Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Осенний Александровский парк тих и прекрасен. Облетают с пожелтевших берез листья, усыпая опустевшие дорожки, на которых больше не появляется высокая фигура бывшего царя в офицерской шинели и с винтовкой на плече. Совсем недавно тут творилась история: неподалеку от этого места, в Александровском дворце, умерла императрица Александра Федоровна, а ее безутешный супруг бродил по этим аллеям, и именно здесь его утешал капитан первого ранга Иванов, по служебным делам прибывший с Тихого океана. Поговаривают, что этот суровый господин, с которым царь Николай держался запросто, будто с равным – и не человек вовсе, а сам Господень посланец, за спиной которого незримо развернуты белые ангельские крылья. Здесь, на этих дорожках, состоялось покушение на царя, и здесь он, уже будучи ранен насмерть, застрелил покушавшегося из своей винтовки выстрелом прямо в сердце. Здесь, совсем рядом, раненый царь, уже причастившийся Святых Даров, не надеясь выжить, подписал отречение от престола в пользу младшего брата… А потом бывший царь, несмотря на усилия врачей, выздоровел. И совсем недавно он уехал в Гельсингфорс, оставшийся в майорате[71] 71
  Майорат – наследуемое одним наследником и неделимое владение.


[Закрыть] за его семьей.

И хоть прочие события, всего за полгода изменившие облик мира, происходили в других местах, все равно это место дышало историей…

И сейчас по усыпанным палой листвой дорожкам гуляют юноша и девушка. Девушка холодна и печалится о судьбе умершей императрицы (что доказывает, что даже сильных мира сего не обходят горести и печали), а юноша влюблен, самоуверен и возбужден победой в войне с Японией, а также переменами, которые произошли в России после смены власти, и грядущими сияющими перспективами. Для таких, как он, любая перемена к лучшему. Как бы он хотел встретиться с теми людьми и поговорить с ними… но он чувствует настроение спутницы, а потому читает ей подходящее к случаю стихотворение «По стенам опустевшего дома…». Он все еще надеется завоевать ее сердце, как обычно надеются на это восемнадцатилетние юноши, безумцы, не признающие слова «нет».

 
– …И рыдают печальные гномы
В тишине своих новых владений…
 

Последние строки стихотворения, казалось, вызвали отклик у природы: листья, схваченные порывом ветра, внезапно взметнулись с дорожки у ног этих двоих и, закрутившись вихорьком, перенеслись на другое место. Но дева осталась внешне бесстрастна. Несколько минут она пребывала в задумчивости, и в это время молодой человек напряженно наблюдал за ней. Ему нравилось смотреть на нее, видя, как движение мысли неуловимо меняет ее лицо. Всякий раз он пытался читать по нему, словно по книге с загадочными, смутно-знакомыми письменами, он выискивал в нем признаки восхищения иди хотя бы удовольствия… пусть даже не от самих стихов, а хотя бы от того, что он, верный ее поклонник, читает их ей – ей одной – в этой романтической атмосфере осеннего парка, преподнося как на блюдечке свою душу влюбленного рыцаря… Но она, эта холодная, горделивая русалка, была равнодушна к своему поклоннику. Она воспринимала его ухаживания как должное, в то время как сердце ее было занято другим. И верный ее кавалер, конечно же, догадывался, что о стихах его она не самого лучшего мнения, и только из вежливости позволяет себе не критиковать их. Но он не обижался. Он старался писать еще лучше, стремясь достичь совершенства, он хотел превзойти всех и заслужить ее одобрение. Он свято верил, что однажды он завоюет признание не только у нее, но и у всего народа.

Впрочем, сейчас он заметил, что на этот раз ему удалось пробудить в ней если не эмоции, то целый всплеск мыслей. Сначала глаза ее потемнели, а потом в них зажегся тот колдовской свет, что сводил его с ума, заставляя делать все, чтобы увидеть его снова. “А ведь ей пятнадцать… – думал он. – Девочка! Но какая… В ней уже присутствует все, что возвышает ее над сверстницами: глубокий ум, склонность к размышлениям, небанальность рассуждений. В ней ощущается некая свобода души, полет, редкостная способность презреть штампы и условности, смотря поверх голов туда, куда мало кто осмеливается бросить хотя бы мимолетный взгляд… В этом она похожа на меня. И за это я и люблю ее… И еще за красоту – загадочную, нездешнюю…”

Вдруг она, обычно избегавшая прикосновений, взяла своего спутника под локоть, словно бы в задумчивости; у того даже захватило дух от этого ее непринужденного жеста.

