Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Да и с нами, сербами, не все так хорошо, как хотелось бы. Большую часть истории существования независимой Сербии Россия была от нас далеко, а потому мы волей-неволей ориентировались на Германию, как самое развитое и совершенное европейское государство. В германских университетах по большей части училась наша интеллигенция, у Второго Рейха мы позаимствовали сочетание парламента и абсолютной монархии, да и воюет наша армия винтовками «Маузера», закупленными во время правления последнего короля из династии Обреновичей. В противоположность Германии, Российская империя стала главным фактором нашей внутренней политики совсем недавно. Еще четыре года назад, когда господин Димитриевич с подельниками совершал государственный переворот, Санкт-Петербург от нас был так далеко, будто находился на другой планете. Но при всем при этом даже тогда тянуло простых сербов все же к русским, а не к немцам, что доставляло некоторым представителям нашего образованного класса немалую головную боль.

И теперь все изменилось так, будто вчера была зима и выли метели, а сегодня вдруг наступило жаркое лето. Еще полгода назад никто даже не помышлял о воссоединении всех сербских земель в одно государство, но потом к моей сестре неожиданно посватался русских принц Михаил, и события завертелись в темпе жаркой сабельной рубки. Оглянешься назад, и не верится самому. Кто бы совсем недавно мог поверить, что не только русская армия станет сражаться за освобождения сербского народа, но даже сам австрийский император, сочувствуя нашему святому делу, передаст мне титул, как раз и обуславливающий его права на эти земли? И ведь Франц Фердинанд не просто отстучал соответствующее сообщение по телеграфу, а прислал специального курьера с бумагой, оформленной по всем правилам. Но я не знаю, что мне теперь делать: принимать этот отравленный подарок или гордо его отвергнуть – мол, права Сербии на Воеводину не нуждаются ни в каком дополнительном подтверждении.

Так что с этим вопросом я обратился к господину Новикову, за последнее время ставшему мне кем-то вроде старшего брата.

Александр Владимирович выслушал мой вопрос, немного подумал и сказал:

– Конечно, Георгий, титул Воеводы Сербского тебе необходимо брать.

– А как же Елена? – спросил я. – Ведь это она сербская королева, а значит, и этот титул должен принадлежать именно ей. Не получится ли так, что, приняв этот данайский подарок, я разрушу какие-нибудь важные планы вашей супруги или моей сестры?

В ответ господин Новиков пожал плечами и сказал:

– Нет, не получится. Приняв титул Воеводы Сербского, ты принесешь вассальную присягу уже не австрийскому императору, а своей сестре, ведь земли, с которыми он связан, уже уступлены в состав Сербии. И вообще, Франц Фердинанд умный человек, и должен был догадаться, что с такого хода следовало начинать комбинацию, а не хвататься за него в тот момент, когда дела пошли совсем не так, как ему хотелось бы. Быть может, если бы он уступил тебе эту должность еще до начала боевых действий, то и части регулярной имперской армии, попившие у нас немало крови, воздержались бы от выступления на стороне мятежников. Мы, конечно, показали петушащимся австрийцам, кто нынче настоящий хозяин в европейском курятнике, но хотелось бы, чтобы потерь в ходе этой операции было поменьше, причем со всех сторон.

– А что у Франца Фердинанда пошло не так? – с наивной непосредственностью спросил я. – Ведь его план исполнился в полном объеме, венгерское правительство взбунтовалось ровно в тот момент, как и задумывалось, и теперь его руки развязаны для всех необходимых преобразований в государстве.

– Не все так просто, Георгий, – покачал головой господин Новиков. – Франц Фердинанд рассчитывал справиться с мятежом собственными силами, при поддержке самых широких слоев населения своей державы, но оказалось, что никакой державы в его распоряжении уже нет, а есть лишь набор территорий, скрепленный надетыми на его голову коронами. С воодушевлением его действия восприняли только в Хорватии, Венгрия от них сразу же дружно взбунтовалась, а все прочие территории сделали вид, что их все это не касается, а сами по-тихому скрутили в кармане фиги за то, чтобы Австро-Венгерская империя распалась не через двадцать лет, а прямо сейчас. Уж они-то от этого ничего не потеряют. Вот и получается, что разжиревшее государство Габсбургов держалось только на консерватизме и упрямстве старого вампира Франца-Иосифа, которого пусть даже и не любили, но хотя бы боялись. И теперь, когда его не стало, каждый как-то сразу стал сам по себе. Того и гляди найдутся «поторапливатели», желающие, чтоб Франц Фердинанд поскорее испустил дух – и во тогда они, обиженные и оскорбленные, развернутся во всю широту своей европейской души.

