Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– А я немного могу прясть и ткать, – вдохновенно произнесла Патриция, – честное слово, месье Петрович, вы действительно ни о чем не пожалеете….

– Ладно, Роланд и Патриция, – сказал Сергей Петрович, с удовлетворенной улыбкой глядя на обоих счастливцев, – поговорим об этом завтра, а сейчас это ваш вечер – пляшите, ешьте, веселитесь. Ведь сегодня у нас двойной праздник – и ваша свадьба, и день урожая, проводы лета. Маэстро, урежьте музыку.

Сергей-младший урезал – и начался тот обычный сумбурный праздник, когда люди танцуют, едят, снова танцуют и снова едят; и только одно отличало это мероприятие от аналогичных тусовок нашего времени. На этом празднике не было ни капли алкоголя, ни одной сигареты, ни щепотки «травки» или иного дурманящего зелья. Люди веселились сами по себе, и им этого хватало.

Но все же конец праздника оказался смазан и испорчен. В паузе между песнями, когда разгоряченные танцоры, а в основном танцорши, переводили дух после неистовой скачки, до ушей собравшихся вокруг прогорающего, рдеющего огромной грудой багровых углей костра, вдруг донесся чей-то негромкий придушенный крик, взывающий о помощи, и звуки возни двух человеческих тел…

Первыми на эти звуки бросились вожди, которые по правилам, принятым еще в самом начале их жизни в каменном веке, выходя из помещения, не расставались с оружием – как холодным, так и огнестрельным – так как именно на них лежала обязанность хранить жизни остальных членов клана, а теперь и племени Огня. Вспыхнули лучи аккумуляторных фонарей, высветившие неприглядную картину. У самых зарослей шиповника на земле барахтались двое. Тот самый Николя Петровских одной рукой душил девочку-арабку, которую, как Сергей Петрович помнил, звали Камилла, а другой рукой, задрав ей юбку, путался стащить с нее трусики. Он пыхтел, разгоряченный борьбой, его пегие волосы были взлохмачены, а глаза горели маниакальным блеском. Что его так возбудило, бог весть. Может, свадьба Патриции и Роланда, а может он посчитал, что нашел слабое безответное существо, сломав которое один раз, он потом сможет делать с ним все что захочет. А может, он увидел, как она отходит в темноту, чтобы справить там малую нужду, и воспылал похотью, справедливо рассчитывая, что за грохотом музыки и криками празднующих никто не услышит ни возни, ни криков жертвы.

Как бы то ни было, расчет Николаса не оправдался, и теперь он был пойман на месте преступления, прямо на жертве. Увидев, что он оказался в центре внимания, малолетний насильник вскочил на ноги, и выхватив из кармана пружинный нож, щелкнул кнопкой.

– Не подходите ко мне! – заорал он по-русски приближавшимся полуафриканкам, кривя губы и тяжело дыша, – а иначе я убью ее, убью…

Кого он там еще убьет, Петровских договорить не успел, потому что из его гортани уже торчала черная рукоять ножа «Казак-1», принадлежавшего Андрею Викторовичу. Покачнувшись, неудачливый насильник с хрипом рухнул навзничь, выронив свой нож и раскинув руки. В наступившей тишине стало слышно, как возится на земле и стонет пострадавшая девочка.

Старший прапорщик запаса подошел к трупу и вытащил из его шеи ушедший в нее по самую рукоять нож, разом перерубивший трахею и позвоночный столб.

– Нет, мастерство не пропьешь, – сказал он, покачав головой, – падаль раздеть догола, оттащить к берегу реки и бросить в воду. Пусть несет его река…

– Что так смотрите? – рявкнул он полуафриканкам, – Исполнять!

Девушки засуетились. Тем временем Камиле помогли встать. Напуганную девочку трясло, но вскоре она успокоилась. Праздник пора было заканчивать. Немного ошарашенных новобрачных отвели в их комнату, пострадавшую девочку забрала к себе Марина Витальевна, которая с помощью Ольги Слепцовой принялась отпаивать ее успокаивающими настойками, ошарашенных французских школьников отвели в казарму, а голый труп Петровских кинули в воду Гаронны. Жизнь в племени Огня продолжалась.

