Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Узнав о последних назначениях, а особенно о создании министерства Труда, на аудиенцию к императрице Ольге напросился Кощей Бессмертный русской политики и злой гений трех последних императоров – обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев. До сей поры ни у канцлера Одинцова, ни у императрицы Ольги до Константина Петровича банально не доходили руки, ибо навалились другие неотложные дела. И вот он сам нарисовался – да так, что и не сотрешь. Ольга еще по старой детской памяти боялась этого человека чуть не до жути, а потому попросила присутствовать при предстоящем разговоре своего мужа. В его присутствии она всегда чувствовала себя под надежной защитой, а потому могла сосредоточиться на деле, а не на обуревающих ее страхах. Супруг, конечно, не отказал ей в этом маленьком капризе – перед визитом неприятного государыне человека он тяжелой молчаливой тенью занял свое место у окна ее кабинета. При этом императрица подумала, что теперь так будет всегда. Она будет заниматься своими императорскими делами, а за ее плечом будут маячить ощетинившиеся штыками армейские полки, которые сейчас олицетворяет ее муж. Добрым словом и паровым катком русской армии можно будет сделать гораздо больше, чем просто добрым словом.

Господин Победоносцев, когда Адель допустила его в кабинет императрицы, сразу просек приготовленную для него мизансцену. Он-то рассчитывал, оказавшись наедине с молодой девчонкой, подавить ее мощью своего авторитета и любой ценой вырвать у нее обещание изменить политический курс, который, по его мнению, ведет Российскую империю прямо к погибели. Но теперь, когда императрица позвала на помощь своего мужа (который сейчас смотрит на него, Победоносцева, с выражением пренебрежительной скуки на лице), обер-прокурору Синода стало ясно: лучшее, что можно сделать в такой ситуации – это попросить отставки со всех постов и удалиться прочь, посыпая голову пеплом. Полковник Новиков – этот головорез, пришелец из бездны, в определенной околочиновной и интеллигентской среде носивший прозвище «Викинг» – сумел очаровать императрицу Ольгу ореолом победителя, магией грубой физической силы, ощущением надежного и твердого мужского плеча, а также сладостью плотского греха на супружеском ложе, отражение которого сейчас мягким светом сияет на ее лице.

Победоносцев видел, что государыня-императрица счастлива в браке с этим человеком, счастлива во всех трех смыслах сразу: духовно-эмоциональном, умственно-интеллектуальном и плотско-постельном. Видел – и едва не скрежетал зубами от досады. И ведь полковник Новиков – не просто какой-нибудь хлыщ, сумевший очаровать неразумную девчонку; за его спиной прекрасно обученная и вооруженная воинская часть, где один боец стоит трех, а то и пяти обычных солдат. За героизм в сражении под Тюренченом и при штурме Цусимы императрица даровала его бригаде права лейб-гвардии и георгиевское знамя; и пока его солдаты охраняют цитадель власти, трон юной монархини будет стоять неколебимой скалой, а взятый ею политический курс останется неизменным. Здесь нет еще одного исчадия ада, канцлера Одинцова, который непосредственно и творит все то, против чего собрался протестовать Победоносцев. Разговаривать с этим человеком обер-прокурор Синода не собирался. Демон – он и есть демон, несмотря даже на то, что дружбу с ним свел митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний.

Тот тоже хорош: заявил, что господство – это нехристианская идея, и что на этом основании надо оставить в покое всяческих инославных и иноверных людей, во множестве расплодившихся по Российской империи. Но если бы полную власть дали Победоносцеву, то в Российской империи остались бы одни православные, а остальных обер-прокурор Синода уничтожил бы, изгнал или обратил бы в истинную веру[69] 69
  Победоносцеву приписывают такую фразу, относящуюся к будущему евреев: «Одна треть вымрет, одна выселится, одна треть бесследно растворится в окружающем населении…».