– Жаль, – со вздохом ответил я, – из всей этой венской габсбургской компании Франц Фердинанд самый приличный персонаж, и если нашему государству противопоказано хватание кусков с несербским населением у всех ближних соседей, то лучше бы в Вене, скрепляя мнимое единство умирающей империи, сидел именно он, а не кто-нибудь другой. Без него Австро-Венгрия рухнет, и все желающие бросятся делить оставшиеся от нее территории. И вот тогда нынешняя война с венгерскими мятежниками за национальное размежевание может показаться нам веселыми весенними маневрами.

– Вот именно, Георгий! – усмехнулся господин Новиков. – И как раз по этой причине специально назначенные люди тщательно следят за благополучием нашего австрийского приятеля. Не дай Бог чихнет не вовремя. И, кстати, о Воеводине… Имей в виду, что восточная часть этого территориального образования заселена румынами, а еще вместе с ним ты получаешь значительное немецкое меньшинство. А это совсем нехорошо для той компактной и этнически монолитной Сербии, которую мы хотим построить вместо громоздкой и неуклюжей Югославии имени твоего брата Александра. Ведь румыны и немцы – это не болгары и хорваты, их испорченными сербами уж точно не назовешь.

– Вы считаете, что мы должны передать восточную часть Воеводины в состав вассальной вам Румынии? – встревоженно спросил я. – Боюсь, что такую расточительность в Сербии воспримут с величайшим раздражением и непониманием, и наши доморощенные пророки начнут говорить, что я отдаю даже то немногое, что сербам удалось получить от ваших хитрых комбинаций.

– Я не говорю, что вам нужно что-то отдать, – покачал головой господин Новиков, – просто вам с Еленой и господином Джоржевичем надо будет хорошо подумать над тем, как избежать внутреннего раскола вашей Сербии из-за наличия в ней национальных меньшинств. Как раз для этого вам головы и даны, а не только для того, чтобы в них есть. На этом, пожалуй, все.

Вот и поговорили… даже и вправду голова заболела. Впрочем, и в самом деле, мне стоит перестать изображать из себя статиста, набирающегося впечатлений при русском штабе, а отправляться в Белград и решать со своей сестрой вопрос здешних румын и немцев. Ведь не скажешь же этим людям, что они никому не нужны на этой земле, а потому должны собирать свои вещи и убираться прочь. И поменять их, как в случае с Хорватией, ни на что не получится, ибо нет в составе Румынии земель с сербским населением. Остается надеяться только на то, что нам с Еленой все же удастся решить этот вопрос самым благоразумным способом. Самое главное, чтобы хвать чужие куски не вошло у нас в привычку, а то некоторые политические круги, жестко обломленные с захватом Македонии и возможностью поглощения Хорватии, начали поговаривать, что Сербии, во что бы то ни стало, требуется присоединить к себе… Албанию, только что получившую независимость после краха Османской империи. И эти фантомные желания великосербских империалистов тоже будут нашей с сестрой головной болью.

7 ноября 1907 года, утро, Российская империя, Санкт-Петербург, Петербургская сторона, Лахтинская улица 3 (доходный дом), квартира 44.

Поэт, литератор и философ Александр Александрович Блок

Хорошо написал в свое время Тютчев: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». И это как раз про нас, свидетелей и очевидцев конца старого мира. Это только невнимательному и неосведомленному человеку, грубому профану может показаться, что окружающая нас действительность продолжает развиваться по прежним законам. Нет и еще раз нет! В существовании нашего мира произошел переворот, коренной слом – и все старое, отжившее с неудержимой силой заскользило в тартарары и рассыпалось в прах от дряхлости, а на опустевшем месте из-под голых камней и песка стало пробиваться нечто новое, злое и колючее, сделанное из острого железа и меди. Так на пепелище прошлого мира из праха былых надежд возрождается птица Феникс…

