Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

У Дарьи Михайловны взгляд на эти вещи похожий, но все же не совсем такой, как у Павла Павловича. Она во время своей прошлой военной карьеры много раз видела врагов России в перекрестье оптического прицела, была ранена и прошла все, что с этим связано. По ее мнению, кровь, пролитая за родину, смывает все грехи, или, по крайней мере, большую их часть, поэтому в военное время смертную казнь стоит заменять штрафными ротами, а в мирные дни я как императрица должна миловать тех, кто уже хотя бы один раз воевал и проливал кровь за отчизну. Исключение из этого правила может быть только одно – измена Родине, карать за которую следует по всей строгости, невзирая на прошлые заслуги. Нет и не может быть таких заслуг, которые бы оправдали предательство государственных интересов. И с этим я тоже согласна.

Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, мы с Дарьей Михайловной все больше и больше становимся добрыми подругами. В истории России уже была такая женская пара на самых верхах, состоявшая из императрицы Екатерины Великой и ее приятельницы Воронцовой-Дашковой. Правда, там было немного другое. Екатерина Воронцова-Дашкова в своем альянсе с Екатериной больше преследовала меркантильные карьерные цели, чем истинно сдружилась с великой императрицей. У нас же с Дарьей Михайловной все совсем не так. Мы действительно испытываем друг к другу истинную симпатию, и я вижу, что в силу своего воспитания моя новая подруга не видит разницы между просто Ольгой и будущей государыней-императрицей Ольгой Александровной. Возможно, это и к лучшему, ведь должен же будет кто-то обдирать нарастающий на мне слой бронзовой патины и позолоты.

К тому же, в отличие от Екатерины Великой – женщины вдовой, а потому вдоволь развлекавшейся с куртизанами – я в самом ближайшем будущем собираюсь замуж, и моя подруга тоже. Ну а поскольку ее будущий муж будет играть в Империи не последнюю роль, то и Дарья Михайловна сможет вполне официально стать моей статс-дамой и одновременно наперсницей. В некоторых случаях поверять свои тайны и просить совета все же удобнее у такой же женщины как я, а не у Павла Павловича, будь он хоть в сто раз умнее, чем Дарья Михайловна. А если кто будет распускать о нас свой грязный язык, то для таких мерзавцев в Санкт-Петербурге есть Петропавловская крепость, а в ней – штаб-квартира СИБ. В подвалах места на всех болтунов хватит. Ну а пока мы делим одно купе на двоих и время незаметно течет в беседах.

Вот и сейчас мы разговариваем. Конечно же, все началось с обсуждения планов на ближайшее будущее. Вот приедем мы в Петербург, и что тогда? У Дарьи Михайловны и Павла Павловича там нет ни кола ни двора, вот я и предложила им поселиться на постоянной основе в том доме на Сергиевской улице[19] 19
  Бывший особняк князей Барятинских, нынешний адрес: улица Чайковского 46–48. На самом деле это был настоящий дворец, имеющий двести человек одной только прислуги, а также гараж на восемь автомобилей, что по тем временам было невиданной роскошью.


[Закрыть], который Ники подарил мне после замужества. Это был мой и только мой дом, и после развода я имела полное право распоряжаться им по своему усмотрению, тем более что Ники, раздосадованный таким поворотом дел, повелел моему бывшему мужу покинуть пределы Российской империи и больше никогда тут не появляться.

Услышав это предложение, Дарья Михайловна даже замахала руками. Мол, нет, нет и еще раз нет. Для нас это слишком роскошно, и вообще, что мы будем делать с таким огромным доминой?

Скромные они, слов нет, привыкли ютиться по комнатушкам. И даже Павел Павлович, хоть у себя там он был немаленьким человеком, вкусы имеет скорее минималистские. В подобном здании он, скорее всего, разместил бы государственное учреждение или научный институт. Использовать подобный дворец для собственного жилья он считает слишком роскошным.

– Дорогая Дарья Михайловна, – с улыбочкой произнесла я, – ваш будущий муж, как канцлер империи, будет являться лицом первого класса табели о рангах, и должен будет проживать в соответствующих его статусу апартаментах, не ниже дворцового уровня. При этом не будет возбраняться, если он совместит приятное с полезным, превратив большую часть своего дворца в присутственное место… Ну а пока я могу просто пригласить друзей погостить в моем доме, даже если сама не буду жить под его крышей.