Тогда же и там же. Люси д`Аркур – педагог и убежденная радикальная феминистка

Вот и настало время их так называемого праздника. Конечно же, как я и ожидала, все шоу было рассчитано на дикарей (хотя пятилетним детям тоже было бы интересно). Сначала они провожали солнце. Небесное светило, очевидно, является у них чем-то вроде божества. Руководил всем этим дурацким спектаклем тот самый Петрович. Исполненный самодовольства, важности и осознания своей власти вкупе с гендерным превосходством, он, точно как служитель языческого культа, выразительно жестикулировал и убедительно вещал, применяя такие голосовые модуляции, которые, очевидно, были призваны воздействовать на групповое сознание дикарок. И они, без сомнения, воздействовали, приводя эту необразованную толпу в состояние восторженной экзальтации. И даже я, хоть и старалась не поддаваться гипнотическому воздействию этого голоса, все же отчасти подпала под его влияние. Отчего-то я засмотрелась на огненный шар солнца, гигантским апельсином величаво катящийся за горизонт. И это зрелище заворожило меня. Я даже не особо вслушивалась в Ольгин перевод. Что-то сладко-тревожное поднималось из глубин моей души – что-то такое, от чего хотелось плакать, но в то же время оно наполняло все существо странным и необъяснимым ликованием. Хотелось взять это «что-то» обеими руками и рассмотреть подробней, прочувствовать до мелочей… Мне было не по себе. Сердце билось, словно пойманная птаха. Я поймала себя на том, что нахожу закат солнца изумительно прекрасным – и это казалось странным, ведь я видела тысячи закатов и восходов в своей жизни… но мне не хотелось отрываться от этого зрелища. Запахи прелой травы волновали, будоражили, вызывая смутные и неуловимые полумысли-полувоспоминания… Разумом я осознавала, что это всего лишь результат гипнотического воздействия, и пыталась стряхнуть с себя приятный морок…

Но вот в конце тирады «шамана» женщины шумно и радостно заголосили, вознося солнцу благодарность – и я очнулась, снова с тоской ощутив ужасающую действительность. Огненный шар догорал на горизонте последними красными отблесками, давая волю густым синим сумеркам. Словно приходя в себя от сладкого и безмятежного сна, я озиралась вокруг. Шла раздача факелов. Все это теперь напоминало мне какой-то разнузданный шабаш – дикарки в странной одежде были возбуждены и смеялись, сверкая крупными белыми зубами. Как я поняла, поджечь сегодняшний праздничный костер – большая честь, которой достойны лишь лучшие из лучших. Уж да, вынуждена признать, что вожди здорово выдрессировали местных – они стараются даже не за какие-то особые привилегии, дающие практическую пользу, а просто за то, чтобы поучаствовать в ритуале.

Костер они подожгли очень ловко и быстро – огонь бодро взметнулся ввысь, разгоняя холодный сумрак. И тут же началось оживление и ликование. Я слышала раньше, как русские невоздержанны в выражении своих эмоций – но тут я лично убедилась в этом. Вот уж действительно, они совсем недалеко ушли от дикарей. Ведь они – все, кроме важно-сдержанной улыбающейся четверки вождей – скакали, хлопали в ладоши и орали вместе с аборигенами, словно неистовые болельщики на стадионе. Вот, значит, какой образ поведения культивируется здесь – мне, к счастью, известны уловки «властителей душ», подобных здешнему «шаману» – всякого рода мошенников и запудривателей мозгов. Именно таким способом, побуждая совершать одинаковые действия, они вводят публику в легкий транс – а потом и внушают все что угодно… Но что это?! Наши, французские дети, тоже принимают участие в этой языческой вакханалии? Горечь и негодование поднимались во мне, когда я глядела на «наших» детей, азартно вопящих и прыгающих вместе с русскими и дикарями. Кто-то из них даже лихо свистнул от избытка первобытного восторга. Какой кошмар… Неужели в них так сильны обезьяньи инстинкты? Разделяя ликование остальных, они уже явно причисляют и себя к этому так называемому племени…