Сейчас еще непонятно, до какого размера вырастет злой и голодный птенец. Даже не достигнув своей полной зрелости, это создание выглядит могуче и кровожадно. Совсем недавно его жертвой пал несчастный турецкий султан Абдул-Гамид. Встопорщенные на шее медные перья, распахнутый кривой клюв из отточенной оружейной стали, гортанный клич, стремительный удар – и просуществовавшая пятьсот лет Османская империя без лишних судорог упокоилась в бозе. Такова наша нынешняя реальность: Больной Человек Европы безвозвратно мертв, и матереющий на глазах птенец птицы Феникс, жадно урча, под бурные аплодисменты плебса клюет его еще теплый труп. «Враг разбит и полностью уничтожен, – вещают нам российские газеты, – потери меньше плановых. Константинополь – наш, и останется таковым навсегда». Если это только самое начало царствования императрицы Ольги, то что будет потом? Российская империя поглотит всю Европу или же сразу весь мир?

Тех, кто может видеть истинную суть вещей под ветхим покровом обыденности, с самого начала не ввел в заблуждение невинный облик взошедшей на трон молоденькой девчонки, туго затянутой в черное траурное платье. Уже тогда в ее руках, гортанно клекоча, уютно устроился маленький, еще неоперившийся птенец Прекрасной России Будущего. Эта хищная птица была вскормлена кровью и плотью гвардейских офицеров, поднявших мятеж в самом начале нового царствования, на прокорм ей отдавали мздоимствующих чиновников и проворовавшихся подрядчиков, в ее пользу были направлены денежные потоки национализированной хлебной торговли. Миллионы кричали грядущему будущему «Аллилуйя» и «Славься», и только немногие, напуганные этим ужасным явлением, бежали из России. Слабые изнеженные люди не поняли и не приняли суровой простоты, проповедуемой юной императрицей и ее соратниками, а потому их вымело из нашего Отечества суровыми ветрами перемен.

По счастью, я нашел в себе силы взглянуть в лицо неизбежному и остаться. Жизнь наша в последние годы царствования императора Николая дошла до такой крайности, что дальше – только суровый перелом или свирепая гибель всей России. «Так дальше жить нельзя! – говорили мы, не понимая, как жить можно и нужно. – Кругом тлен, обман, воровство и начетничество, и над всем этим, как злой дух, витает призрак господина Победоноцева».

Но вот пришло время перемен; злого гения России, которую мы потеряли, в числе прочих склевал железный птенец птицы Феникс – и вдруг, несмотря на все творящиеся вокруг ужасы, стало легче дышать. Да и ужасы у нас тоже кому как – кому ужасные, а кому не очень. Если в прежние времена в какой-нибудь губернии случался неурожай и начинали голодать мужики, то деньги на спасение погибающих невинных душ доброхоты по копеечке собирали со всего мира. И то помощь не успевала или небрежением ответственных лиц гнила в амбарах или прямо в вагонах, не доходя до голодающих.

Теперь главным доброхотом в таких случаях выступает частно-государственная корпорация «Росзерно» – ужасный монстр, утыкавший всю Россию своими элеваторами, зерноссыпными пунктами и селекционными станциями. Их отделений нет, кажется, только на Чукотке. Неурожаи, или, как говорили прежде, недороды, у нас еще случаются, врать не буду, но только за последние три года, голоду от них, собственно, и не было. Помогают теперь страдальцам не по копеечке, а эшелонами. Это с одной стороны, а с другой беднейших крестьян вербуют для переселения на пустующие земли Сибири и Приамурья, а также на многочисленные стройки Империи, будто грибы после дождя возникающие за Уралом. «Деньги – ничто, зато люди – все», – в духе князя Потемкина-Таврического говорит молодая матушка-императрица, и птенец птицы Феникс радостно клекочет из ее рук. Младенец, который сегодня не умер от голода, через двадцать лет станет его солдатом, еще дальше на юг, запад и восток раздвигающим государственные рубежи… И таких младенцев у нас миллионы. И за тем, чтобы в государственных делах не было какого-нибудь небрежения, следят страшные «люди в черном». Им в этой стране теперь до всего есть дело. И эта особенность «новой» России тоже мирит меня с ее существованием.