– Коля… – произнесла она каким-то глубоким, проникновенным голосом, глядя куда-то вдаль. – Коля, скажи, ведь все теперь изменится? Все будет не так, как должно было быть?

Он очень хорошо чувствовал ее, и потому не торопился с ответом. Он знал ее манеру начинать монолог риторическим вопросом, за которым должны следовать рассуждения. “Мы еще ни разу не говорили с ней о том, что у всех на слуху, – подумал он, чувствуя волнующее тепло ее узкой, невесомой ладони, – и вот наконец этот момент настал…” Она продолжила говорить:

– Скажи, Коля, неужели отныне наша судьба пойдет по другому пути? Наша – я имею в виду твоя и моя, наших близких… Или же судьбу отдельного человека не изменить в целом? Знаешь, я всегда думала, что наша судьба предначертана. Что она дает нам какие-то знаки, подталкивает к чему-то – до тех пор, пока мы не сделаем так, как ей угодно. Словом, все решается там… – она вскинула свой ясный взор к небу, которое мгновенно отразилось в ее глазах, сделав их облачно-серыми, – там, на небесах… Провидение, или Господь, всегда добивается своего. Но… – тут она как-то резко повернула голову и вперилась в лицо молодого человека строгим взглядом, – но получается, что у Господа есть разные варианты… Он видит их все, потому что для него нет ни прошлого, ни будущего. Коля! Ты понимаешь – и то, и другое существует только для нас… И вот, Коленька, выходит так, что одновременно с настоящим есть еще и будущее, в котором мы с тобой, дружок мой, уже давно покоимся в сырой земле… Но дело в том, что это уже НЕ НАШЕ будущее, и те, которые ТАМ мертвы – это не мы. Это были мы до той лишь поры, пока не появились эти… эти пришельцы ОТТУДА. Понимаешь? – Она крепче сжала локоть юноши, положив на него и вторую свою руку. Взгляд ее вновь блуждал по небесным просторам. – Вот и пришлось убедиться, насколько неисповедимы пути Господни… Чудо, истинное чудо явил Он нам… И, знаешь, Коленька, промысел-то Его очевиден. Он хочет сделать все по-другому, не так, как было в истории того мира откуда к нам пришли эти люди…

Она замолчала. От переполнявших эмоций грудь ее вздымалась.

– Конечно, Он хочет сделать по-другому, – согласился ее собеседник. – Потому Он и явил это чудо. И ведь все уже знают, что это истинное чудо, и никто не пытается обмануть себя. И, на мой взгляд, уже один факт того, что это чудо произошло ИМЕННО ТАКИМ ОБРАЗОМ, должен бы заставить врагов России спрятаться куда подальше и не высовываться. Но, кажется, у них слишком много глупости или дерзости, или самоуверенности, раз они продолжают свои попытки хоть как-то избегнуть неизбежного. Огненные письмена появились у них на стене, ангел с пламенеющим мечом трубит на их пороге, а они все не оставляют своих усилий так или иначе уязвить Россию. Им же от этого становится только хуже, а они этого не понимают и с достойным дятла упорством долбят гранитную колонну.

– Ах, Коленька! – воскликнула девушка, – ты думаешь, все дело в глупости и самоуверенности? Нет, просто они уже тоже знают, что теперь это ДРУГАЯ история, в которой они надеются отыскать и свой шанс… Загнанная в угол крыса в отчаянии кидается на своего врага, вот и враги России тоже хоть как-то пытаются если не отменить, то хотя бы отсрочить вынесенный им приговор. И не их вина в том, что после каждого рывка петля на их шеях затягивается все туже. Вот скажи… если бы ты знал, что в будущем тебя ждет что-то нехорошее, ты бы попытался как-то это изменить?