[Закрыть]. Причем православие у этого человека было какое-то свое, изрядно сдобренное душком манихейского нигилизма. Веря в Бога, Победоносцев не переносил эту веру на людей, и поэтому его жизнь была отравлена неверием в человеческую натуру; а церковную иерархию, над которой он был поставлен господствовать как обер-прокурор Синода, он просто презирал. Сам Победоносцев говорил: «Человек измельчал, характер выветрился. Гляжу вокруг себя, и не вижу на ком взгляд остановить». И Россия в его сознании тоже была какая-то особенная, кондово-патриархальная, существующая только за счет сохраняющихся в глухих местах остатков старины. Он считал, что русское государство погибнет, как только его перестанут подмораживать – будто это неупокоенный мертвец, а не живой и развивающийся государственный организм. А тут новая императрица не только собралась отключить морозильник, но и на полную мощность включила разогрев, чтобы по государственным жилам быстрее побежала кровь. Помимо всего прочего, Победоносцев был активным противником канонизации Серафима Саровского, настаивать на которой пришлось лично Николаю Второму.

И вот этот человек пришел на аудиенцию; нет, не просить – требовать вернуть все на дряхлые рельсы патриархальной домостроевской политики; и еще до того как было сказано хотя бы слово, получил решительный и свирепый отпор. Требовать от государыни хоть что-то при ее супруге – значило сразу нарываться на большие неприятности. Линию поведения Победоносцеву пришлось менять кардинально, хотя и проситься в отставку он тоже передумал.

– Ваше императорское величество, – сказал он, переводя взгляд с императрицы на князя-консорта и обратно, – я настоятельно прошу вас вернуться к консервативным традициям политики, которые исповедовал ваш великий отец император Александр Третий, а потом и брат Николай. Если вы этого не сделаете, то династию Романовых ожидает гибель, а российское государство великая смута и разные неустройства…

– Вы, Константин Петрович, – неожиданно твердо ответила императрица, – видимо, не понимаете того, о чем взялись судить. Вы что, думаете, будто есть возможность подмораживать Россию вечно, все сильнее и сильнее закручивая административные гайки? И это при том, что от такой политики крестьянство нищает, промышленность находится в угнетенном положении из-за затрудненного сбыта товаров и нехватки квалифицированных рабочих и инженеров, а экономика складывается по аграрно-сырьевому типу. А вокруг России далеко не райские кущи, в которых лани целуются с тиграми, а бурный и жестокий двадцатый век. Поэтому, даже если любимая вами политика замораживания не приведет к мужицкому бунту, который полыхнет от края и до края с необычайной свирепостью, свойственной доведенным до отчаяния людям, то рано или поздно придет иноземный завоеватель и разгромит нашу армию и положит русскую землю пусту. Случится это потому, что наши заводы из-за своей слабости не смогут произвести нужного количества оружия и снаряжения, а мужики, одетые в солдатские шинели, не будут иметь желания сражаться за тех, кто держит их в нищете. А потом все равно будет бунт и Смута, в которой погибнут миллионы, после чего русское государство уже никогда не будет прежним.

– Вам, господин Победоносцев, – неожиданно заговорил полковник Новиков, – следует понять, что сейчас, в самом начале двадцатого века, перед Россией, как в сказке, имеется распутье, от которого ведут три дороги. Тот путь, который России предложили вы, ведет прямо и через очень короткое время приводит к пропасти, на дне которой воют алчные волки. Терпение народа находится на грани истощения, и позвольте во всех подробностях не рассказывать при моей жене, что произойдет, когда эта грань лопнет. Смесь пугачевского бунта и французской революции выглядит на местности жутковато. Вторая дорога ведет направо, через внедрение в российскую действительность элементов конституционной монархии, западной буржуазной демократии, парламентаризма и политических свобод. По этому пути Россию увлекает крупная буржуазия, интересы которой обслуживают разного рода юркие либеральные личности. Мол, под просвещенным руководством Гучковых, Рябушинских и прочих капиталистов Россия невероятно усилится и процветет. Но нам-то точно известно, что и на этом пути Россию тоже не ждет ничего хорошего. Просто путь к пропасти будет дольше, чем в прямом варианте, ибо, овладев властью, крупная буржуазия не возжелает ничего делать с народной нищетой. В итоге – тот же бунт, в составе которого будет чуть меньше пугачевщины и больше французского якобинства. Третий путь ведет налево и означает сочетание абсолютной монархии и сильного социального государства. Мы ни в коем случае не собираемся потакать низменным инстинктам и расшатывать государственную власть. Напротив, можете считать наш курс возвратом к идеям государя Александра Третьего, провозгласившего союз Самодержавия и Народа. Только, в отличие от него, мы знаем, что надо делать и чего делать не стоит ни в коем случае.