В «обществе» поговаривают, что сподвижники молодой императрицы Ольги не от мира сего, пришли к нам из какого-то ужасного места извне и тут же завели привычные для себя порядки. Ну и пусть. Мне нравится этот мир, возрождающийся из тлена былого девятнадцатого столетия; жалобные стоны выбритых на полголовы высокопоставленных кандальников заглушаются в нем радостными криками нарождающихся младенцев, жить которым будет суждено во время его расцвета, в самый полдень двадцатого века. Вместо дворцов аристократов в нем во множестве строятся заводы и больницы, и даже императрица отдала часть своих имений для устройства летних лагерей для детей рабочих, где те, выросшие в темных и мрачных домах-колодцах, могли бы поправить свое здоровье. У железного птенца птицы Феникс есть планы и на этих детей. Когда они вырастут, вырастет и он – и тогда мир содрогнется от того, что они вместе сумели сотворить. Такой она будет, прекрасная Россия Будущего – башня до неба из звенящей стали и блестящего стекла, а под ней – дивный сад от океана до океана. Так будет – я это вижу, и надеюсь, что это будущее настанет еще при моей жизни.

12 ноября 1907 года, 10:05. Париж, Елисейский дворец, заседание правительства в присутствии президента Фальера.

– Господа министры, – замогильным голосом произнес старый-новый премьер Аристид Бриан, – должен сообщить вам пренеприятное известие. Вчера вечером в сорока милях к западу от острова Минорка состоялось морское сражение. Русский линкор-убийца «Гангут» с малыми кораблями эскорта, утверждая право монархических держав блокировать наши коммуникации, атаковал транспортный морской конвой Алжир-Марсель, находившийся под защитой броненосной эскадры нашего Средиземноморского флота. Броненосцами «Республика», «Отечество», «Шарлемань», «Сен-Луи» и «Голуа» командовал вице-адмирал Анри-Луи Мансерон. Несмотря на почти двукратный перевес в количестве орудий главного калибра, наши корабли потерпели сокрушительное поражение. «Республика» и «Шарлемань» потоплены русскими снарядами, «Отечество», «Сен-Луи» и «Голуа» получили тяжелые повреждения и спустили флаг. Транспортные пароходы с колониальными товарами, которые они эскортировали, стали добычей новоявленных русских корсаров.

– Но как такое могло случиться?! – вскричал министр флота вице-адмирал Огюст Буэ де Лапейрер. – Двойной перевес в орудиях – и такой сокрушительный разгром! Вы еще скажите, что русские не получили в этом бою ни единой царапины…

– Да, русский корабль не получил никаких повреждений, – подтвердил Аристид Бриан. – Имея значительное преимущество в скорости и вдвое более дальнобойные орудия, его командир сам выбирал наиболее выгодную дистанцию для боя. Этот их адмирал фон Эссен – настоящий дьявол во плоти, хитрый и совершенно безжалостный – с безопасной для себя дистанции один за другим расстреливал наши корабли как на полигоне.

– Да, – сказал Луи Барту, на этот раз ради разнообразия занявший должность министра юстиции, – дороговато нашей милой Франции обходится свобода месье Клемансо и его подпевал. Жорж, быть может, вы перестанете упрямиться и добровольно отдадитесь в руки так называемого международного правосудия? Всем же будет хорошо: и вы отмучаетесь, и с Франции снимут международную блокаду.

– Никогда я не покорюсь тиранам! – гордо вскинул голову министр без портфеля (мальчик для битья) Жорж Клемансо. – Сейчас, когда венгерский народ восстал против монархического правления последнего из Габсбургов, не может быть и речи ни о какой капитуляции. Помощь близка; в самом недалеком будущем европейские народы восстанут и свергнут своих царей, королей и императоров.

– Жорж, неужели вы и в самом деле такой наивный? – вздохнул Аристид Бриан. – Никакой общеевропейской революцией, подобной той, что произошла шестьдесят лет назад, сейчас даже не намечается. Народы Европы довольны своим существованием и рукоплещут своим монархам, считая их прогрессивными и социально ответственными политическими деятелями. Немцы называют своего людоеда Вильгельма «любимый кайзер», а русские свою царицу – «матушка-императрица». Обожаем в широких народных массах и британский король Эдуард. Английское общество считает его добрым малым, которому не чуждо ничто человеческое, в то время как его мать людей просто пугала. И в то же самое время у нас тут под окнами французы, вынужденно затянувшие пояса из-за вашего недоумия, все больше и больше костерят вас, да и нас тоже, разными нехорошими словами. Революция не революция, а самый настоящий голодный бунт во Франции через некоторое время случиться может, и будет это пострашнее, чем в прошлый раз, когда была ущемлена гордость французов, а не их желудок.