Молодой человек задумался лишь на мгновение. Затем уверенно произнес:

– Нет. Все дело в том, что я стараюсь жить по совести, и все мои поступки продиктованы исключительно моим понимаем чувства долга. Я совсем не боюсь ни смерти, ни страданий. И даже тогда, когда я бываю безрассуден, я все равно следую своему внутреннему побуждению, и поступать по-другому значило бы стать уже другим человеком, не собой.

– Вот как? – Девушка с каким-то новым интересом заглянула в глаза юноши. – Значит, тебе не хотелось бы узнать, как сложилась твоя судьба там, в том мире, где мы давно уже обратились в прах?

– Твой вопрос, милая Анечка, заставляет задуматься… – Парень замедлил шаг; его взгляд блуждал по качающимся верхушкам высоких кленов. – С одной стороны, естественное человеческое любопытство толкает к тому, чтобы узнать это… Но, с другой стороны, я вижу нечто нездоровое, гнетущее в том, чтобы думать о себе “я жил и умер", словно бы я – какой-то ненастоящий я. Да и вряд ли мне удалось бы избавиться от постоянных мыслей о подробностях жизни того второго меня. В этом случае я буду помимо своей воли анализировать поступки и мотивы себя второго, сопоставлять их с ЭТИМ собой… И в итоге я свихнусь. Нет, я, пожалуй, предпочел бы ничего не знать о себе другом…

– Ты серьезно?! – Девушка остановилась и развернулась к своему спутнику лицом. В глазах ее светилось недоверчивое изумление.

– Конечно! – подтвердил юноша. – Тот Николай Гумилев прожил свою жизнь и теперь покоится с миром, а я – не он, и живу только своей жизнью. Говорят, что когда государь Николай Александрович узнал о себе ином, он сначала чуть не сошел с ума, а потом решил отречься от трона сразу, как только выдастся подходящая возможность. Даже помазанник Божий оказался не силах вынести гнет абсолютной истины, и я не хочу себе такой судьбы.

Он говорил и одновременно любовался своею спутницей – уж больно она была хороша в этот момент: юная, наполненная жизнью, со светящимся взором и алеющими губами.

– А я бы хотела… – тихо произнесла она, отворачиваясь от него; они снова шли рядом по аллее, держась за руки. – Я бы хотела знать все о своей жизни, чтобы избежать ошибок…

– Даже если ты избежишь одних ошибок, ты совершишь другие, – сказал юноша, сжимая ее ладонь в своей руке. – Знание свой ТОЙ судьбы не убережет тебя, ведь ты сама заметила, что мы – уже не те “мы", что были в ТОМ мире. Делай что должно, говорил император Марк Аврелий, и да свершится что суждено. И так же действуют и они – те, что пришли в наш мир и теперь гнут его под себя с неумолимой решимостью людей, облеченных огромной властью карать и миловать целые народы. Ах, как я хотел бы встретиться и переговорить хоть с одним из них, узнать, о чем они думают и к чему стремятся… а вовсе не подробности той, иной истории.

Некоторое время они шли молча. Потом она тихо заговорила; и голос ее был не таким как обычно:

– Знаешь, я думаю, что раз Господь таким чудесным образом позаботился о судьбе России, значит, там, в том будущем, с нашей страной произошло что-то страшное, что-то катастрофическое… Страшен, видимо, тот мир, раз уж пришельцы оттуда с таким пылом взялись переделывать тут все подряд – не иначе как для того, чтобы произошедшее у них никогда не случилось у нас… Наверное, многие это понимают. Вот и мой папенька тоже пребывает в полном восторге. Впервые с момента смерти государя Императора Александра Третьего государственный штурвал России сжимает твердая рука. Так вот, Коленька: теперь всем нам следует больше думать о России, нежели о себе. Всеми силами мы должны поддерживать Божьих посланцев. Вот наш долг в свете происходящего. А что же касается наших персональных судеб… тут, наверное, ты прав. Надо просто действовать по совести. Я поняла – теперь у нас будет совершенно иная судьба, чем в том мире. А раз так, то теперь мне ясно, что судьба человека ничем не может быть предопределена… Господь оставляет нам свободу воли, и наша судьба предопределяется исключительно нашими мыслями, поступками… и ничем, ничем иным…