– Да, именно так! – вскинула голову Ольга. – Принимая на себя власть, выпавшую из рук моего усталого брата, я поклялась, что буду своему народу доброй матерью, а не злой мачехой. Я поклялась, что при моем правлении дети не будут умирать от голода и болезней, что в России не будет нищих, босоногих и оборванных, а ее политический и военный авторитет будет стоять на недосягаемой высоте, как во времена Екатерины Великой, когда если в Петербурге чихали, вся Европа ложилась в жесточайшей простуде. Все, что я делаю, я делаю только ради этой цели. Не скажу, что это будет просто. Мне и моим помощникам предстоит провести государственный корабль между множества рифов и не ударить его о скалы, а потому любая попытка изменить или отменить нашу тщательно выверенную политику приведет Россию к катастрофе.

– Но, Ваше Императорское Величество! – вскричал Победоносцев, – вы назначили министром Труда некоего Владимира Ульянова – а это карбонарий, вольтерьянец и мятежник, призывавший к низвержению монархии и социальному бунту. Да и вообще, Бог с вами, зачем вам это министерство, ведь хватало же раньше рабочей инспекции?

– В первую очередь, – отчеканила Ольга, – господин Ульянов – это продукт вашей политики. Это реализация ваших идей привела к тому, что единственным путем для устранения неустройств стал видеться вооруженный мятеж против законной власти. Господин Ульянов – как раз тот человек, который нужен для того, чтобы унять жадность наших капиталистов, готовых перегонять на прибыли живых людей. На этом месте он будет незаменим. Знайте, Константин Петрович: если на каком-то посту лучше всего будет работать охранитель – я назначу туда охранителя, если социалист – то социалиста, если либерал – то либерала…

– Да неужели, – удивленно воскликнул Победоносцев, – даже такие бесполезные люди, как либералы, могут приносить пользу?

– Могут, – ответил князь-консорт, – ибо Козьма Прутков сказал, что каждый человек вынужденно приносит пользу, будучи употреблен на своем месте… Есть такое место и для либералов – например в антикартельном комитете, который должен следить за тем, чтобы крупные капиталисты не составляли картелей или трестов, сговариваясь по проводу заниженных закупочных и завышенных реализационных цен. Честная конкуренция – там, где это уместно – тоже часть пути, по которому мы собираемся повести Россию.

– В таком случае, Ваше Императорское Величество, – твердо сказал Победоносцев, – прошу меня простить, но я не желаю принимать во всем этом никакого участия и подаю в отставку со всех постов. Да-да, со всех постов. Я служил вашему деду, вашему отцу и вашему брату, и теперь желаю наконец-то отдохнуть…

– Нет ничего проще, – произнесла императрица Ольга, – Адель, дай сюда отставку господина Победоносцева. Вот, Константин Петрович, подпишите здесь и здесь, и будет вам пенсия, а также пожизненное место в Госсовете и Сенате. Будьте уверены: хотя мы крайне недовольны вашей деятельностью, с нашей стороны в ваш адрес не будет высказано ни одного дурного слова, а только похвалы и слова сожаления, ибо основной причиной вашей отставки названо состояние вашего здоровья. А теперь ступайте, господин Победоносцев, и мы надеемся, что мы о вас больше никогда не услышим ни хорошего, ни тем более плохого.

Когда растерянный и какой-то пожухлый визитер вышел из императорского кабинета, (казалось, даже знаменитые торчащие уши поникли будто у спаниеля), Ольга облегченно выдохнула и посмотрела на мужа.

