Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Сейчас, когда у нас появилось несколько исправных норвежских драккаров, – сказал Сергей-младший, -мы можем организовать охоту на правом берегу Гаронны, как по одну, так и по другую сторону Дордони. В холмах, наискосок отсюда, должно быть немало интересной добычи. Кроме того, два драккара смогут заводить невод через всю реку, а это совсем не то, что ловить с берега. Этот пирог наш Антон-младший пока что только слегка ощипывал с краю, а теперь нам следует вгрызться в него полной пастью. Среди гребцов товарища де Ланжевена есть профессиональные, то есть потомственные рыбаки – вот им и следует вручить в руки карты, кости и прочие игральные инструменты. Одним словом, с голоду мы в этом году не умрем даже без морской рыбалки. И еще, в районе Старой Пристани надо ставить теплый цех по обработке рыбы: когда пойдет лосось, он нам ой как пригодится. На этом у меня, как говорится, все.

– А я думаю, Сергей Петрович, – сказал адмирал Толбузин, – что ваш план немедленной постройки верфи и закладки на ней своих кораблей несколько преждевременен. Трех морских кораблей, имеющихся сейчас в нашем флоте, в обозримое время вполне хватит для всех мыслимых транспортных и исследовательских целей. Один только барк способен за раз перевезти немыслимые для нас двести семьдесят тысяч пудов. Так что не сомневайтесь, пускайте запасенный вами лес на строительство домов и иные нужды. Люди сейчас для нас важнее кораблей.

– Ничего иного, Никифор Васильевич, я от вас не ожидал, – ответил верховный шаман. – Но скажите, что вы думаете о захваченных нами нефах – сможем мы их использовать по назначению, или нет?

–Давеча Андрей Викторович назвал их плавучими башмаками, и я совершенно согласен с этим мнением, -ответил тот. – Тот, кто соберется ходить на этаких каракатицах, должон обладать темпераментом черепахи, ибо максимальная скорость в четыре узла при попутном ветре – это, как говорит Сергей Васильевич, совсем ни о чем. Лучшее их назначение – это служить блокшивами, как сейчас, а потом можно будет набить их корпуса камнями и затопить таким образом, чтобы перед гаванью получился защитный мол, а то, я смотрю, у вас пока с погрузкой и выгрузкой просто беда.

– Так мы, пожалуй, и сделаем, – сказал Сергей Петрович. – А теперь от вопросов еды и жилья давайте перейдем к вещам неощутимым, но так же необходимым. Я имею в виду идеологию. Сейчас меня интересует, почему молчат товарищи коммунисты...

– А что мы должны говорить, товарищ Грубин? – ответил старшина Давыдов. – То, что мы наблюдали на вашем фрегате, и видим здесь, в Аквилонии, выглядит для нас на первых порах непривычно, но не вызывает никакого отторжения, даже отрезанные головы на кольях вдоль реки. Может и у нас так стоило перед Кремлем выставить на пиках отрезанные головы Манштейна, Гота, Гудериана, фон Клюге и Роммеля – чтобы весь мир видел и знал, как кончили те ублюдки, что пошли войной на Советский Союз. Глядишь, на следующий раз желающих-то и поуменьшится. С пленными норманнами вы поступили вполне по-нашему – перевоспитание или смерть, -с буржуями-эксплуататорами тоже. Был бы среди нас какой-нибудь Шлоссберг или Гозман, визгу было бы как от резаной свиньи, но, по счастью, такие люди на подводном флоте и в морской пехоте не служат. А еще вы настоящие интернационалисты, не делите людей по национальностям и расам, сами едите то же, что и ваши люди, и в первую очередь думаете о народе, и лишь потом о себе. Чего нам, коммунистам, от вас еще желать? И то, что вы верите в Бога и даже завели свою церковь, тоже не беда. Тут успело случиться столько всякого разного, что мы и сами в Него поверили. Самое главное, что ваши попы никакого мракобесия не проповедуют и треб с народа не собирают...