Вызов в Гельсингфорс, поступивший от бывшего императора (а ныне только Великого князя Финляндского) Николая Александровича стал для меня полной неожиданностью. Я просто не понимал, для чего я мог понадобиться отставному государю. Но при этом я не видел для себя никаких оснований манкировать этим приглашением. Если я там нужен, то обязательно поеду, тем более что Гельсингфорс – мой родной город, побывать в котором я никогда не отказываюсь. Поскольку последние полгода я был прикомандирован к Кавалерийской школе, то за разрешением отбыть в Гельсингфорс я пошел к ее начальнику генерал-майору Брусилову. Тот был чрезвычайно занят, вследствие чего только махнул в мою сторону рукой.

– Конечно же, голубчик мой Густав Карлович, – рассеянно сказал он, – непременно поезжайте. Ежели так будет надо, то и отпуск мы вам выправим бессрочный. Хоть нам Николай Александрович теперь никто, а вот для вас, как для финского уроженца, он продолжает оставаться монархом.

Да уж, Алексею Алексеевичу сейчас не позавидуешь. За два дня до того разговора к нам в Школу заглянул Великий князь Михаил Александрович и имел с начальником школы весьма продолжительную беседу. О чем там шла речь, нам неизвестно, да вот только генерал Брусилов с тех пор будто сам не свой. Но это было уже не мое дело…

Получив разрешение, я отправился на Финский вокзал и сел на поезд. Так я делал всегда, когда мне хотелось посетить родной город. В пути мне пришлось провести почти весь день. Это только на карте кажется, что Гельсингфорс совсем рядом с Санкт-Петербургом, но на самом деле по железной дороге это больше половины расстояния от Питера до Москвы. В итоге на дорогу я потратил почти девять часов, ужасно утомился, в силу чего не поехал представляться государю на ночь глядя, а направился в свой городской дом. Там я привел себя в порядок, выспался и, зная привычки государя, рано утром отправился в Великокняжеский дворец. По пути меня немало удивил город – какой-то пришибленный, притихший, – и фланировавшие повсюду вооруженные матросские патрули.

У парадного входа вместо дворцовых гренадер, приличествующих этому месту, стояли солдаты совершенно невозможного вида, одетые в черно-зеленые пятнистые мундиры, из-под которых выглядывали полосатые морские тельники. Как же, знаем: это головорезы из особой бригады князя-консорта, герои Тюренчена и Цусимы, а также верные псы императрицы Ольги. Скажи при них о государыне плохое слово – загрызут насмерть. Впрочем, службу эти солдаты тоже знают на ять. Узнав мое имя и титул, а также то, по какому делу я явился во дворец, они, не колеблясь ни минуты, вызвали слугу – и тот сопроводил меня к курительной комнате, где государь после завтрака отравлял свой организм свежим никотином.

И Николай Александрович был там не один, а в компании седоволосого капитана первого ранга, незнакомого мне. Впрочем, об этом человеке я слышал… но никогда его прежде не видел. О господине Иванове в петербургском обществе говаривали разное. Одни называли его посланцем Князя Тьмы, другие – посланным Господом архангелом; но никто – подчеркиваю, никто – не мог назвать его пустым и случайным человеком, вроде отиравшегося подле Государя перед войной отставного ротмистра Безобразова. Впрочем, к моему появлению этот господин отнесся вполне положительно, и по тому, как он переглянулся с Николаем Александровичем, я понял, что приглашение, которое послал мне государь, было согласовано с этим человеком. И государь не преминул подтвердить мою догадку.

– Здравия желаю, Ваше императорское Величество, – первым поздоровался я, – подполковник Маннергейм явился по вашему вызову…

– Здравствуйте, дорогой Густав Карлович, – отозвался государь, – мы очень рады вас видеть. У нас с Михаилом Васильевичем на вас большие виды. Но только не надо нам льстить, называя Величеством. Я теперь всего лишь вассал своей любезной сестры, Великий князь Финляндский, и не более того – а значит, всего лишь Светлость. Впрочем, давайте оставим эту тему и поговорим о деле. Вы нам нужны, поскольку без вашей помощи нам придется тяжело.