– Ну вот и все, – сказала она, – этот вредный старик вымотал меня до последней возможности. Он, будто какой-то злой колдун, сверлил меня своими стеклянными глазами, и если бы не ты, но и не знаю, как бы я справилась…

– А мне он показался похожим на старую побитую собаку, – пожав плечами, произнес полковник Новиков, – служил всю жизнь – и, как оказалось, зря. Бездетный и бездомный, ибо даже квартира, в которой он сейчас проживает, принадлежит не ему, а Священному Синоду. Одним словом – так проходит слава мира…

Часть 24. Осень в Гельсингфорсе

Вот мы и дома… То есть этому дворцу на берегу моря только предстоит стать домом для меня, Николая и четырех его дочерей. Надо сказать, что то, что я увидела, заставило меня замереть на месте на несколько мгновений. Нет, к дворцам-то я уже как-то привыкла, но это все были ЧУЖИЕ дворцы… И теперь мне трудно было привыкнуть к мысли, что такое огромное, великолепное здание отныне принадлежит мне – мне и моей семье… Я знала, что этот день навсегда останется в моей памяти: теплый, яркий, совсем еще летний, наполненный щебетанием птиц и запахом моря. Энергичный ветерок нежно обдувал наши лица, словно бы приветствуя нас в этой новой обители. Ветерок этот, казалось, был единственным, кто был рад нам на этой земле… На НАШЕЙ же земле – и то, что она наша, уже ничто не сможет изменить.

У меня и вправду не было ощущения, что я где-то «за границей». Наоборот – все то, что представало передо мной, чисто зрительно так хорошо ложилось мне на душу, что я понимала: это мое… Мне здесь нравилось, и мое воображение уже захватывали перспективы тех перемен и нововведений, которые мы тут, в Финляндии, произведем. Дай Бог, чтобы все задуманное у нас получилось…

Величественный дворец, огромный и строгий, не имеющий никакой растительности перед фасадом, смотрелся весьма внушительно на фоне голубого неба и с первого взгляда производил впечатление некой твердыни, являясь олицетворением власти и могущества – в этом смысле архитектор уж точно постарался. Хотя, на мой эстетский взгляд, по сравнению с Александровским дворцом он выглядел слишком сдержанно и холодновато (что побуждало провести некоторую аналогию с финским характером). К нему еще предстояло привыкнуть. И потому, вступая под его своды, я, поддерживаемая своим женихом под локоток, напряженно, но не без любопытства, озиралась. Девочки тоже вели себя немного настороженно. Они, притихшие, жались ко мне, и я понимала, что для них этот переезд является в некотором роде стрессом. Ну ничего… Уж я постараюсь создать для них тут уют и самую теплую атмосферу. Да и в Финляндии этой тоже наведу порядок… У меня хватит на это и сил, и энергии, и любви, и решимости.

Теперь я вкратце поведаю, что предшествовало нашему отъезду из Санкт-Петербурга. После того как Ольга вышла замуж на полковника Новикова, я поняла, что наше пребывание в Царском селе несколько затянулось. Нет, напрямую нам никто не говорил ничего подобного, потому что Ольга – добрая девушка, и эта доброта распространяется на всех подданных без исключения, считая и семью ее неудачливого старшего брата. Но я все равно чувствовала, что пора. Пора двигаться дальше, и для начала необходимо узаконить наши отношения с Николаем, иначе мой отъезд в Гельсингфорс вместе с ним будет выглядеть просто неприлично – причем больше для меня, поскольку Николай, даже вернувшись в статус Великого Князя, вполне себе вправе делать все что ему вздумается и поддерживать отношения хоть с десятком актрисок, любовниц и содержанок сразу (ха-ха, конечно же, только теоретически). Для тех, кто не знает, сообщу мимоходом интересную деталь: Императорские Театры – это такой бордель для Великих Князей, где балеринок содержат специально, как кобыл на конюшне. Вопрос, кто с кем спит, может значить даже больше того, кто как танцует…