Верховный шаман Аквилонии немного подумал и ответил:

– По поводу мракобесия должен сказать, что прежде у нас действовали две общественных структуры. Церковь была хранительницей морали, а шаманы, то есть учителя, хранителями знаний. От вас, коммунистов, мы ждем, что вы станете хранителями справедливости, ведь с ростом нашего населения и организацией внешних форпостов нынешняя компактная структура общества с распределением всех благ из одного центра неизбежно подвергнется размыванию. Того запаса серебряных монет, какой подарили нам норманны, вполне хватит для за пуска в Аквилонии денежного обращения, и в некоторой среднесрочной перспективе мы неизбежно будем вынуждены пойти на этот шаг – сначала в плане покрытия дополнительных потребностей, а потом и основных. А где деньги, там и все мерзости так называемого цивилизованного мира: алчность, коррупция и материальное неравенство. И тут в дело должны вступить церковь и коммунисты: задача священников – сделать так, чтобы накопление денег без приложения труда было постыдным и аморальным, а вы должны добиваться, того чтобы все тайное становилось явным, и нехороших людей неотвратимо карала рука закона.

– Хорошо, товарищ Грубин, – сказал секретарь объединенной партийной организации, – нас такое положение в вашем обществе вполне устраивает.

– В таком случае, – сказал тот, – позвольте считать наше заседание закрытым. Завтрашний день, будет у нас посвящен, как говорится, работе в комитетах. Наш военный вождь вместе с командирами соединений займется составлением планов отражения следующего нападения, Серега с товарищем Толбузиным начнут готовить барк к следующему походу, а я вплотную займусь прибывшими мастеровыми. А сейчас все свободны.

Открыв дверь в родное обиталище, Серега буквально остолбенел на пороге. Дэм, которую он еще днем оставил на попечении леди Фэры, сидела на его койке и, оживленно жестикулируя, о чем-то бойко болтала (!!!) с Мадлен и другими его женами.

– Привет, дядя Сергей! – приветствовала его экзотическая девочка. – Явился, наконец, бродяга!

– Привет, Дэм, – ответил ошарашенный Сергей-младший. – А я и не знал, что ты так быстро научилась говорить...

– Долго ли умеючи, – отмахнулась маленькая рогатая-хвостатая, – мы, деммы, вообще народ способный, не то что вы, люди, а десять ваших дней – это очень большой срок. Самое главное, что ты снял с меня этот дурацкий ошейник, который мешал мне использовать ВСЕ свои возможности.

– Это не я его снял, – спокойно ответил младший прогрессор.

– Я это тоже знаю, – с серьезным видом кивнула девочка, – это сделала та великая и могучая сущность, что в тот момент без гнева и пристрастия смотрела на меня твоими глазами и видела маленькую девочку, а не исчадие ада.

– Это потому, – сказал Сергей-младший, – что маленькую девочку в тебе видел я. Сейчас я вижу маленькую непослушную хулиганку, которая убежала от леди Фэры и поздно ночью пришла сюда морочить голову моим женам.

– Но ты же сам назвал себя моим дядей, – упрямо произнесла Дэм, – а это значит, мое место как раз здесь, а не там.

– Серж, Дэм нам все рассказала, – торопливо произнесла Мадлен, – оказывается, у них там знатные дамы не выходят замуж, и вообще два раза подряд не спят с одним и тем же мужчиной, а обязанности отца для их детей выполняет старший брат матери, то есть дядя. Когда ты назвал себя ее дядей, то получается, что ты ее удочерил, или, по крайней мере, пообещал удочерить.

– Да, – подтвердила рогатая-хвостатая, – и тот, кто смотрел твоими глазами, это не только слышал, но и одобрил. В школе нам рассказывали, что прежде живым из рук слуг этой сущности не уходил ни один демм. Кого-то забивали насмерть дубьем, кого-то сжигали живьем на костре, а кого-то топили в воде. Но ко мне Он почему-то оказался необычайно добр. Ты не можешь сказать, почему?

– Потому что ты маленькая девочка и в тебе нет зла, – терпеливо пояснил Сергей-младший.