– Нашим дипломатам стало известно, – хмыкнул министр иностранных дел Стефан Пишон, – что дурацкая выходка месье Клемансо, собиравшегося решить наши проблемы с Эльзасом и Лотарингией через убийство будущего императора Франца Фердинанда, подвигла европейских тиранов к идее реставрировать у нас монархическое правление, чтобы французы ничем не отличались от других окрестных народов.

– Это невероятно и невозможно, месье Пишон! – вскочив со своего места, яростно воскликнул Клемансо. – Сам ход истории и политического прогресса ведет нас к крушению монархических тираний и к повсеместному установлению республиканского устройства. Такой исход будущего совершенно однозначен и неотвратим. Монархии – это вчерашний день человечества, а повсеместные республики – это наше завтра. Достаточно лишь немного потерпеть, и все устроится самым наилучшим образом. Я говорю вам – против тирании восстали венгры, восстанут и остальные народы. Верьте мне, все будет именно так!

– А вы в этом уверены, Жорж? – ехидно улыбаясь, спросил Луи Барту. – Признаюсь, у вас был шанс добиться своего, но только в том случае, если бы русским императором оставался добрый малый Николай Второй, а на месте Одинцова сидел эдакий коллективный господин Витте, уверенный в важности развития капитализма, а потому добровольно сдающий нам все позиции. Запомните: ни кайзер Германии, ни британский король, несмотря на всю важную напыщенность этих господ, не будут играть в нашей будущей истории никакой особенной роли. В противовес им Российская империя, в одном флаконе объединяющая огромные пространства, многочисленный народ с непонятным нам складом ума, молодую и деятельную императрицу и ее советников-наставников, происходящих из какого-то иного более развитого мира, представляет для хода истории величайшую угрозу. Видимо, магистральный исторический путь, о котором вы тут так распинались, дал какой-то не тот результат – не только в России, но и вообще, – раз господа пришельцы тратят столько усилий, чтобы отвернуть от него всю Европу. Дураком месье Одинцова не назовет никто, и если бы это было не так, то он бы занимался исключительно своими русскими проблемами, которых у него предостаточно.

Генерал Жан Брюн, сменивший на должности военного министра пресловутого месье Пикара, огладил короткую седую бородку а-ля Наполеон III и сказал:

– У военной разведки есть сведения, что где-то там, в родном мире месье Одинцова и месье Новикова, замысел нашего дорого Жоржа имел полный успех, но конечный результат этой комбинации оказался столь ужасным, что эту историческую ветвь было решено сначала купировать, а потом срезать с корнем. Кстати, именно такого развития событий испугался кайзер Вильгельм, сразу после достижения Брестских Соглашений кинувшись в Петербург любой ценой мириться с пришельцами из будущего.

– Этот самый германский кайзер является сторонником полного уничтожения французской государственности, – буркнул Стефан Пишон, – которая мнится ему источником политической дестабилизации и нравственного разврата. Опыт такого уничтожения у современной цивилизации уже есть. Вот только что на карте имелась просуществовавшая более пятисот лет Османская империя – и вот ее большая часть уже вошла в пределы российского государства, а меньшую рвут на части греки, болгары, сербы, британцы и итальянцы. В противовес германскому кайзеру русская императрица и ее канцлер, месье Одинцов, считают, что такое решение не принесет ничего хорошего ни французам, ни государствам, к которым могли бы прирезать куски нашей милой Франции. Такое совершенно исключено, и даже Германия способна подавиться Парижем, как жадина куском плохо прожаренного бифштекса. Возрождение на французском троне Бурбонов или даже Наполеонидов кажется этим людям гораздо более достойным поворотом французской истории. А кайзера попросили заткнуться и не возражать, поскольку Францию как государство от военного нападения защищают все те же Брестские Соглашения.

– Но как же могут сочетаться между собой два этих утверждения? – спросил Луи Барту. – Либо тираны собираются восстановить у нас монархию, либо Франция находится под защитой Брестских соглашений, третьего не дано.