– Но это же ваш дом, Ольга, – возразила мне Дарья, – брат подарил его вам для того, чтобы вы могли создать собственную семью…

– Нет, Дарья, – отрицательно покачала я головой, – приводить в тот дом Александра Владимировича я не считаю возможным, да и он сам не согласится, потому что гордый. Тем более моим жильем в ближайшее время до конца жизни станут Зимний дворец и Гатчина. К тому же у меня не получилось свить под кровлей того дома уютное семейное гнездышко; надеюсь, что вы, Дарья в этом отношении будете счастливее меня. И торопитесь управиться со свадьбой до того, как Павлу Павловичу придется вступать в должность. Времени с того момента у него не будет даже на то, чтобы прилично выспаться…

И тут меня осенило. Решение было таким простым, а мне оно почему-то не приходила в голову. Шуба или шапка с царского плеча в качестве награды для Павла Павловича – это мелко, но вот царская свадьба будет моему Наставнику в самый раз. Да и Дарье Михайловне должно понравиться. К тому же господина Одинцова потребуется выводить «в свет», и такое мероприятие как свадьба будет тому лучшим поводом.

– Послушайте Дарья, – сказала я, – а почему бы нам не организовать двойную свадьбу? В любом случае, еще до того, как Ники оставит мне трон, я уже должна быть в законном браке, и вам тоже лучше пожениться до этого знаменательного момента. Только вот медового месяца, скорее всего, не будет: как говорит мой Александр Владимирович, в бой нам придется кидаться прямо с марша.

– Ничего страшного, Ольга, – кивнула Дарья Михайловна, – нам не привыкать идти после марша прямо в бой. На самом деле я вам очень благодарна за это предложение, ибо мой Павел Павлович относится к этой идее весьма прохладно. То он говорит, что боится умереть слишком рано и оставить меня вдовой, то у него на такие мелочи просто нет времени. Вот и живем во грехе все четыре месяца, пока мы здесь, в вашем мире…

– А до этого? – с естественным женским любопытством спросила я.

– Нет, – отрицательно покачала головой Дарья Михайловна, – я любила Павла Павловича, можно сказать, всегда, а он видел во мне только надежного сотрудника и верного боевого товарища. Если бы ТАМ мы расстались, он бы ушел к вам, а я осталась – я бы, наверное, сразу умерла, потому что мне больше незачем было бы жить, но Бог захотел сделать так, чтобы и я и он попали к вам и смогли начать все с чистого листа. Ведь ТАМ я даже не рассчитывала не то что на свадьбу, но даже на простую человеческую взаимность. Спецпредставитель президента – это рыцарь без страха и упрека, человек, лишенный обычных человеческих слабостей, герой, сердце которого надежно прикрыто бронежилетом. Ведь там по миру ходит много всякой погани, всегда готовой шантажировать свою жертву жизнями дорогих для него людей. Да и здесь. Помнишь, как совсем недавно англичане собирались захватить вас с Михаилом в плен и под угрозой вашим жизням требовать от императора Николая изменения политики Российской империи?

– Помню, – подтвердила я, – и никогда им этого не забуду. Эти мерзавцы собирались убить всех, кого бы посчитали мелкими сошками, а вас с Павлом Павловичем подвергнуть жестоким пыткам только для того, чтобы узнать некие «тайны». Теперь пусть они пеняют только на себя, ибо как аукнется, так и откликнется, а посеявший ветер обязательно пожнет бурю.

– Да, Ольга, – кивнула в ответ Дарья Михайловна, – только тут это была, так сказать, проба пера, а там, у нас, подобное безобразие вошло в норму вещей. Понятия о гуманизме, совести и чести в политике англосаксами надежно забыты, вместо них господствует голая целесообразность и беспринципность. Если им не за что зацепиться, то в ход идут грязные и кровавые провокации. Вот если самих британцев или американцев прихватывали на паленом – тогда поднимался хай до небес по поводу того, какие мы, русские, жестокие, нецивилизованные и негуманные. Причем больше будут кричать не сами янки и британцы, а их прикормленные либеральные общечеловеки. У вас тут, кстати, тоже такие имеются, и даже в большем количестве, чем это полезно для здоровья.

– Не беспокойтесь, Дарья, – ответила я, – этим вопросом мы тоже займемся. А сейчас давайте вернемся к нашим баранам. Так, значит, вы согласны на двойную свадьбу? Конечно, я понимаю, что, кроме вас, право голоса есть еще и у Павла Павловича, но с ним я поговорю отдельно. Если вы не будете против, то, думаю, он тоже согласится.