–Да, действительно, – вздохнула Дэм, – зла во мне теперь нет. Мы, деммы, вообще-то по жизни величайшие пакостники, и не делаем гадостей только самым-самым близким нам существам, но когда ты снял с меня ошейник, я вдруг поняла, что делать пакости тебе или кому-то еще мне совсем-совсем неинтересно.

– Ну, это же хорошо, Дэм, что тебе неинтересно делать пакости, – сказал младший прогрессор. – Среди своих тут у нас такие развлечения не приняты. Пакости можно делать врагам, и люди, которые этим занимаются, называются диверсанты.

– Ну хорошо, дядя Сергей, – сказала маленькая рогатая-хвостатая, – если мне это будет интересно, я стану делать пакости только врагам. Пусть меня научат, как быть диверсантом. А теперь скажи – ты в самом деле мой дядя или только пошутил?

– Самостоятельно я не могу принять такого решения, – сказал тот. – Мадлен, ты у нас старшая жена, так что решение за тобой. Скажи, ты согласна удочерить Дэм и воспитать этого маленького чертенка в нашем семейном коллективе?

–Да, конечно, Серж, – с улыбкой кивнула та. – Дэм – милая и понятливая девочка и, кроме того, в этом мире у нее нет никого роднее тебя. Я буду рада назвать ее своей дочерью, как это принято в нашем народе.

– Ур-ра! – заорала Дэм голосом галчонка из мультфильмов про Простоквашино. – Мадлен, ты лучшая безро-гая-бесхвостая, какую я знала в своей жизни! Обещаю, что я буду очень послушной дочерью, честное деммское слово!

– Ну хорошо, девушки, – зевнул Серега, – а сейчас давайте спать. Поздно уже. Я сегодня сплю с Мадлен, потому что соскучился по старшей жене, а ты, мелкая, полезай наверх к Аусе, она расскажет тебе на ночь страшную сказку.

– Не бойся, Дэм, – сказала Ауса с высоты третьего яруса, – я не пинаться и не кусаться.

– А я не бодаться, – в тон ей ответила маленькая рогатая-хвостатая, скидывая пеплос, и так, голышом, взбираясь по лестнице на самый верх, – а еще, тетушка Ауса, я обожаю страшные сказки на ночь...

Ну, здравствуй, Аквилония – неведомая страна, другой мир, о котором никогда не узнают мои современники из двадцатого века. Отныне моя жизнь будет посвящена именно этому месту, без возможности возвращения к привычному образу жизни. Я странно легко свыкся с этой мыслью.

Собственно, что означает «привычный образ жизни»? Я всегда искал острых ощущений, мне не сиделось спокойно, тихий и размеренный быт обывателя не прельщал меня – я понял это, пожалуй, еще в детстве. Поэтому я стал летчиком. Небо! Бескрайний простор, бодрящий разум. Только в небе я по-настоящему чувствовал само биение жизни, ее могучее движение, ее нестихающий зов. Вылетая на опасное задание, я испытывал особенную приподнятость – чувство риска заставляло быть сосредоточенным, и в то же время вызывало какие-то удивительные мысли, которые не возникали при других обстоятельствах. И мне хотелось запечатлеть их. Что я и делал, возвращаясь. И когда я садился писать, эти мысли тянули за собой другие – и они, ложась на бумагу, плавно переплетались между собой.

В этом, в общем-то, и заключалось все привычное для меня. Главное – это моя работа (точнее, мое Дело), а все остальное – лишь фон. Мне было неуютно оставаться длительное время среди людей. Я не выносил их лживости, лицемерия, алчности и чванства. Все это при общении с такими людьми словно бы оседало на мне невидимой пылью, и я начинал тяготиться необходимостью находиться в обществе. Я понимал, что они такие, какие есть, но все же задумывался, что их так испортило. Деградация души – наверное, это была плата за так называемый «комфорт»... Ведь не я первый заметил закономерность: чем больше имеет человек благ, тем больше он утрачивает добродетельных черт.