Но то, что произошло дальше, прервало мои размышления на эту тему. Все, что свершалось после зажигания костра, воспринималось мной как нечто совершенно невозможное, иррациональное – настолько это было нелепо, абсурдно, дико и неожиданно. Русский «шаман» проводил обряд бракосочетания! И для кого? Я не могла поверить своим глазам и ушам – мерзавка Патриция и наглец Роланд стояли в роли жениха и невесты с счастливыми физиономиями, в то время как «шаман» на полном серьезе сочетал их браком – безусловно, он, являясь одним из вождей, имел такие полномочия, и все происходило вполне официально. Когда он спросил, нет ли у кого возражений, я, задыхаясь от возмущения, крикнула, что они еще слишком молоды для женитьбы. Но вождь, плохо скрывая свое презрение ко мне, преспокойно заявил, что у них тут другой закон, который гласит, что в брак можно вступать с шестнадцати лет. И все поддержали его. И никто, даже французы, не высказали никакого возмущения; эти мерзкие маленькие приспособленцы моментально забыли обо всех устоях своего европейского воспитания. И никто, кроме меня, не подумал с сожалением о том, что несчастной девочке теперь вменяется рожать – у них тут это всячески поощряется – а ведь она еще так молода! Неужели в таком возрасте человек способен принимать здравые решения? Пропала Патриция, все мы пропали – только ужас, беспросветная жизнь ждет нас впереди… Я едва не завыла от мрачных мыслей и тягостных предчувствий. Но кому здесь интересно мое мнение? Они словно все с ума посходили – наши дети. Да, русские это могут – сдвинуть мозги набекрень любому, этого уж у них не отнять. Но я никогда не изменю своим принципам и идеалам. Пусть лучше я погибну – но становиться чьей-то …надцатой женой и рожательной машиной для меня хуже смерти! И по возможности постараюсь уберечь от этого остальных. В любых условиях человек имеет право на свободу принимать решения. Как я поняла, в племени ни к чему не принуждают, однако мягко «вынуждают». И я все же надеюсь, что кое-кого из наших ребят сломать будет не так-то просто.

Итак, дикарский обряд бракосочетания, со связыванием рук новобрачным, был закончен довольно быстро. В конце даже прозвучал знаменитый бравурный марш Мендельсона, от звуков которого у меня почему-то еще сильнее испортилось настроение. Похоже, что всем было весело, и все радовались за эту парочку, которая, как только всеобщее внимание ослабло, снова принялась за свои нежности – поцелуи, прикосновения и поглаживания. Меня же все это ужасно раздражало. Если бы эти двое поженились в таком возрасте там, в нашем мире, они развелись бы уже через пару месяцев. Ведь они даже не имеют представления о том, что такое брак! Для них это как раз то самое – сю-сю-сю и чмок-чмок, ну и секс, разумеется, тоже. В то время как брак – это здоровый союз двух взрослых, равноценных и самодостаточных личностей. И уж конечно, никакой брак не будет счастливым при отсутствии в нем гендерного равенства. А о каком равенстве может идти речь здесь, в условиях абсолютного и непререкаемого патриархата…

Такие невеселые мысли одолевали меня в то время, когда вокруг все веселились. Играла музыка, люди танцевали. Внезапно началась какая-то суета. Я, погруженная в мрачные раздумья, не сразу сообразила, что происходит. И лишь когда я, подойдя к собравшейся у кустов толпе, увидела Николаса, лежащего с ножом в горле, поняла, что случилось ужасное, непоправимое. Беззвучный крик застрял в моей груди; я расширенными глазами смотрела, как струйка крови стекает по шее убитого мальчика, как хладнокровно, с оттенком презрения, один из вождей рассматривает труп – и чувствовала, как слабеют мои ноги, а к сердцу приливает волна мощного, невиданного доселе леденящего ужаса. Убийцы! Хладнокровные убийцы детей – вот кто эти русские. Слышатся шепотки: «Хотел изнасиловать…», и тут я замечаю всхлипывающую Камиллу, которая сидит на земле, поправляя порванную одежду. Понятно…