– Все гораздо хуже, чем вы думаете, – ответил Стефан Пишон, – низвержение республики и реставрацию монархии должен осуществить сам французский народ, доведенный до отчаяния политической изоляцией и торговой блокадой нашей милой Франции. Для достижения этой цели европейские газеты консервативного толка, включая некоторые французские, принялись яростно писать о том, что республиканское устройство способствует проникновению во власть людей беспринципных, продажных, перед выборами обещающих каждому гражданину по сто франков, а после них отбирающих у народа последние сантимы. Мол, месье Клемансо, чуть было не втравивший нашу милую Францию в войну на невыгодных условиях – это скорее правило, а не исключение для республиканского пути развития. Месье Одинцов, который и стоит за всей этой кампанией, считает, что чем дальше мы шагаем по этой дороге, тем выше риски тяжелых войн с ничтожным результатом, случившихся по совершенно вздорным поводам, а это неприемлемо. Второй Венский конгресс, как бы случайно произошедший по поводу смерти императора Франца-Иосифа, очертил контуры новой социально-ответственной монархической Европы, в которой для нашей милой Франции больше нет места. Выдача господина Клемансо и других соучастников заговора международному правосудию снимет с нас только торговую блокаду, но не дипломатическую изоляцию. Отныне и до тех пор, пока на нашу шею не взгромоздится какой-нибудь король или император, мы в новой Европе будем государством второго сорта. Увы, но это так!

После этих слов настала тишина. Выдать одного из своих в руки палачей – это ужасно, но о реставрации монархии нельзя даже помыслить, тем более что проводником этой идеи является такой апологет жесточайшей реакции, как русский канцлер Одинцов.

– В таком случае мы должны обратиться за помощью к единственной, кроме нас, республиканской державе мирового уровня! – воскликнул Клемансо. – То есть к Северо-Американским Соединенным Штатам. Однажды Франция помогла янки освободиться от королевской тирании, и теперь их очередь вернуть нам добром за добро.

И тут, впервые за все время, подал голос тишайший президент Арман Фальер, который, пребывая на этом посту, исповедовал только один принцип: «лишь бы не было войны». Как раз он ничуть не меньше европейских монархов желал видеть Клемансо и его банду на скамье подсудимых, а Францию – занимающейся своими внутренними проблемами, которых у нее тоже немало.

– В таком случае, Жорж, – сказал он, – у русской императрицы и британского короля появятся все основания для разрыва Брестских соглашений. Не думаю, что они потерпят то, что мы обратились за помощью к силе, которая находится за пределами Европы и не входит в число участников Брестских Соглашений. Как только это случится, французский вопрос будет разрешен германскими гренадерами так стремительно, что никто из вас не успеет опомниться, ведь все соседние государства, за исключением, быть может, Швейцарии, будут нам враждебны. И вот тогда вы увидите и территориальные урезания в пользу, к примеру, Бельгии, Испании и Италии, и какого-нибудь Бурбона или потомка Наполеона, сидящего на моем месте в президентском дворце. А быть может, это будет Бурбониха или Наполеониха, ведь господин Одинцов предпочитает возводить на престолы не королей, а королев. Подумайте обо всем сказанном и примите самое верное решение. Я в любом случае пас, и поддержу вашу коллективную волю, подав в отставку со своего поста. Не хотели слушать меня раньше, когда у Франции было все хорошо и ей не хватало только Эльзаса и Лотарингии – так теперь делайте что хотите. Мне уже все равно!

15 ноября 1907 года, 15:05. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Присутствуют:

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;

Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов;

Командующий Северным Арктическим флотом – вице-адмирал Сергей Сергеевич Карпенко;

Начальник Загранразведки – полковник СИБ Игорь Михайлович Баев по прозвищу «Паук».

– Австро-Венгерская империя разваливается буквально на глазах, – сказал канцлер Одинцов, когда императрица, вошедшая последней, села на свое место. – Прямых актов неповиновения нашему другу Францу Фердинанду еще не было, но целостность империи уже серьезно нарушена. Австрийцы примеряют на себя роль подданных кайзера Вильгельма, богемским чехам уже кружит голову грядущая независимость, а на германоязычных окраинах этого пока еще псевдогосударственного образования начинается глухой ропот. Тамошние немцы не желают подчиняться пражским политиканам, и как манны небесной вместе с австрийцами жаждут влиться в состав Второго Рейха.