– Конечно же, я согласна, – сказала мне Дарья, – и буду очень-очень рада, что мы сделаем это вместе…

В это время наш поезд, не останавливаясь, проследовал через станцию Маньчжурия; вот за окном мелькнул пограничный столб с двуглавым орлом, и с этого момента чужая (пусть и арендованная) земля осталась позади и мы въехали на территорию Российской империи. Казалось оттого, что мы пересекли некую невидимую черту, небо над нами стало голубе, солнце ярче (хотя куда уже больше), а пожухлая от летней жары трава приобрела оттенок свежей зелени. И настроение у меня от этого стало соответствующим, праздничным и приподнятым.

– Знаешь, Дарья, – радостно воскликнула я, – я тоже очень рада – тому, что ты рада. Мы же все-таки с тобой подруги, причем настоящие, а не такие, которые объединились против третьей соперницы. Благодаря тебе я впервые почувствовала себя красивой женщиной, а то ведь раньше все считали меня ужасной уродиной и говорили, что единственное, что во мне есть красивого – это глаза. Теперь я нравлюсь моему Александру Владимировичу, а самое главное – нравлюсь себе. А еще ты даешь мне советы. Пусть не такие, как Павел Павлович, но тоже очень важные и нужные. Большое тебе за это спасибо, Дарья, и я хочу, чтобы у тебя действительно все было хорошо.

– Спасибо на добром слове, Ольга, – искренне ответила мне Дарья Михайловна, потом чуть помялась и добавила: – Но вот ведь какое дело – я хотела бы обсудить с тобой еще один вопрос, который считаю для себя первоочередным.

– Я тебя слушаю, Дарья, – сказала я, – и с радостью поговорю на любую интересующую тебя тему.

Дарья Михайловна на некоторое время сделала паузу, будто собираясь с мыслями, а потом заговорила официальным высоким штилем, медленно и весомо:

– Ваше Императорское Высочество, я хочу поговорить с вами о нас, о женщинах, точнее, о положении женщин в Российское империи, которое только едва лучше того, какое те имеют в магометанских странах, где они пока еще являются рабынями, принадлежащими отцу или мужу. В России, разумеется, такого нет, но все равно права женщин значительно отличаются от прав мужчин того же возраста или сословия. Во-первых – женщина практически лишена права на получение высшего образование. Бестужевские курсы не в счет, потому что это единственное подобное заведение на всю Россию, к тому же неполноценное, без права сдачи экзаменов[20] 20
  В нашей истории такое право, приравнявшее Бестужевские курсы к университету, было даровано им только в 1910 году.


[Закрыть], а значит, вместо нормального диплома выдающее филькину грамоту о «прослушивании курсов». Во-вторых – если даже российская женщина получила высшее образование за границей и имеет полноценный университетский диплом, она не имеет права трудоустроиться в соответствии с полученной специальностью, а значит, хочешь не хочешь, уделом работающих женщин остается низкооплачиваемый неквалифицированный труд. В-третьих – даже в случае с этим низкооплачиваемым трудом работающей женщине платят едва ли половину того, что зарабатывают ее коллеги мужского пола. Огромнейшая выгода для так называемых предпринимателей иметь за воротами своих фабрик огромную армию работниц, готовых трудиться по шестнадцать часов в день за сущие гроши. Если вы, Ольга, не сможете исправить эти три больших изъяна в российской действительности, Россия никогда не преодолеет отставание от развитых стран, ибо мы, женщины, это половина российского народа.

Ну что тут можно сказать? Права Дарья Михайловна по всем статьям. Ведь мы, женщины ничуть не глупее мужчин, и при этом превосходим их в терпении и внимании. А сила, которой у них больше – еще не самое главное, ведь недаром же говорят: «сила есть – ума не надо». Что касается заданных ею вопросов по существу, то проще всего решить вопрос женского высшего образования. Для этого достаточно разрешить «бестужевкам» сдавать экзамены за университетский курс, а в обычных «мужских» университетах открывать женские группы. А дальше все сделает так называемая «прогрессивная» профессура – в деле развития высшего женского образования ее еще придется придерживать, а не пришпоривать. Пока этого хватит, а дальше будет видно. Сейчас, когда в России неграмотны восемьдесят процентов женщин и шестьдесят процентов мужчин, нужно сначала решить эту задачу, и только потом двигаться дальше. Но без женского высшего образования тут все-таки не обойтись, потому что по опыту будущего мне уже известно, что лучшие школьные учителя – это женщины.

