Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Шестнадцатого июня отряд кораблей под командованием контр-адмирала Толбузина и младшего профессора посетил еще три стоянки Детей Тюленя, наменяв в общей сложности до полусотни человек, после чего, около пяти часов вечера, «Медуза» и драккары встали на якорную стоянку. Произошло это в уютной глубоководной бухте, глубоко вдающейся в сушу – это недалеко от того места, где в цивилизованные времена располагался город и порт Тулон. В этот день еще имелась возможность продвинуться дальше на запад и посетить одну, а может быть, две стоянки Детей Тюленя, но Сергей-младший решил, что пришло время устроить охоту и побаловать людей свежим мясом вместо надоевшей всем рыбы. К тому же последняя посещенная стоянка располагалась на западном берегу полуострова Паркероль, и от нее до Тулонской бухты было не менее пятнадцати километ ров – достаточное расстояние для того, чтобы чужие глаза не могли увидеть таинство преображения.

Это место было настолько удобным, что оттуда даже жалко было уходить, но рано утром семнадцатого числа «Медуза» и драккары подняли якоря и двинулись дальше на запад. Впереди был Марсель...

Посетив еще одну стоянку, что на пятнадцать километров западнее Тулона, отряд кораблей контр-Адмирала Толбузина двинулся дальше вдоль побережья, и к полудню достиг траверза Марселя, где в небольшом заливчике, обнаружили еще одно стойбище Детей Тюленя. И вот, как раз, когда «Медуза» и драккары уже были готовы встать на якорь и выслать переговорщиков, случилось нечто, аквилонцами еще ни разу не виданное. Где-то в высоте, почти над самым берегом, а может, и еще дальше вглубь суши, сверкнула вспышка, а секунды через четыре до кораблей донесся глухой хлопок. Задрав вверх голову, Сергей-младший, как и все прочие, увидел плавно опускающегося с небес парашютиста, которого ветер постепенно сносил по направлению к кораблям.

– Что это, Сергей Васильевич? – ошарашенно спросил адмирал Толбузин.

– Скорее всего, Никифор Васильевич, еще один званый и в то же время избранный, – ответил тот, вскидывая к глазам бинокль. – На этом человеке экипировка летчика середины двадцатого века. Ума не приложу, кто бы это мог быть. Синьор Дамиано, спустите, пожалуйста, на воду ял – как бы наш неожиданный гость случайно не утонул.

Это был мой девятый вылет в составе разведывательной эскадрильи 11/33 на двухмоторном самолете F-5 «Лайтнинг», и каждый полет был для меня особенным событием. Своим более молодым товарищам (а самый старший из них был моложе меня на шесть лет) я говорил: «Для всех вас одним вылетом больше, одним меньше – не имеет никакого значения. Вы должны понимать, что летать мне осталось недолго, так что для меня каждый вылет очень важен». Некоторое время назад меня после нескольких аварий отстранили от полетов, и в то время я совершенно пал духом. Без полетов у меня имелось чувство, будто я заключен в тюрьме внутри себя самого и подвергаюсь пытке невыносимой праздностью. Но, по счастью, нашлись добрые люди, которые помогли моему горю, и меня вернули в разведывательную эскадрилью.

В этом вылете я должен был заснять район Гренобль-Шамбери-Анси. Задание считалось безопасным, ибо немецкие истребители не могли подняться до высоты в десять тысяч метров, на которой совершались разведывательные полеты, а зенитные орудия доставали туда едва-едва[267] 267
  Досягаемость по высоте зенитных пушек «ахт-ахт» составляла 10600 метров


[Закрыть]. Сначала все шло хорошо: я выполнил задание и лег на обратный курс, по пути решив пролететь над Марселем, благо запас топлива позволял. Там меня и обстреляли немецкие зенитные батареи. Я отнесся к этому философски: когда проходишь мимо соседского дома, то цепные псы всегда начинают гавкать, даже если у них нет возможности тебя укусить. Снаряды рвались с большим разбросом, и по большей части ниже моего самолета, так что во время обстрела я почувствовал только несколько отдельных ударов осколками по фюзеляжу. Вскоре я удалился от Марселя в южном направлении, и немецкие овчарки прекратили свой истеричный лай.