– Судетский кризис? – криво усмехнувшись, спросил адмирал Карпенко.

– Он самый, – подтвердил Одинцов, – причем на тридцать лет раньше «срока», и не в такой жесткой форме. Но и это мелочь по сравнению с тем брожением, которое с началом венгерского мятежа стало твориться в Словакии, венгерском Закарпатье и в Галиции. Русины там настроены пророссийски, поляки и западные украинцы – антироссийски, словаки – нейтрально, и все вместе они рвутся прочь из Австро-Венгерской маеты. Ни одному из этих народов план Франца Фердинанда не обещает собственной государственности, да и они сами, за исключением поляков, не знают, что это такое.

– Насколько я помню, – сказала императрица Ольга, – по первоначальному плану милейшего Франца Фердинанда, после подавления мятежа будапештских политиканов территория Словакии, как населенная близкородственным народом, должна быть присоединена к Богемскому королевству.

– Ничего хорошего словакам этот план не обещает, – отрезал полковник Баев, – чехи Богемии, избалованные имеющейся у них значительной национально-культурной автономией, относятся к соседям с востока с пренебрежением, как к отсталой деревенщине. Тем более что на территории Словакии до недавнего времени в качестве литературного использовался именно чешский язык. Наши специалисты считают, что после короткого периода эйфории между двумя этими нациями возникнет стойкая неприязнь. Дважды в нашем мире Чехословакию организовывали разные доброхоты, и дважды она распадалась на составные части – второй раз, кажется, уже окончательно. Прицеплять к этому несуразному образованию еще и Галицию мне кажется смерти подобным. Уже сейчас венгры, словаки, поляки, западные украинцы и русины недолюбливают друг друга настолько, что до истовой межнациональной вражды остался один шаг.

– Так значит, Игорь Михайлович, – понизив голос, спросила императрица, – наш исходный план помочь Францу Фердинанду относительно мирным путем разделить Австро-Венгерскую империю с самого начала был в корне ошибочным и порочным? Получается, мы своими советами и поддержкой замысла Франца Фердинанда сами способствовали появлению в центре Европы очага нестабильности и революционных смут?

– Очаг нестабильности на территории Австро-Венгрии был всегда, – твердо ответил полковник Баев. – Об этом говорит та скорость, с какой стала разрушаться социальная структура после смерти императора Франца-Иосифа и начала реформ нового царствования. У нас в аналогичном случае государство только укрепилось, а у них стало разваливаться. Прежде мы относили возможность старта таких процессов на усталость народов от Первой Мировой войны, да на отсутствие харизмы у последнего австро-венгерского императора Карла, но теперь понятно, что прежде эти процессы сдерживала только личность Старика Прогулкина, жившего по принципу «после меня – хоть потоп». До его смерти на поверхности повседневной жизни не наблюдалось никаких примет тления и распада, но прошло всего два с небольшим месяца – и вот уже в воздухе отчетливо воняет мертвечиной. Получается, что Австро-Венгерская империя была мертва уже пару десятков лет, просто ныне покойный Франц Иосиф сунул ее труп в холодильный шкаф и включил заморозку. «Пока я жив, – сказал он, – все будет как и прежде, а вот помру, так делайте что хотите». Был тут у нас один деятель с аналогичными намерениями, только тот морозил почву под ногами живой еще державы, а не ее безжизненный труп.

– Последнее замечание, как Мы понимаем, касается деятельности господина Победоносцева, тако же занимавшегося подмораживанием России… – хмыкнула Ольга.

– С одной стороны, эти процессы похожи, – покачал полковник Баев, – а с другой, являются полной противоположностью. Даже несмотря на крайне неудачную деятельность вашего брата и последовавшую за этим Гражданскую войну, Россия сохранила государственную целостность, сменив только форму правления, в то время как Австро-Венгрия разлетелась вдребезги после первого же потрясения, и собрать этого монстра обратно там, у нас, в мире будущего, не представляется никакой возможности. Умерла, так умерла.

– Так что же, Игорь Михайлович, по вашему мнению, распад Австро-Венгрии неизбежен прямо сейчас, а совсем не через двадцать лет? – спросила императрица.