Итак, поскольку Ольга, как новая глава дома Романовых, уже дала нам разрешение на брак, мы с Николаем перед самым отъездом провели обряд обручения в домовой церкви Зимнего дворца в узком семейном кругу. С моей стороны свидетелями присутствовали полковник Новиков, «главный инквизитор» Мартынов, канцлер Павел Павлович Одинцов и Дарья, а со стороны Николая – его дочери, императрица Ольга и брат Михаил. Ни вдовствующая императрица Мария Федоровна, ни сестра Ксения и друг детства Великий князь Александр Михайлович, несмотря на то, что были званы, на обручение не явились. Моя будущая свекровь до крайности не одобряла этот брак, как не одобряла она и замужество своей дочери Ольги за полковником Новиковым. И с тем, и с другим браком она, скорее, мирилась – как с неизбежностью. Это неприятно, но мы с Николаем переживем; а Ольгу и вовсе это не заботит – она и прежде не обращала большого внимания на свою маман. Что же касается семейства Ксении и Александра Михайловича, Николай подозревает, что они проигнорировали наше приглашение из-за того, что он перестал быть императором. Ну и черт с ними, подумаешь… уж париться по этому поводу я точно не стану. Обручение состоялось и без них. И после этого я стала официальной невестой Николая, одобренной царствующей государыней и моей подругой Ольгой.

Честно говоря, я старалась не углубляться в собственные переживания по поводу этого события. Не хотелось выглядеть глупо, проявляя излишнюю впечатлительность. Но, конечно же, я была безмерно счастлива, приобретя новый статус. Мои «дочки» с утра буквально не отлипали от меня. Они даже преподнесли мне подарок – и это тронуло меня до слез… Это была аппликация в красивой рамочке – в виде цветочного букета с двумя голубками, сделанная из кусочков различных тканей; я сама научила их этому виду рукоделия. Девочки в этот день были нарядны, веселы и неописуемо прелестны.

Николай тоже в этот день проявлял несвойственное ему оживление. Он то и дело шутил, делился планами, живо поддерживал разговор. Его глаза по-особенному блестели, и даже когда он на минутку задумывался, его лицо озарялось решимостью и вдохновением – то есть это была не присущая ему меланхолия, а нечто совсем противоположное. Ольга, наблюдавшая за ним, в какой-то момент даже озорно подмигнула мне, указав на моего будущего супруга взглядом.

После обручения мы все пили чай в Малахитовой гостиной. Ольга с Новиковым так расщедрились, что выделили нам в качестве личной охраны сводный батальон морской пехоты, надерганный из Новиковской бригады. Отбор производился по параметрам личной преданности бывшему императору Николаю. Да, в бригаде у полковника Новикова достаточно солдат и офицеров, готовых костьми лечь за отставного царя. Командовать этим батальоном поручили Антону Ивановичу Деникину – ради такого случая Ольга произвела в полковники. После этого она еще раз повторила, что если с нами хоть что-нибудь случится, она в полном составе переселит финнов на Камчатку и Чукотку, заместив их добрыми и трудолюбивыми русскими крестьянами, а так называемая финская интеллигенция до самого конца своей беспутной жизни будет рубать в Воркутинских шахтах уголек. На робкое напоминание Николая о том, что в Воркуте еще нет никаких шахт, Ольга тут же отрезала: «Нет – значит, будут!».

После этого полковник Мартынов заметил, что из-за обособленности Финляндии от Российской империи его ведомство даже не смогло нормально расследовать убийство русского наместника графа Бобрикова. Самоубийство исполнителя этого преступления для финского менталитета так же нетипично, как и ворона, исполняющая арии из «Князя Игоря». Преступник-то – не бедный иудей из заштатного местечка за чертой оседлости, и не фанатик-ваххабит из нашего времени, а достаточно высокопоставленный и образованный молодой человек, сын сенатора и чиновник главного управления учебных заведений в Финляндии. Что, несчастная любовь, она сказала ему: «никогда-никогда»? Ой, не смешите мои тапки… Такая импульсивность скорее свойственна какому-нибудь итальянцу, а не финну шведского происхождения.