Когда мой самолет пересек береговую черту, и под крыльями впереди справа и слева заголубело Средиземное море, я уже было подумал, что и в этот раз все обошлось благополучно. И вдруг раздался звук «понг», ощущавшийся даже не ушами, а, скорее, всем телом, «Лайтнинг» клюнул носом и пикирующим соколом понесся к земле, не реагируя на движения штурвала[268] 268
  «Лайтнинги» управлялись при помощи штурвала, как бомбардировщики, а не ручкой управления


[Закрыть]. Очевидно, осколок зенитного снаряда повредил стальной трос тяги управления рулем высоты; некоторое время тот держался, а потом неожиданно лопнул. Оставалось только прыгать. Проблема была только в том, что при пикировании пилот, пытающийся выброситься с парашютом, неизбежно попадал под удар п-образного хвостового оперения.

Но на высоте около семи километров, когда скорость пикирования достигла восьмисот километров в час, я почувствовал удар, сопровождавшийся препротивным скрежещущим звуком и лязгом. Это из-за превышения пределов механической прочности отломилось хвостовое оперения моего самолета. Не теряя ни мгновения, я расстегнул привязные ремни, сбросил фонарь кабины – и набегающий поток воздуха выдернул меня из кабины, будто морковку из грядки. Поняв, что теперь самолет падает отдельно от меня, я рванул вытяжное кольцо парашюта и почти тут же был ослеплен вспышкой неземного магниевого света, как будто прямо в меня попала молния.

Когда зрение ко мне вернулось, я обнаружил, что раскачиваюсь под куполом парашюта примерно на километровой высоте. Но самое странное было не в этом. Из виду куда-то подевались огромный Марсель и городок Касис, который должен бы находиться от меня к северо-востоку. Линия побережья изменилась и пролегала почти точно подо мной, хотя мой самолет до катастрофы успел довольно далеко удалиться в море, и, самое главное, нигде не было видно никаких признаков того, что это место давно и густо населено, только почти точно подо мной, располагалось стойбище каких-то дикарей. По крайней мере, я отчетливо видел покрытые шкурами островерхие вигвамы и суетящихся в невероятном возбуждении людей. А в море, прямо напротив этого поселения, как раз там, куда меня нес ветер, на глади вод лежали старинные корабли: один трехмачтовый парусник и три двухмачтовых галеры. К моему удивлению, парусник и две галеры несли на мачтах Андреевские флаги Российской империи, что в принципе могло быть, а еще над одной галерой развевался флаг советского ВМФ – и вот этого уж не могло быть никак.

Я видел, как с борта парусника спускают на воду шлюпку, как налегают на весла гребцы в белой морской форме, и понимал, что вся эта бурная деятельность как раз по мою душу. Я не знал, радоваться этому обстоятельству или печалиться. Как оказалось, в первую очередь стоило радоваться: я обнаружил, что на некотором отдалении от того места, где я должен был опуститься в воду, море в самых разных направлениях режут хищные треугольные плавники нескольких крупных акул. Теперь вопрос был только в том, кто ко мне успеет первым: потенциальные русские спасатели в шлюпке или эти беспощадные морские хищники.

Спасатели успели первыми, благо ветер нес меня как раз в их сторону. На высоте около двух метров, когда шлюпка была уже почти рядом, я расстегнул замки подвесной системы и полетел в прохладную воду, уйдя в нее с головой. Пробковый жилет вытолкнул меня на поверхность, и тут же я почувствовал, как сильные руки матросов хватают меня за одежду и втаскивают к себе, к безопасности и жизни. Закончив с моим спасением, шлюпка в несколько гребков догнала опустившийся на воду парашютный купол, после чего его команда втянула его внутрь, свалив в носовой части беспорядочной грудой мокрого шелка.

И вот я поднимаюсь на борт парусника, по вываленному, очевидно, как раз для меня пассажирскому трапу. Это очень хорошо, потому что с моими травмами по шторм-трапу я, скорее всего, подняться бы не смог. А на палубе меня ожидает престранная и очень пестрая компания. Первый, кто бросился мне в глаза, это светловолосый коренастый юноша в американской военной форме времен прошлой войны, дополнительно раскрашенной черными камуфляжными полосами. Я вижу, что, несмотря на свою молодость, он тут самый главный – хозяин жизни и смерти всех, кто ходит по морю на этих кораблях. А еще этот молодой человек, беспощаден в первую очередь к самому себе, и чужд окружающим его людям – так же, как медведь чужд гориллам, запертым вместе с ним в одной клетке. Чужд он и мне, и от ощущения этой чуждости у меня по коже пробегает озноб.