– Слушаю вас, государь, – с тревогой в голосе произнес я. – Готов выполнить любое ваше поручение, каким бы сложным оно ни было.

Император и господин Иванов снова переглянулись, потом Николай Александрович с оттенком обиды (скорее, напускной) в голосе произнес:

– Господин Маннергейм, стоило Нам прибыть в Великое Княжество Финляндское, как ваши земляки отказали Нам в своей преданности. Сейм и Сенат отказались подчиняться Нам как своему государю, и на их сторону уже перешел Финляндский лейб-гвардии стрелковый батальон. То, что в городе пока не стреляют, ничего не значит – они надеются выжить нас из Гельсингфорса мирным путем, не производя ни единого выстрела. Кроме того, их пока еще пугает сводный батальон морской пехоты, который Наша сестра выделила нам в качестве личной охраны. Эти головорезы прекрасно вооружены и отлично обучены, а командир, нынешний князь-консорт, приучил их вступать в схватки с многократно превосходящим врагом. При этом им все равно, кого резать в дикой безудержной схватке: японцев или финнов. Кроме того, если бунт вырвется на свободу и мы не сможем справиться с ним самостоятельно, наша сестра государыня Ольга пообещала ввести сюда войска и, подавив беспорядки, ликвидировать Великое княжество Финляндское, включив его губернии непосредственно в состав Российской империи, а всех виновных в мятеже загнать в какую-то Воркуту. Конечно, это может случиться только после Нашей смерти; но кто знает, на что способны бунтовщики, твердо вознамерившиеся оторвать Финляндию от России… Мы слышали, что многие из них поклялись убить Нас при первом же удобном случае.

Восторг спер мне горло. Мой государь попал в трудную ситуацию и теперь просит у меня помощи!

– Ваша Великокняжеская светлость, – от волнения дав изрядного петуха, сказал я, – я сделаю все, что бы вы ни повелели… Клянусь вам в этом!

Николай Александрович принял величавую позу и произнес:

– Мы повелеваем Вам, Карл Густав Маннергейм, в дальнейшем состоять при Нашей особе, принять должность нашего главнокомандующего и приложить все возможные усилия к подавлению мятежа и наведению в Великом княжестве Финляндском надлежащего порядка. Все активные участники и подстрекатели беспорядков должны быть арестованы и подвергнуты заключению в казематах Свеаборгской крепости, где над ними будет проведено тщательное дознание и учинен военно-полевой суд. Обычное судопроизводство при этом отменяется и может быть введено обратно только Нашим указом…

Господин Иванов хмыкнул и добавил низким, немного угрожающим тоном:

– Если мятеж не подавите вы, дорогой Густав Карлович, то этим делом займутся люди, для которых бунтовщики – не более чем смазка для штыка. Жалеть никого не велено, в том числе и тех, кто укрылся за рубежами нашего богоспасаемого отечества. По принципу «око за око, зуб за зуб» – имперская безопасность начнет действовать, невзирая на линии границ. Арестовать они там никого не смогут, а вот пристрелить – вполне. Вашего старшего брата, насколько я помню, выслали в Швецию за то, что он злоумышлял оторвать Великое княжество Финляндское от Российской империи. Так вот: если вы не справитесь с порученной работой, можете с ним заранее попрощаться…

– Вы мне угрожаете, господин Иванов? – раздраженно спросил я.

– Нет, – с серьезным видом ответил тот, – предупреждаю. Или вы с нами, или пеняйте на себя, третьего не дано. Когда дело касается государственных интересов, мы ничуть не сентиментальны и не ограничены никакими нормами морали; положение слишком опасно, чтобы разводить тут политесы.

– Скажите, господин Иванов, – так же серьезно спросил я, – вы со всеми, кого пытаетесь привлечь на свою сторону, так суровы и безапелляционны?

– Да, со всеми, – ответил он, – кого пытаемся привлечь, так сказать, с противоположной стороны фронта. Ваше будущее, с нашей точки зрения, небезупречно, но мы решили дать вам шанс реабилитироваться. И решающий голос в принятии этого решения принадлежал государю Николаю Александровичу…

Упомянутый государь Николай Александрович, который до того момента просто стоял и слушал наш разговор, вдруг заговорил.