Но кто им дал право распоряжаться чужой жизнью?! Убивать детей без суда и следствия? Мерзкие, отвратительные варвары… Убийца ребенка подошел к мертвому телу Николаса и равнодушно, лишь с оттенком гадливости, вытащил у того из шеи свой кошмарный нож. Он глянул на нож, затем на труп, хмыкнул и что-то глумливо произнес. Остальные русские хранили на лицах выражение мрачного одобрения. Как можно быть такими черствыми? Видимо, они упиваются своей властью и безнаказанностью. Вот убийца прикрикнул на девушек – и те послушно поволокли мертвое тело прочь, в сторону реки. Все остальное я видела будто в тумане, и лишь одна мысль отчаянно стучала в моем мозгу: «Варвары! Дикари! Убийцы!».

После этого происшествия праздник закончился. Насколько мне удалось заметить, люди, расходясь, в основной своей массе были подавлены и задумчивы. Мне очень хотелось надеяться, что и они (по крайней мере, большинство из них) осуждают жестокого убийцу.

Потом я очень долго не могла заснуть. Я все думала о своей печальной судьбе, о свадьбе Патриции и Роланда, о жестоких хладнокровных вождях, и больше всего – об убийстве мальчика. Мне так и рисовалась эта жуткая картина, как Николас лежит с воткнутым в горло ножом… Как хрупка человеческая жизнь… Как непредсказуема судьба… В конце концов, когда благословенный сон уже начал обволакивать мой уставший измученный разум, последней яркой искрой в недрах моего сознания вспыхнула мысль о том, что все мои представления о жизни разрушились сегодня раз и навсегда…

Часть 11. Визит волчьей стаи

1 ноября 1-го года Миссии. Среда. Дом на Холме.

С момента появления французских школьников в племени Огня и кровавой развязки с Николаем Петровских, которого все знакомые за глаза звали просто Вонючка Никлас, минул месяц. Целый месяц, или всего месяц – это как посмотреть. Главные изменения, произошедшие в племени за это время, касались самих бывших французских школьников. При этом все французы, кроме самых младших, по законам племени Огня являлись вполне совершеннолетними и самостоятельно отвечающими за свои поступки. Да и младшие, к слову сказать, были старше всех девушек из строительной бригады Лизы – а бригада эта считалась одной из самых уважаемых в племени.

Свой неожиданно наступивший взрослый статус осознали совсем немногие – только те пятеро, которых изначально приметил Сергей Петрович, включая Ольгу Слепцову, которая по определению была взрослой и в том мире будущего. Большинство же французов, шокированных всем произошедшим, продолжали тянуть свою жизнь, как тяжкую лямку, не понимая ни ее смысла, ни цели. Они механически выходили на зарядку, механически поглощали пищу, механически ходили на работу по постройке теплицы, делая все как можно более старательно, но неловко и невпопад; после ужина механически зубрили русские слова, чтобы потом ответить урок мадмуазель Ольге или мадмуазель Марин. А потом они шли спать, втайне надеясь, что проснутся они уже у папы с мамой дома в мягкой постели, и весь этот каменный век окажется кошмарным сном, что привиделся после первомайской поездки.

Но кошмарный сон все длился и длился; и то, что раньше воспринималось как тяжкая обязанность, постепенно входило в привычку и не вызывало уже такого отторжения. Жизнь брала свое, и юные французы начинали прислушиваться к разговорам в столовой и, пока еще неловко, на уровне «твоя моя, не понимай», пытаться вступать в диалоги с Ланями и полуафриканками, а иногда и с самими вождями и основателями. Слово за слово – и у француженок стали понемногу заводиться местные подружки (благо и живут-то они через стенку), а местные девочки, вне зависимости от цвета кожи, уже присматривались к французским парням, заранее прикидывая, насколько те могут им пригодиться в качестве мужей.