Что же, теперь я оказался там, где все не так, как было в моем мире. И люди здесь другие. И уклад жизни у них другой. И Земля здесь юная, не знающая греха, не изведавшая чудовищных войн... Первозданно-чистая, словно лист бумаги, на котором еще ничего не написано. Впрочем, заголовок уже есть. И, очевидно, наша задача – сделать так, чтобы будущий текст не был испорчен помарками и чудовищными кляксами. Для этого мы все посланы сюда. Мы все – участники некоего эксперимента, который решил провести Бог, или, как его здесь называют, Посредник.

Когда-то я скептически относился к вопросу существования Бога. С возрастом стал приходить к умозаключению, что есть все же Высший Разум, создавший все сущее и вполглаза присматривающий за своим творением. Но с тех пор, как я попал сюда и начал общаться с другими людьми, мое мировоззрение претерпело значительные изменения. Что уж там скрывать: подобные перипетии неизбежно заставляют задуматься о подобном. Все начинается с Чуда. Чудо – самое примитивное доказательство существования Бога, для самых неверующих. Вот Чудо свершилось – и после Потрясения неизбежно приходит Принятие, а затем – и Переосмысление. Все мы, попавшие сюда, неизбежно становимся другими, сохраняя при этом тот стержень, на котором зиждется личность. А если верить теории аквилонцев, то случайных людей здесь и вовсе не бывает. Впрочем, случайностей тоже.

Если уж говорить о случайностях, то путем некоторых раздумий я пришел к выводу, что их и там, в нашем мире, не бывает. То, что мы считаем таковыми – на самом деле способ, при помощи которого Всевышний хочет дать нам что-то понять. Но мы чаще всего не понимаем, и говорим: «счастливый случай» или «несчастный случай». И лишь немногие умеют распознавать намеки Всевышнего, в целом же человечество утратило эту способность.

Но здесь, в Аквилонии, люди чутки к этим знакам. Они доверяют Посреднику и имеют с ним хорошие отношения. Тот их не балует, и жизнь их довольна сурова. Но вот ведь удивительное дело – они счастливы! Они счастливы и уверены в завтрашнем дне, они физически развиты и закалены, они открыты и дружелюбны, чем-то напоминая мне жителей милых горных деревушек, которым ничего не надо, кроме их пастбищ, грядок, домика и своей семьи.

Но ЭТИ люди все же отличаются от обычных земледельцев, и это сразу заметно. В них чувствуется какой-то импульс, некий огонь, воодушевление; их степенность, дисциплинированность говорят о некотором уровне

КУЛЬТУРЫ. Эти люди РАЗВИВАЮТСЯ. Не так, как они развивались бы при естественном ходе цивилизации -медленно, из века в век, через раздоры и бедствия, карабкаясь к комфорту и технологиям, – нет, при чутком руководстве Посредника они строят невиданное общество справедливости и прогресса.

Иногда их справедливость бывает мягкой и нежной, особенно когда они собирают разных потерявшихся неприкаянных бедняг и возятся с ними как с малыми детьми. Иногда она становится суровой, когда какой-нибудь упрямец заявляет, что не будет жить по их законам. А иногда жестокой – как, например, в случае с нападением викингов на главное аквилонское поселение, когда главными вершителями справедливости стали пулеметы и артиллерийские орудия, убившие больше трех тысяч норманнов, а остальных вынудившие к капитуляции. В этом народе говорят, что тот, кто пошел по шерсть, непременно сам должен быть обстрижен.

Но вершиной варварской аквилонской справедливости стал суд над попавшим сюда вместе с норманнами богатым еврейским купцом, его домашними и работниками. Этот человек решил обогатиться, вступив в сговор с главарем викингов, он предал свой город и его жителей на разграбление и истребление, открыв нападающим городские ворота изнутри, а потом скупал у грабителей их добычу и рабов. Там, в нашем времени, у такого преступника сразу бы нашлось множество добровольных защитников – они оправдывали бы представителя гонимого народа. Но правосудие месье Грубина оказалось беспощадным, как уже сорвавшийся со стопора топор гильотины.