По левую руку от юноши стоит военный в белом мундире примерно восемнадцатого века. Он немолод и бит жизнью, а треуголка, трость и уверенное выражение лица говорят о том, что он тут тоже большой командир – капитан первого ранга, или же даже адмирал, подчиняющийся только своему непосредственному начальнику, власть которого признает в силу сложившихся чрезвычайных обстоятельств. По правую руку от молодого человека стоит офицер в потрепанной форме итальянской Супермарины, но я вижу, что это чистая декорация. Для него власть этого юноши даже еще более абсолютна, чем для адмирала восемнадцатого века. Рядом с адмиралом стоит... монахиня. По крайней мере, об этом говорят длинная белая одежда до пят, покрывающая голову косынка и большой самшитовый крест на выпуклых персях. Еще один военный в светло-коричневой кожаной тужурке стоит рядом с итальянским офицером.

Но самое удивительное оказалось даже не в этих пятерых, выглядящих так, будто их надергали сюда из разных мест, а в команде этого парусника – оказалось, что она прочти поголовно состоит из одних только девиц весьма экзотического вида. Некоторые из них смуглы как мулатки, с наголо остриженными головами, другие более похожи на типичных европеек, просто загорелы, и их волосы самых разных оттенков – от темно-каштанового до соломенного – закручены на затылках в тугие узлы, будто у японских самураев. Мулатки носят белые одежды вроде монашеских, но только короткие, длиной до середины бедра, а загорелые девушки почти европейского вида щеголяют в коротеньких кожаных юбочках и таких же жилетах.

Юноша задает мне какой-то вопрос, но я отвечаю, что ничего не понимаю. Тогда со мной заговаривает «адмирал»: на неплохом французском он просит меня назвать свою фамилию, имя, воинское звание и год происхождения. Я отвечаю, что меня зовут Антуан де Сент-Экзюпери, воинское звание майор, а вот смысла последнего вопроса я не понимаю, быть может, им интересен год моего рождения... Впрочем, я вижу, что, по крайней мере, мои имя и фамилия их молодому главному начальнику оказались понятны и без перевода. Скорее всего, он читал написанные мной книги: глаза его теплеют, губы расплываются в улыбке, и, сделав шаг вперед, этот беспощадный к другим и себе молодой человек протягивает мне руку и говорит: «Бонжур, месье Антуан!», после чего добавляет несколько слов по-русски. Адмирал переводит мне его слова: «Господин де Сент-Экзюпери, младший прогрессор господин Петров поздравляет вас с прибытием к нам на борт». Я жму протянутую руку, а в голове только одна мысль: если с виду так суров и беспощаден младший член организации, именующей себя Прогрес-сорами, то каковы же их старшие братья?

Когда выловленный из воды неизвестный летчик назвал свои имя и фамилию, Сергей-младший сразу понял, с какой целью Посредник так настойчиво толкал «Медузу» в этот угол Средиземного моря. Встреча с берберскими пиратами и торговый чес по стоянкам Детей Тюленя с целью усилить Аквилонию представительницами расы прирожденных мореходов оказались всего лишь попутными задачами, а Антуан де Сент-Экзюпери изначально был основной целью. Младший прогрессор еще не знал, каким именно образом им понадобится автор «Маленького принца», но был уверен, что этот человек тут не только уместен, но и прямо необходим. Поэтому, коротко поприветствовав новоприбывшего и пожав ему руку, он полуобернулся и сказал Бьёрг, чтобы сюда позвали Ванессу Блохину-Нуари. Старшая жена доктора Блохина на этом корабле – единственный человек, говорящий на французском языке, для кого имя Антуана де Сент-Экзюпери не пустой звук. Но не потребовалось, потому что она сама вместе с мужем поднялась из трюма, где у доктора был обход раненых с «Азии», а она сопровождала мужа, исполняя при этом роль секретаря.

– Мадам Ванесса, – сказал Сергей-младший, – позвольте представить вам Антуана де Сент-Экзюпери, который только что буквально свалился к нам на голову прямо с небес. Но в первую очередь Сергею Александровичу необходимо провести медицинский осмотр этого человека и убедиться, что, выбрасываясь с парашютом с пада ющего самолета, он не наделал себе дополнительных травм, которых у него и без того достаточно.