В прихожих возле очагов уже случилось несколько якобы «случайных» свиданий, но бедные французские мальчики пока еще не могли преодолеть своего предубеждения по отношению к «дикаркам», а особенно к «черным дикаркам». Не влезала в европейские головы такая маленькая мысль, что не цвет кожи и не происхождение красят человека, а исключительно его личные качества. Толерантность – это отнюдь не синоним равноправия, ведь она требует преференций по отношению ко всем, кто отличается от базового этноса, по умолчанию подразумевая их ущербность.

За немногими исключениями не понравился французам и такой русский обычай, как регулярное посещение бани – со всеми ее атрибутами, паром, веником и прочими народными забавами. Но Марина Витальевна строго следила за соблюдением гигиены, и все попытки уклониться от помывки наказывала пока что моральной проработкой в виде ношения таблички с надписью «Я свинья».

Правда, кое-кому из французов банная процедура понравилась, и это оказалась отнюдь не Ольга Слепцова – она-то как раз относилась к бане без фанатизма. Да, она вместе с остальными девочками-француженками посещала ее по положенным дням, следила за тем, чтобы они тщательно мылись и стирали белье, иногда даже поддавала немного пара настойкой на иглах сосны, чтобы девочки подышали фитонцидами – но и только.

Настоящими любителями оказались Роланд Базен и его супруга Патриция, а чуть позже к ним присоединились приятель Роланда Оливье Жонсьер и три старшие девочки – Сабина Вилар, Эва д`Вилье и Флоренс Дюбуа. То, что началось как мода подражание вождям, вскоре переросло в некий ритуал, объединяющий старших и посвященных в особые тайны. Лишь одной персоны не хватало в этом «клубе» из числа учеников и учениц самого старшего класса – Марины Жебровской; но ее никто и не звал, недолюбливая за снобизм и отчуждение от коллектива, а сама она избегала подобных забав, предпочитая посещать баню как все. Никакого, упаси Боже, группового секса, обмена партнерами и прочих сексуальных игр на таких банных посиделках не практиковалось; просто люди культурно отдыхали, вписавшись в общество, совсем не стесняющееся наготы.

Тем временем впереди маячило еще одно праздничное событие, которого ждали с нетерпением. Уже к девятому октября бригада Лизы под самую крышу подняла наружные стены Большого Дома, к шестнадцатому октября были закончены, оштукатурены и побелены внутренние перегородки, проложена электрическая проводка, а к двадцатому числу в доме полностью установили щиты, патроны, выключатели и прочие электроприборы.

В священном деле ублажения Духа Молнии шаману Петровичу, помимо Валеры, оказали помощь три юноши-француза – Роланд Базен, Оливье Жонсьер и Жермен д`Готье, причем последний, несмотря на свою молодость, оказался прирожденным электротехником. Первая загоревшаяся в Большом Доме лампочка ознаменовала победу света над тьмой, и по этому поводу все три добровольных помощника за ужином были произведены в действительные члены племени. Наблюдая за церемонией посвящения, юная супруга Роланда Патриция испытывала невероятную гордость за своего мужа; она просто светилась от счастья, радуясь тому, что ее супруг так быстро оправдал кредит, выданный ему вождями племени. Рады были и два остальных парня – теперь по закону племени огня они могли брать себе жен и заводить семьи, ибо только так тут можно повысить свой социальный статус.

Но присутствовал там и такой человек, который наблюдал за счастливчиками с чувством зависти и негодования. И это была отнюдь нe мадмуазель Люси, которая скорбела над своей жизнью в дальнем уголке, почти не обращая внимания ни на слова Сергея Петровича, ни на перевод Ольги. Страдала Марина Жебровская. Пока другие росли в статусе, она по-прежнему ходила в ранге кухонной помощницы Марины Витальевны, которая все время распекала ее за лень и неаккуратность.