«Неисправим, а потому повинен смерти, – сказал верховный судья, – приговор окончательный, обжалованию не подлежит». Местное правосудие, как и то, что я наблюдал в Советской России, во главу угла ставит исправление преступника тяжелым трудом и воспитанием; если же это считается невозможным, то его выселяют из цивилизованных мест в окружающий дикий мир или казнят, отрубая голову. В любом другом случае я бы возмутился такой жестокостью, но несколько сотен моих соотечественников, обреченных злой волей на продажу в сарацинское рабство и спасенные аквилонцами, были живыми свидетелями того, что приговор, вынесенный преступникам, справедлив и полностью соответствует тяжести содеянного.

Впрочем, головы отрубили только самому купцу и нескольким его помощникам, а остальных приговорили к ссылке на один из необитаемых островов в Атлантическом океане. При этом месье Сергий-старший распорядился забрать из еврейских семей всех маленьких детей, чтобы воспитать их как своих сограждан, другим же позволил ходатайствовать о замене ссылки исправительными работами, после которых человек считается полностью исправившимся, и запрещено поминать ему прежние грехи – до тех пор, пока он не совершит нового преступления. В таком случае преступник будет казнен без всякой пощады, чего бы он ни совершил, ибо рецидивистов тут в живых не оставляют. Однако согласились на этот Путь Искупления совсем немногие, исключительно женщины, которых от общего числа преступников было не более четверти, и то не все.

Уже сегодня утром я переговорил с некоторыми своими соотечественниками и соотечественницами, присутствующими в общей массе аквилонского народа. Признаться, я был обрадован возможности общаться по-французски. Никаких забытых семидесятилетних старушек среди них нет – все это молодые люди, в полной мере вовлеченные в процесс государственного строительства. Никто из них не чувствует тут себя чужим и униженным, даже молодой дворянин из эпохи Великой Французской революции Виктор де Легран, бежавший в это время от революционной диктатуры монтаньяров. Ему, единственному из всех, довелось пожить пару месяцев среди местных жителей, и теперь он на все лады превозносит аквилонское государственное устройство.

«Способный и деятельный человек, месье Антуан, – сказал он мне, – в этом обществе имеет возможность подняться, вне зависимости от своего национального и классового происхождения. Будь ты французский дворянин, или кельтский кузнец, или древнеримский центурион, главные вожди: месье Сергий-старший и месье Андре – относиться к тебе будут только исходя из твоих личных достоинств и успехов. С дикарями эти люди ведут свои дела честно, никогда не обманывают и всегда отдают обещанное, хотя, согласно обычным европейским представлениям, могли бы попросту забирать все нужное силой».

Доволен своим положением и мой современник Гюстав Одэ. Этот человек попал сюда совсем недавно. Его большое семейство (все – участники Сопротивления) арестовала банда петеновских коллаборантов. Но Господь смилостивился над добрыми людьми. Вместо оккупированного немцами Бордо милисы прикатили прямо сюда, под пулеметы аквилонского ополчения. А тут все сурово: с добрыми по-доброму, а со злыми по-злому. Коллаборантов даже не стали брать в плен, поскольку в Аквилонии они считаются кем-то вроде нечистых животных. А семейство Одэ и его зятя Жан-Пьера Пише приютили, накормили и пристроили к делу, пообещав, когда все успокоится, выделить земли под собственную ферму и помочь построить дом. Сейчас, когда враг вроде тех же норманнов может прийти с любой стороны, подобное выглядит чистым безумием, но потом – почему бы и нет. Сам папаша Одэ, ветеран прошлой Великой Войны, почти сразу же записался в ополчение, и вместе с ним пошли четыре его взрослых сына, зять и даже незамужняя дочь Мари-Анж. В камуфлированной форме ополчения – папаша с пулеметом Льюиса, остальные с американскими винтовками – это семейство выглядело весьма колоритно и годилось бы на обложку любого иллюстрированного журнала нашего времени – публика от такого фото была бы в восторге.