Ванесса немного обалдело посмотрела на младшего прогрессора, потом на незнакомца в пилотской экипировке, но, видимо, уловила сходство с известными ей портретами и улыбнулась.

– Разумеется, Серж, все будет в лучшем виде. Дорогой, идем, у нас будет много работы, – сказала она по-русски и быстро защебетала по-французски, приглашая пациента пройти в медицинский кабинет.

Когда они ушли, Сергей-младший сказал:

– Ну что, товарищи и господа, вот и еще один человек в нашу команду...

– А что, Сергей Васильевич, этот господин так важен? – спросил адмирал Толбузин.

– Помните, Никифор Васильевич, я вам как-то говорил слова: «Мы ответственны за всех, кого приручили», незримо начертанные на наших знаменах? – спросил тот. – Так вот, изначальный автор этого лозунга только что стоял перед вами. Это весьма опытный, битый и поломанный жизнью человек, который еще многое сможет совершить, если дать ему прийти в себя и поставить задачу, соответствующую его талантам. Первое, что мне приходит в голову – это роль летописца Аквилонии. Сергей Петрович ведет дневник, синьор Дамиано ведет кора бельный журнал, но ни у кого у нас нет литературного таланта, чтобы изложить все в художественной форме, а этот человек подобным даром наделен в полной мере. Необходимо, чтобы будущие поколения могли прочесть его книгу и узнать, как все начиналось. Впрочем, это так, задумка на будущее. Для начала месье Антуану предстоит многое узнать о себе и этом мире, и очень многое принять всей своей душой.

– Да, это так, Сергей Васильевич, – кивнул адмирал, – но сейчас я с вами хотел говорить не об этом. Мадам

Агнесса спрашивает, почему вы не даете ей и другим сестрам-бенедиктинкам никаких заданий. Они тоже хотят быть причастными к Божьему Замыслу и вносить в его воплощение посильную лепту.

– Знаете что, Никифор Васильевич, – сказал Сергей-младший, – этот разговор, как мне кажется, просто неприлично вести второпях. Сейчас мне нужно отправляться на берег, ибо мы и так подзадержались с эти делом, встречая месье Антуана. Давайте продолжим нашу беседу, когда я вернусь, и только втроем: вы, я и мадам Агнесса. Есть у меня по этому поводу кое-какие соображения, которые еще надо обсудить и довести до уровня конкретного предложения, а уже с ним можно будет обращаться к нашему Аквилонскому Правящему Сенату.

Толбузин перевел эти слова Агнессе де Жиньяк, та кивнула в ответ, сделала реверанс и коротко сказала: «Уи, монсеньор».

От новостей, что сообщила мадам Ванесса, моя несчастная голова гудит будто колокол, в который, не уставая, звонили целый час подряд. Подумать только – я в каменном веке, в обществе людей из разных времен и стран, вознамерившихся построить тут цивилизацию нового типа, свободную от всех грехов и предубеждений нашего мира! Мадам Ванесса, как и отцы-основатели местного общества, родом из начала двадцать первого века, осматривавший меня добрый доктор оказался моим современником, адмирал, первым заговоривший со мной по-французски, попал сюда из восемнадцатого века, а католическая монахиня – из шестнадцатого. Есть в Акви-лонии и пришельцы из других миров, только они никак не представлены на этом корабле.

Но больше всего меня шокировало, что это не собственная затея господ отцов-основателей, иначе называющих себя Прогрессорами, а, по словам мадам Ванессы, непосредственный Господний Замысел. И в самом деле – немыслимо, чтобы разрозненные группы пришельцев из различных времен каким-либо случайным образом оказывались в таких местах, где русские основатели Аквилонии могли их подобрать и включить в состав своего государства. Вот и я оказался в этом мире там и тогда, где эти люди смогли сразу же вытащить меня из воды, что, по мнению местного начальства (того самого младшего прогрессора месье Петрова), делает меня и званым, и избранным для какой-то пока еще неясной цели. Господь никогда не объясняет Основателям смысла таких «забросов», но у этих людей есть жутковатая поговорка, что если тебе под руку положили топор, то придется рубить, а если пулемет – то стрелять.

