можно поговорить о серьезном. Ситуация осложняется, и из тревожной становится угрожающей...

– Я тебя не понимаю, Петрович... – проворчал Антон Игоревич. – Что-то случилось с товарищем Головановым и его командой?

– Да нет, – ответил Великий шаман Петрович, – с капитан-лейтенантом и его командой все нормально. Разведывательная партия прошла пешком по берегу Босфора от истока до устья и, не найдя препятствий, делающих сплав подводной лодки невозможным, благополучно вернулась обратно. Завтра утром они сворачивают лагерь и отправляются вниз по течению, а потому просят держать за них кулаки. Выход на связь после завершения операции ожидается где-то в районе полудня. Но это далеко не самая главная новость – важнее то, кого Голованов и его люди встретили во время своего разведывательного похода.

– Еще одних попаданцев-пропаданцев? – под тихие смешки присутствующих брякнул Сергей-младший.

– Да, ты прав, Серега, – ответил главный учитель клана Прогрессоров, – это действительно попаданцы-про-паданцы – но такие, каких мы тут еще не видели. Если прежде мы встречали только тех, кто прибыл позже нас, и каждую группу можно было привязать к определенному народу и периоду истории, то в данном случае эти правила не действуют. Во-первых, разведывательная группа товарища Голованова встретила очень старого человека, рассказ которого о себе в общих чертах повторяет историю нашего друга Виктора Леграна до того, как тот смог присоединиться к нашему коллективу. Русский подданный, моряк, рыбак и контрабандист Константин Мони-дис, спасаясь из разграбляемого башибузуками греческого селения, бежал в ночи прочь, и оказался в этом мире. По его словам, по нашему счету с того момента прошло уже двадцать пять лет. Тут он сумел выжить, присоединиться к местному клану, и даже заработать такой авторитет, что на какое-то время стал в этом клане сначала вождем, а потом старейшиной. Он пытался изменить жизнь своего нового народа к лучшему, но когда он состарился и одряхлел, местные традиции взяли свое. Прежде мы были уверены, что мы первые, но оказалось, что это не так. И до нас были попытки реализовать Замысел, оказавшиеся неудачными, потому что самодеятельные Прогрессоры были одиночками, не сумевшими преодолеть сопротивление покоя, присущее здешнему крайне консервативному обществу. У нас пока все получается, но если мы не сумеем оправдать оказанного нам доверия, нас так же ждет развоплощение и растворение в окружающем нас Каменном веке. Теперь я понимаю, насколько наивной была наша мечта об уединенном доме на лоне дикой природы.