Правда, при этом мне предстоит выдержать небольшую войну с господином Победоносцевым и прочими сторонниками «подмораживания»[21] 21
  «Подмораживание» – реакционная политика, сводящаяся к простой консервации существующих порядков, без всякой возможности развития, а иногда и контрреформы, возвращающие страну в исходное, дореформенное состояние вне зависимости от практической рациональности такого шага.


[Закрыть] России, но это уж я как-нибудь переживу. Дедушка старенький и все равно скоро помрет, а кроме этого, должен же он понимать, что бесконечно подмораживать Россию не получится, и рано или поздно все замороженное расплывется противной липкой грязью. Победоносцеву хорошо – он помрет раньше и не увидит, как все тонет в липкой трясине тотального неверия, а я-то знаю, что правильная государственная политика в этом плане, как между Сциллой и Харибдой, должна проскочить между консерватизмом, сохраняющим устои общества, и реформами, обеспечивающими возможность его развития.

Но дать женщинам высшее образование это только полдела. Гораздо сложнее сделать так, чтобы эти образованные женщины были востребованы в учреждениях и ведомствах. Начальники, от которых зависит, кого принимать на службу – все больше люди старшего возраста, консервативно настроенные и не желающие никаких перемен, а потому при прочих равных (или даже не равных) будут отдавать предпочтение соискателям мужского пола. А то женщины существа ненадежные – выходят замуж, беременеют и так далее. Одним словом, сегодня работник есть, а завтра нет. Исправить ситуацию быстро тут невозможно, разве что вводить квоту – например, на женщин-делопроизводительниц или женщин-адвокатов, но это путь в никуда. Позитивная дискриминация – это та же дискриминация, вне зависимости от уровня позитивности. Единственный способ при создании всеобщего образования и всеобщего медицинского обеспечения – создать такой дефицит учителей, фельдшеров и врачей, чтобы на вакантные должности брали всех подряд, невзирая на пол и возраст. А ведь так оно и выйдет, разве что этот процесс придется дополнительно регулировать: открывать, например, учительские и фельдшерские курсы, которые будут готовить из вчерашних гимназисток недостающие кадры, которые уже потом, заочно, можно будет доучивать до высшего образования.

Но самая тяжелая задача – это добиться для женщин хотя бы примерно равной оплаты за труд по сравнению с мужчинами. Тут мало будет одного моего повеления, потребуется каждодневный мелочный контроль за положение дел, и в первую очередь со стороны министерства труда. А оно, это министерство, укомплектовано сейчас таким рабочим персоналом, что его инспекторы прямо у себя под носом не замечают тяжелейших нарушений закона, лишь бы им заносили небольшую мзду. Как они при таких условиях будут защищать права работающих женщин, я совершенно не представляю. Скорее всего, никак. Единственным выходом будет переукомплектование министерства труда теми людьми, которые будут «гореть» на своей работе. А это всякого рода «друзья рабочего класса» – они будут выискивать тех, кто творит несправедливость в охране труда, и выводить их на чистую воду. А это значит, что на эту службу придется привлекать вчерашних революционеров и борцов за справедливость. Пусть делают то же самое, но на благо государства. Впрочем, это тяжелый, долгий и нудный путь, который, впрочем, мы неизбежно должны пройти, потому что, как Дарья сказала, иначе никак. Если мы в ближайшие десять-пятнадцать лет не догоним Европу по всем основным показателям, нас просто сожрут в очередной мировой войне. Похоже, что именно мне придется принимать у Ники страну, где две трети населения живут натуральным хозяйством, жгут лучину и пашут сохой, чтобы лет через пятьдесят сдать своему внуку-правнуку одну из двух мировых сверхдержав. Я в это верю – и буду делать все, чтобы так оно и случилось.

* * *

17 июля 1904 года, 14:20. Берингов пролив, Борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс», положение надводное, крейсерский ход 12 узлов.

Писатель и журналист, Джон Гриффит Чейни, он же Джек Лондон.