Да, размышляла я, Финляндия в начале двадцатого века, которой нам предстоит чутко руководить – это отнюдь не мирная европейская страна, а гнездо жесточайших националистов, больше всего в жизни ненавидящих русских. И это при том, что именно русские дали ей то, что не имеют сами: то есть конституцию, парламент, внутреннее самоуправление и прочее. И в то же время Россия банально кормит Финляндию, земли которой до аграрной революции второй половины двадцатого века были не в состоянии произвести необходимое ей количество продовольствия. Но аппетиты финской элиты подстегиваются из Швеции, которая владела этой землей до России, и из Германии, которая уже одним глазом поглядывает на прибалтийские земли. При этом тем, кто мечтает оторвать этот край от России, по большому счету безразлично, будут ли после этого голодать простые финны. Весь финский (а на самом деле шведский) образованный класс так яростно стремится к независимости от России, что выделенный нам батальон личной охраны, состоящий из прославленных ветеранов битвы под Тюренченом и штурма Цусимы, является для нас не капризом, не роскошью, а насущной необходимостью. По счастью, наш дворец в Гельсингфорсе расположен по соседству с морскими казармами, так что в случае вооруженного мятежа мы всегда сможем отступить под защиту гарнизона; при этом хочется надеяться, что этот мир никогда не узнает словосочетания «революционный матрос».

Кроме всего прочего, теперь все в наших с Николаем руках. Быть может, столкнувшись с опасностью воочию, он наконец-то станет решительнее или хотя бы позволит быть решительными тем, кому это положено по должности. Ведь он не наместник, действующий от имени русского царя, а собственно Великий Князь Финляндский – правитель, самовластный во всем, кроме внешней политики и ведения войны. Впрочем, отозвав меня в сторону, Ольга тихонько сказала, что не особо надеется на то, что ее брат сможет проявить твердость. Ну не такой он человек, что ж поделать. В этом смысле она больше надеется на меня и господина Иванова. Помимо того, что тот – первый советник Николая, вдобавок он еще и ее имперский спецпредставитель. И первое дело, которым нам предстоит заняться – это расследование убийства графа Бобрикова. Нет, мы с Михаилом Васильевичем сами не будем гоняться за преступниками и вести допросы в крепостных казематах. Совсем нет. Мы создадим тому условия – то есть убедим Николая в связи с убийством графа Бобрикова отменить конституцию, распустить финляндский Сейм, а также арестовать членов правительства и депутатов, поместив их в казематы Свеаборга. Там ими займется присланная из Петербурга специальная следственная комиссия. В противном случае Николаю нечего будет передавать в наследство своей старшей дочери, ведь если после такого убийства заговорщикам-националистам все сойдет с рук, то они, почувствовав слабину, обязательно устроят мятеж. Успеха они не добьются, потому что императрица Ольга сразу введет войска и, что называется, утопит восстание в крови, а потом использует этот мятеж как предлог для полной ликвидации финской государственности. И тогда, даже если мы уцелеем в этой кровавой заварушке, Николай в любом случае лишится и последнего своего удела. Ну и, кроме всего прочего, мы можем и не уцелеть, что будет совсем печально. Да, я не забываю об опасности, и это скребется где-то в глубине моей души и призывает к предельной бдительности и осторожности.

Закончив все наши дела в Зимнем дворце, мы в каретах добрались до Финляндского вокзала и сели в литерный поезд, составленный из одних только синих классных вагонов. Несколько часов езды – и вот мы уже в Гельсингфорсе, и наш путь лежит к нашему будущему месту обитания. С любопытством смотрю из окна экипажа на улицу… Действительно, странное впечатление. В столицу приехал их Великий Князь и бывший император, а горожане не торопятся его приветствовать. Напротив, город, как бы это сказать, настороженно замер, словно ожидая, что прямо сейчас людей начнут хватать и швырять в застенки имперской безопасности. Немногочисленные прохожие, попавшиеся по пути нашего кортежа, жмутся к стенам домов, провожая грохочущие по мостовой кареты настороженными и весьма недружелюбными взглядами (полцарства за нормальный автомобиль!). Да погодите вы так пугаться, рано еще… Но могу обещать, что пройдет еще немного времени – и вы у нас взвоете. Дайте только срок осмотреться и понять, кто есть кто.