После завершения внутренних работ Сергей Петрович распорядился перетаскать в подвал из временных хранилищ имеющиеся в племени запасы картошки, грибов, ягод и иных продуктов, за исключением мяса; а также растопить уже просохшие к тому времени очаги. И теперь горящий в них огонь усердно сушил своим жаром основное жилье племени, создавая внутри удушливо влажную атмосферу; однако любой желающий мог зайти и убедиться, что еще немного – и их ждет комфорт, мало чем уступающий таковому в их времени. Отдельные комнаты с дверьми, запирающимися на шпингалеты, свежеоструганные деревянные полы, застекленные окна в коридорах, вставленные в настоящие деревянные рамы, пусть грубая, но мебель, столы и табуретки в комнатах, светодиодные электрические лампы, дающие яркий теплый, чуть желтоватый свет. И самое главное – внутри этого Большого Дома царили тепло и уют, а удушливая влажность обещала в скором времени окончательно исчезнуть, как только просохнут стены и перегородки.

Но особо впечатлились отнюдь не французы (которым было с чем сравнивать), а местные Лани и полуафриканки. Им новое жилище казалось чем-то вроде райских чертогов, причем эти чертоги выросли из самых обычных материалов старанием их же собственных рук. Вот где настоящее чудо из чудес, а вовсе не блестящие дверные ручки и шпингалеты. Придет время, и Сергей Петрович научит их делать и не такие красивые вещи. Не может не научить.

Если внутри Большого Дома ощущалась жара и сырость, то снаружи властвовала промозглая осень, с ее холодными нудными дождями. Температура воздуха колебалась от нуля градусов ночью до плюс восьми днем, при этом имея тенденцию к понижению, и ночной дождь уже не раз оборачивался мокрым снегом. В связи с этим Сергей Петрович распорядился, чтобы пристроенный к одной из четырех дверей Большого Дома большой навес для лошади и ее жеребенка, обшили внахлест двойным слоем горбыля и превращен в конюшню-псарню-птичник и гараж одновременно. Единственное исключение планировалось сделать для кошек, которым пребывание в доме, а особенно в его подвале, разрешалось в любое время суток. Подходило к концу и строительство теплицы, порученное французам – по крайне мере, печь в ней топилась и несколько девочек уже готовили рассаду к высадке.

Пройдет всего несколько дней и племя Огня окончательно переберется на зимние квартиры, вслед за береговым лагерем, забросив еще и промзону, теперь предназначенную только для производственной деятельности. И это будет еще один этап в его жизни.

Тогда же и там же. Люси д`Аркур – бывший педагог и пока еще убежденная радикальная феминистка

То ли у меня депрессия, то ли я начинаю привыкать к этой жизни – но чувства мои будто притупились; все, что происходит, мой разум воспринимает словно через призму некоторой отстраненности. Я словно наблюдаю за собой со стороны, смотрю странный фильм о себе. Так мне легче. Так я, по крайней мере, не скачусь к настоящему безумию.

И еще я заметила за собой одну странную тенденцию – я стала много фантазировать. Странно это потому, что я всегда была реалисткой, и в любой ситуации смело смотрела в лицо обстоятельствам. Хотя нет, не всегда… Но это было давно, еще до того, как я стала приверженкой идей гендерного равенства. Так вот. Когда мне становилось невмоготу на этой тяжелой, грязной работе, когда немели руки и ныла спина, а слезы отчаяния готовы были брызнуть из глаз – я утешала себя тем, что раньше бы с насмешкой назвала «нелепыми фантазиями». Когда-то мне доводилось слышать об одном агентстве, что организует необычные туры для богатых – например, провести неделю в качестве простого матроса на корабле, или там что-то в этом роде. Это давало необычные впечатления и хорошую встряску изнеженным организмам богачей. И у агентства не было отбоя от клиентов. Я же воображала, что, будучи наследницей Ротшильдов, пресытившись богатой жизнью, тоже купила подобный тур, и вот теперь я – чернорабочая на стройке. Деньги заплачены – значит, надо пройти этот путь до конца.