Всех людей тут четко делят на четыре категории. Первая – «настоящие враги», которых следует истреблять до последнего человека. Вторая – «ненастоящие враги», которых следует разгромить, а выживших взять в плен для дальнейшего перевоспитания и превращения в полноправных сограждан. Третья – «свои», с которыми следует договориться мирно. И четвертая категория – «местные», нуждающиеся в просвещении и обучении. Я для этих людей оказался «своим», и потому меня встретили как друга и предложили место в своих рядах.

Я даже понял, почему Творец Всего Сущего выбрал на роль отцов-основателей именно русских из двадцать первого века. Эта нация довольно легко принимает глобальные идеи и отличается от других тем, что, уверовав в новые истины, она отдается их воплощению с самым безжалостным фанатизмом. Именно таким фанатиком, ради идеи не жалеющим ни себя, ни других, показался мне при первой встрече младший прогрессор месье Петров. Там, где французы в своем большинстве бросили оружие и подняли руки, русские с непреклонным упорством продолжали сражаться с врагом на пороге своей столицы, и настолько поломали военную машину Гитлера, что это предопределило возможность дальнейшей победы.

А еще я, кажется, понял, для чего, помимо «своих», сюда, в этот мир, забрасывают еще и самых разнообразных «настоящих и ненастоящих врагов». Сами основатели Аквилонии этого не осознают, ибо не могут взглянуть на себя со стороны, но у меня по рассказам мадам Ванессы сложилось впечатление, что местное общество просто натаскивают на грядущую схватку, будто свору бойцовых псов. Угроза, которую предстоит отразить Аквилонии, должна прийти сюда издалека, не по воле того, кто затеял этот эксперимент, а, так сказать, в силу объективных обстоятельств. При этом, когда отгремят бои и настанет время вложить меч в ножны, вражеское общество нужно будет подвергнуть интеграции и ассимиляции, а не истреблять под корень до последней женщины и ребенка. Поэтому на знаменах основателей этого государства, помимо христианских максим: «не человек для субботы, а суббота для человека» и «нет ни эллина, ни иудея», начертан и мой собственный лозунг: «ты ответственен за тех, кого приручил», приводящий аквилонскую этическую систему в состояние совершенства.

Но это случится позже, когда Аквилония окрепнет и заматереет, а пока ее будут тренировать и усиливать самыми разными способами. Хочу ли я стать частью этого общества и разделить пыл строителей новой цивилизации? Ответ: скорее да, чем нет, ибо ни один из местных принципов не вызывает во мне отторжения, даже их многоженство. Как сказала мадам Ванесса, «от женщины тут требуется желание, а от мужчины согласие». И, пожв-луй, это правильно. Конечно, я предпочел бы остаться в своем мире и вести привычную жизнь, но, к сожалению, это невозможно. Тот, кто все решает за нас, уже сделал свой выбор; прошлая моя жизнь осталась позади, и сегодня майор Сент-Экс, можно сказать, родился заново.

Как и обещал Сергей-младший, он встретился с адмиралом Толбузиным и мадам Агнессой после того, как вернулся с берега и вся честная компания отобедала. Это у матросского состава прием пищи строго по расписанию, а господа и товарищи офицеры сесть за «стол» в неполном составе не могли никак.

– Такие разговоры лучше всего вести на сытый желудок, – сказал младший прогрессор, бросив быстрый взгляд на мадам Агнессу, – а особенно негоже держать голодной даму. Итак, Никифор Васильевич, приступим. В деле с мадам Агнессой и ее сестрами-монахинями есть несколько обстоятельств. Для начала следует спросить мадам Агнессу, что она и ее сестры умеют делать, помимо молитв, вышивания крестиком и исполнения старинных танцев, во время которых, как говорят знающие люди, можно просто уснуть от скуки.

Никифор Толбузин перевел вопрос мадам Агнессе, а потом сообщил ее ответ.

– Вы совершенно правы, Сергей Васильевич, – сказал он, – ничего, кроме перечисленного вами, сестры-бе-недиктинки не умеют.