Конечно, чтобы составить об этом месте полное впечатление, надо пожить тут не два дня, а подольше, но пока местные порядки мне скорее нравятся, чем нет, тем более что местные вожди выглядят людьми более доступными и открытыми, чем господин Сталин в Советском Союзе. Каждый аквилонец может обратиться в местный центр власти Большой Дом со своими заботами и проблемами.

И вот что особо примечательно: все здесь, так же, как и в послереволюционной России, проникнуто духом Созидания. Очевидно, это главная черта русских – стремление строить и обустраивать, обживать дикие земли, создавать свою цивилизацию. Воистину эти русские какие-то особенные. Наблюдая здешний жизненный уклад, я просто прихожу к уверенности, что ТАК не получилось бы больше ни у кого. Ведь как легко одичать самим, оказавшись в первобытных условиях, где нет социально-экономических структур, судебно-исполнительной власти, где так высок соблазн делать то, что вздумается, не опасаясь расплаты. Где все низменные черты, подавляемое стремление властвовать, покорять, должны были бы принять необычайный размах. Но в итоге это закончилось бы крахом. Ибо цивилизованность накладывает на человека ответственность, и если он пренебрегает ею, то развитие его не только останавливается – оно переходит в регресс.

И тот порядок, который я здесь вижу, говорит о том, что основатели этого юного государства – настоящие титаны духа. Их ведет не человеческое, продиктованное плотью и инстинктами, а нечто такое, чем они оделены свыше – причем оделены изначально. Иначе я никак не могу объяснить их успех, который постоянно закрепляется.

Хоть я и стараюсь смотреть на все непредвзято, все же неизменно нахожу в окружающей реальности отголоски той России, которую я видел, которую мне довелось узнать. Тогда я искал «революционность» повсюду -как особый знак, отпечаток, как некий ярлык – но не находил ее. Она таилась в сознании. И это становилось понятно только при более сильном погружении в быт советских людей.

И дело тут, оказывается, совсем не в «революционности» как таковой. Этим словом я стремился обозначить ту трансформацию людей, которую влекут за собой радикальные перемены, происходящие под знаменами громких идей. Но ни в Советском Союзе, ни здесь я не столкнулся с проявлениями одержимости, горячности, непримиримости, враждебности к чуждому.

И еще одно любопытное умозаключение я сделал. В своих заметках о советской России я упоминал, что у русских имеется неистребимая тяга к странствиям. А ведь именно эта страсть заставила основателей Аквило-нии сорваться с места и уйти на эту новую землю, где человечество едва зародилось. Без сомнений, с воодушевлением и уверенностью они стали осваивать эту дикую территорию. Они развиваются сами и помогают в этом местным, которые по своей человеческой сути точно такие же, как и они, как мы, как и все поколения рода человеческого. И получается, что русские не просто любят странствовать – нет, они приходят на новые земли с тем, чтобы СОЗИДАТЬ. И вот оно, рукотворное чудо созидания: город, бурлящий жизнью, способный справляться с угрозами и обеспечивать себя всем необходимым. Город-государство, зародыш могучей цивилизации... Невиданная в НАШЕЙ истории формация, построенная с учетом опыта другого мира.

И цивилизация это именно русская, поскольку русским несвойственно замыкаться в маленьком мирке; их разум всегда простирается вширь, стремясь охватить как можно больше. Все, за что они ни берутся, имеет бесконечную направленность, они не рисуют себе ни пределов, ни преград. И, пожалуй, в этот и состоит их главное отличие от нас, европейцев, так стремящихся к замкнутости, индивидуализму. Русские же стремятся уподобиться Богу в своем стремлении творить и созидать. Не за это ли Он так благоволит им?

Русские не терпят статичности, застоя. Тяга к странствиям – это, скорее, тяга к переменам. Желание на полную мощь применять свои способности, силу, таланты, иметь ИДЕЮ, жить с пользой, быть значимой частью одного могучего целого. Вот что такое та самая пресловутая «революционность». Вся суть русских – в движении, причем дух их тоже не выносит покоя. И теперь, осознав все это, я гораздо лучше понял ту, советскую Россию -и открытие это потрясло меня.