Да, стыдно признаться, но эти фантазии мне помогали, хотя и на время. Я так вживалась в роль, что порой даже невольная улыбка появлялась на моем лице. Днем, когда приходилось контактировать с другими людьми, мне почти удавалось убедить себя, что все это не по-настоящему. Ведь я с горечью замечала в их взглядах и словах, обращенных ко мне, плохо скрываемое презрение… Я понимала, что являюсь лишним элементом в этом сообществе. Я не вписывалась в уклад их жизни. Меня терзало чувство одиночества, хотя никому бы я не призналась в этом. Это давно забытое чувство делало меня несчастной и беспомощной. Но, стиснув зубы, я не подавала виду, как мне плохо. Еще меня мучил страх. Особенно сильны были его приступы вечером, перед сном. Я вспоминала убийство мальчика. И с новой силой приходило осознание того, насколько безнадежно мое положение. Каждый раз, мысленно возвращаясь к тому моменту, я убеждалась, что вожди Племени не потерпят никакого отклонения от установленных ими суровых правил. Нет, я совсем не испытывала жалости к лощеному и циничному подонку Николя; более того, предполагала, что рано или поздно с ним могут возникнуть проблемы. Он, конечно же, сам провинился, и при этом вовремя не понял, что шутки с этими русскими плохи. Но все во мне протестует при мысли о том, КАК он поплатился за свою оплошность. Именно оплошность – я не думаю, что он мог бы убить кого-то по-настоящему, хоть и угрожал ножом. Но никто не попытался даже поговорить с ним, убедить бросить оружие… Возможно, на мальчика так подействовал стресс, что он повел себя столь неадекватно. А ведь с каждым может случиться что-то подобное. Эти русские – другое дело; они готовились к побегу сюда заблаговременно, это было их осознанное решение. А мы? Так внезапно вырванные из привычной среды, мы испытываем огромную психологическую нагрузку, и адаптация все еще продолжается. Шутка ли – попасть в каменный век и узнать, что обратного билета нет… Но кто будет с нами считаться – не эти же толстокожие русские… Поэтому мне страшно. Страшно от мысли – а что, если я вдруг по незнанию совершу то, что не положено? Меня тоже в этом случае убьют?

А умирать мне совсем не хотелось. Глупо было бы умереть вот так – по нелепой случайности, не совершив ничего полезного, без всякого смысла, зная, что никто особо не будет по мне грустить. Однако и жить дальше в состоянии полной прострации, испытывая лишь уныние и сожаление, не казалось мне достойной перспективой. Мне требовалось снова найти точку опоры. Проблема заключалась в том, что со мной никто не общался. И если там, в нашей прошлой жизни, я не особо стремилась сходиться с людьми, то тут я ощущала настоятельную потребность иметь рядом человека, с которым можно просто поговорить. Ведь тут не было книг и интернета – только живые люди. Но им до меня не было никакого дела. Стало быть, мне нужно выкарабкиваться самой. Но как это сделать – я не имела ни малейшего представления. Но я решила, что ни за что не буду пустым местом.