– Действительно, Густав Карлович, – прокашлявшись, произнес он, – Михаил Васильевич раскрыл перед нами все перипетии вашей еще не состоявшейся судьбы, и мы нашли ее весьма печальной. Но поскольку вы, хотя и предали Россию, но до самого конца своих дней оставались глубоко преданны лично нам, то мы, и никто другой, приняли решение дать вам второй шанс. Ибо кто еще, кроме преданного нам местного уроженца, сможет навести порядок в Великом Княжестве Финляндском, устранив и уврачевав запущенные смердящие язвы?

Надо сказать, что заявление государя шокировало меня до глубины души. Если к фельдфебельской грубости господина Иванова я относился спокойно, ибо уже знал о том, как эти пришельцы из мира будущего ведут свои дела, то слова государя заставили меня в буквальном смысле вздрогнуть. Я не понимал, как могло так случиться, что я изменил Российской империи, но остался верен императору Николаю… Но в то же время я ни на секунду не подверг сомнению сказанное государем. Было бы невероятно, если бы Николай Александрович солгал мне глядя прямо в лицо. Ответить уклончиво, с недомолвками, пообещать и забыть сделать – такое за ним водилось; но вот лгать, глядя в глаза с невозмутимым видом, Николай Александрович просто не умел.

Я все еще пребывал в сомнениях, и тут господин Иванов заговорил значительно более мягким тоном. Сейчас было видно, что передо мной стоит живой человек – в отличие от первоначального впечатления, когда в него, казалось, вселился сам ангел господень.

– Вы поймите, Густав Карлович, – произнес он, – исполняя поручение государя, вам придется принимать самые жесткие и непопулярные среди местных людей меры. Ведь враги государя и России – это не какие-то посторонние для вас люди, а ваши родственники, друзья и знакомые, люди одного с вами круга, в первую очередь, даже не финны, а финские шведы… Сможете ли вы во исполнение присяги преследовать этих людей за желание оторвать Финляндию от России, брать их под арест, судить и ссылать на вечную каторгу, при этом не впуская в свое сердце ни малейшей жалости? Не торопитесь отвечать, потому что если откажетесь вы, нам придется обратиться к господину фон Плеве. Он в последнее время как раз начал тяготиться урезанной должностью министра Внутренних дел, которая больше не предоставляет ему возможность проявлять над людьми тираническую власть, запрещать и преследовать, подобно верному цепному псу. Любое возмущение лучше всего подавлять в самом зародыше, и если не получится сделать это по-хорошему, мы в любом случае добьемся своего, даже если придется действовать по-плохому. Только вот после того, как тут потопчется господин Плеве, подобные вам финские шведы останутся только на страницах истории, а подпевающая мятежникам финская интеллигенция остаток своей жизни проведет в таких местах, по сравнению с которыми даже скандинавский ад Ниффельхейм покажется сущим курортом. Но это случится только в случае вашего отказа, ибо господин Плеве не знает удержу в своем охранительном раже, а вы будете вольны отмерять меру насилия по степени сопротивления. Ну что, господин Маннергейм, каково будет ваше самое верное положительное решение?

Перед лицом развернутой передо мной перспективы я, конечно же, не мог не согласиться. Ибо если сюда впустят такое чудовище, как фон Плеве, с приказом привести край к покорности, то здесь не только финских шведов, вообще живых людей не останется…

– Да, – сказал я, – я согласен взяться за эту работу и я буду делать все необходимое для того, чтобы выполнить свой долг верноподданного, и буду стараться делать это изо всех сил. Я понимаю, что если я потерплю неудачу, и Великое княжество Финляндия не будет замирено, на мое место непременно придет господин фон Плеве.

– Мы принимаем вашу службу, – важно кивнул Николай Александрович, – и обещаем, что никогда не оставим вас как своими милостями, так и своим контролем. Вы можете попытаться обмануть нас, или Михаил Васильевича, но вот обмануть службу имперской безопасности у вас не получится никогда. Идите же и помните: мы ждем от вас самой кропотливой и ответственной работы.