– Вот именно, – вздохнул младший прогрессор, – а это значит, что для них остается только неквалифицированный женский труд на камбузе или по уходу за ранеными. При этом на камбузе и так тесно, там трудится вполне уже квалифицированное в этом деле тыловое женское подразделение, и покушаться на прерогативы леди Натальи я не хочу. Уход за ранеными тоже не подходит, потому что главное в этом деле – исполнение мелких просьб беспомощных людей и утешение их ласковой беседой, а никто из ваших сестер даже в самой начальной степени не владеет русским языком.

– Верно, монсеньор, – всплеснула руками мадам Агнесса, выслушав перевод. – Но что же нам все-таки делать, ведь мы и в самом деле хотим помогать вам в ваших трудах не одними только молитвами?

– Как сказал один умный человек, – ответил Сергей-младший, – выход тут только один – учиться, учиться и еще раз учиться, в первую очередь русскому языку, а потом и всему остальному, что знаем мы сами. Дело в том, что все те способы, которыми сестер-монахинь и саму мадам Агнессу можно будет включить в наше общество на полноправной основе, подразумевают собой долговременную подготовку...

– Мадам Агнесса согласна учиться, – кивнул Толбузин, – ибо ни она сама, ни другие монахини не хотят быть среди нас людьми, не понимающими сказанных им слов. Но если можно, расскажите нам о конечной цели такого обучения, и приемлема ли она для женщин, принявших монашеский постриг.

– В первую очередь, – сказал младший прогрессор, – для Аквилонии неприемлемо, когда молодые женщины детородного возраста удаляются от мира и накладывают на себя обет безбрачия. Служить Богу можно по-разному, и место мадам Агнессы и ее сестер-монахинь – в самой гуще этого мира, где творится будущее, а не в душной запертой келье. И в то же время, как мне кажется, было бы неправильно просто освободить их от обетов и после самой короткой подготовки позволить выбирать себе будущих мужей, ибо это будет опять же забивание гвоздей микроскопом. Вы уже слышали о нашем правиле по поводу старших жен, которыми могут стать только девушки, прибывшие сюда из самых цивилизованных миров двадцатого и двадцать первого века. Но сейчас, когда количество будущих женихов уже перевалило за тысячу, стало понятно, что этот ресурс не просто недостаточен, но и ничтожно мал. Нет, будущих старших жен мы должны сами воспитывать в своем коллективе из местного контингента и именно, в этом нам могут помочь мадам Агнесса и другие сестры-бенедиктинки, после того, как сами усвоят те истины, которые исповедуются в нашем обществе. Их монашескую общину следует не распускать, а преобразовать в женский религиозно-духовный орден Старших Жен, сестры которого откроются миру и получат возможность выходить замуж и рожать законных детей, а не спрячутся от нашей жизни за стенами монастырей. У нас в будущем говорили, что семья – это ячейка общества. И в каждой такой ячейке у нас должна присутствовать старшая жена, направляющая к совершенству остальных жен, не прошедших соответствующую подготовку. Разумеется, в руководство этого ордена в полном составе должен будет войти весь наш нынешний Совет Матрон, и это не подлежит обсуждению. Вот такое у меня предложение к мадам Агнессе, и если она на него согласна хотя бы в общих чертах (что означает, что она тоже званая и избранная), то детали такого преображения можно обсудить позже. А если мадам не согласна, то у нас всегда остается возможность сделать то же самое, но на чисто светской основе, без участия сестер-бенедиктинок. Увы, когда перед нами встает проблема, то мы решаем ее тем или иным путем, по-хорошему или по-плохому.

Пока Сергей-младший говорил, делая паузы между предложениями, чтобы Толбузин мог не торопясь переводить сказанное мадам Агнессе, та молчала, внимая одному из апостолов этого мира. И когда тот закончил говорить, молодая мать-настоятельница думала совсем недолго, и сказала:

– Я согласна на ваше предложение, монсеньор – и за себя, и за своих сестер-монахинь. А подробности, как вы правильно сказали, мы сможем обсудить позже, когда нам для этого не понадобится человек передающий смысл ваших слов.

– Ну вот и замечательно, мадам Агнесса! – улыбнулся младший прогрессор. – Я немедленно сообщу господину Бородину, чтобы он начал с вами регулярные уроки. Первая задача вашему подразделению – к моменту нашего прибытия в Аквилонию освоить русский язык в таком объеме, чтобы в повседневных бытовых вопросах вам уже не требовался переводчик. Для начала, я думаю, этого достаточно.