Что еще примечательно – мне стали сниться странные сны. Они были всегда почти одинаковыми, лишь с небольшими вариациями. Я видела свое детство. Я была маленькой девочкой, прижимающей к груди любимого медвежонка Тедди; я лежала в темной комнате, слушая, как за стеной негромко переговариваются родители. Мерно тикали старинные настенные часы, колыхались занавески на окне, и голоса родителей становились все громче и раздраженнее. Вместе с этим тревога росла в моем сердце; вот она уже перестала в нем помещаться – она вырвалась и заполнила собой всю комнату, материализовавшись в злобное чудовище, которое тяжело дышало, наклонившись надо мной. Я все сильней прижимала к себе медвежонка, шепча ему «Не бойся…» и крепко зажмуривалась. И вот – я чувствую, как сильные ласковые руки взяли меня и понесли; и я ощутила легкость, и мой страх отступил. Открыв глаза, я увидела, что лечу над весенней, залитой солнцем землей. Леса, реки и озера проплывали надо мной – и я ощущала радость и ликование. Мои руки по-прежнему прижимали к груди медвежонка. Хорошо было лететь вот так, на чьих-то невидимых теплых руках. Но вдруг руки отпустили меня. Я падала, охваченная смертельным ужасом. Падала в пропасть. Пропасть дышала холодом и клубилась зловещим туманом. Мое падение замедлилось, и я увидела внизу необъятный первобытный лес, и среди него – яркое бело-голубое пятно. Внезапно я поняла, что это наш раскуроченный автобус, который возил нас в первомайскую поездку – и вспомнила все, что произошло. Осознание ужаса и безнадеги захлестнуло меня холодной волной. Но странно – я все еще была маленькой девочкой, и мой медвежонок доверчиво прижимался ко мне своим мохнатым тельцем…

В этих снах я никогда не касалась ногами земли, просыпаясь за долю секунды до этого момента, с бьющимся сердцем и пересохшими губами. Я со стыдом узнала, что кричала во сне, об этом мне сообщила Ольга, назидательно порекомендовав спать на правом боку.

Но, на каком бы боку я ни укладывалась, странные сны продолжали мучить меня. После этого я просыпалась с чувством тревоги и потребностью срочно что-то делать – но что именно – я, увы, не знала. Я никогда не относилась к приверженцам всякого рода мистики, однако замечала, что иногда сны дают какую-то подсказку – так работает подсознание. Но где я тут найду психоаналитика, который расшифрует мой сон? Наверняка эти примитивные русские даже не слыхивали о такой вещи, как психоанализ.

Поэтому я старалась справиться с этим сама. А поскольку днем обычно заняты были только мои руки, свободной головой я могла думать сколько угодно. Уж думать мне никто здесь не запретит.

Однако мои мысли все время убегали в неожиданную сторону. Почему-то больше думалось о практических делах – в основном о ненавистной теплице, которую нам приходилось строить по распоряжению вождя Петровича. Я с удивление обнаружила, что меня волнует, насколько она будет прочна, вместима, какие посадки лучше всего в ней сделать и как их расположить. И если поначалу меня преследовали апатия и раздражение, то теперь я стала интересоваться происходящим. Это могло означать только одно – самый тяжелый момент адаптации минул, и я начинаю привыкать. Очень ярко вспомнилась моя бабушка, которая частенько, вздыхая, повторяла: «Ко всему человек привыкает…» Уж не помню, к чему она это говорила (наверняка ей не приходилось таскать стройматериалы), но она была абсолютно права. По крайней мере, могу сказать точно, что я привыкла к бане. Конечно, с ее первым посещением у меня связаны не слишком приятные воспоминания, но зато я обнаружила, что после принятия всех положенных у русских банных процедур по телу разливается приятная нега и улучшается самочувствие – и это явилось весьма приятным бонусом.

Кстати, я стала делать большие успехи в изучении русского языка. Языки вообще легко мне давались – я, помимо родного французского, вполне свободно владела английским и испанским. Всего месяц, как мы здесь – а я уже в состоянии понимать шестьдесят процентов русской речи (с разговорной речью, правда, дела обстоят не столь блестяще – мне плохо дается славянское произношение, но это пока что и не требуется). Когда я отвечаю урок Ольге, она смотрит на меня с таким плохо скрываемым удивлением, словно предполагает, будто я владею каким-то секретным способом изучать другой язык. По крайней мере, у нее нет ко мне замечаний – и это избавляет меня от лишнего унижения. Ну а вообще способ у меня, конечно, есть, и он очень прост. Я всегда использую его, чему бы ни училась. Нужно просто сказать себе: «НАДО!» – и не отступать. Вот я и не отступаю. Я выживу даже здесь и назло всем добьюсь успеха.