Подводный корабль русских из будущего форсирует Берингов пролив в надводном положении. Сразу после всплытия командир корабля мистер Степанов предложил мне подняться наверх, на рубку. А тут красота – небо высокое, бледное до прозрачности, только кое-где изляпанное легкими перистыми облаками, температура воздуха для этих мест самая летняя, где-то пятьдесят пять градусов по Фаренгейту (плюс четырнадцать по Цельсию). Вода на удивление лазурно-голубая, а не серо-стального цвета, как это бывает в северных морях, когда погода портится. По левому борту у нас лежит зеленая, с проплешинами снега в распадках, тундра Чукотки, по правому борту – такая же тундра Аляски; прямо по курсу – идущий мателотом подводный корабль «Иркутск», а за ним маячит его Полярное Величество Северный Ледовитый океан. Первая часть маршрута позади, впереди две тысячи миль под арктическими льдами, которые в настоящий момент маячат впереди.

Я уже четыре месяца наблюдаю за этими русскими из будущего, вижу, как они живут, воюют, а также делают другие дела. Кроме того, я стараюсь понять, что они ценят как истинно важное, а что отбрасывают в сторону, как не имеющее большого значения. Получилось, что ценят они такие человеческие качества, как честность, совесть и ум, а за ненадобностью отбрасывают деньги. Нет, они не из тех сумасшедших, которые отрицают деньги вообще и хотят снова ввергнуть мир в эпоху натурального обмена. Совсем нет. Они их ценят только как мерило произведенного труда, но, например, никогда не будут рисковать за них жизнью. Зачем? Ведь для этого есть более серьезные поводы, чем шуршащие бумажки с портретами мертвых президентов. Например, защита своей страны от напавшего на нее врага.

Моим читателям, наверное, трудно будет это понять, потому что на Америку за всю историю ее существования никто не нападал. Это мы сами, когда нашим плантаторам была нужна земля, начинали войны с индейцами, без всякого успеха пытались отобрать у англичан Канаду и вдвое уменьшили территорию Мексики. Даже там, на далекой английской прародине, попытки вторжений на острова носили единичный характер. Успешно на британской земле высаживались римляне, англы и саксы, а также покончивший с их владычеством Вильгельм Завоеватель – его высадка была последней и произошла тысячу лет назад, и с тех пор все закончилось. Отразив вторжение Великой армады, наши английские предки сами стали агрессорами, захватив по всему миру огромное количество земель.

А русские, наоборот, всю свою историю, которая вдесятеро длиннее американской, были вынуждены отбиваться от наседающих со всех сторон жестоких врагов, по сравнению с которыми самые дикие индейцы кажутся добрыми христианами. Их история начинается во мгле веков, примерно тогда же, когда семь англосаксонских королевств отбивались от натиска норманнов. Тысяча лет жестоких войн, когда каждый следующий враг оказывался хуже предыдущего, создала совершенно особенный русский национальный характер. Способ расширения государства у русских тоже не такой, как у других стран. Сначала следует нашествие, а потом русские начинают с напавшими долгую и изнурительную войну, которая может продолжаться несколько сотен лет, но непременно заканчивается полным разгромом врага и включением его территории с состав великой российской державы.

Русские терпеливы и умны. Кусочек за кусочком они будут отбирать у врага его территории – до тех пор, пока тот не ослабеет и сам не падет к их ногам. Так было с блистательной Польшей, некогда соперничавшей с Московским царством за контроль над просторами Восточной Европы. Польши больше нет, она расчленена между Россией, Австро-Венгрией и Пруссией, ныне Германией. Так было со Швецией, которая потеряла все свои земли на восточном берегу Балтийского моря и сохранилась как государство только ценой отказа от активной политики. На пути к подобному исходу находится и Турция, некогда самый страшный враг русской державы. Расчленить это государство и поглотить его территорию русские могут уже во время следующей войны, если только за несчастного Больного человека Европы не вступится коалиция сильных европейских держав. Теперь на русских рискнул напасть молодой азиатский хищник, видимо, посчитавший, что может безнаказанно вырвать пару кусков мяса из боков огрузневшего монстра. Итог закономерен. Японский флот на дне, армия разгромлена, а правители подписывают унизительный для них Цусимский договор. У русских на этот счет есть даже особая поговорка «пошел по шерсть, а вернулся стриженным».

По обрывкам разговоров и той скудной, тщательно отмеренной информации, которую мне сообщают официально, я понимаю, что японцам еще повезло. После попытки нападения британской эскадры на острова Эллиота русские торопятся развернуться лицом к европейским делам, и поэтому не стали высаживать на Японских островах десанты и требовать капитуляции от Японского императора на пепелище его сгоревшей столицы. А ведь они могли бы – будь у них лишний год, чтобы закончить войну подобным образом. Я спрашивал у мистера Одинцова, почему японцы не заупрямились и не вынудили русских завершить войну подобным образом, и он ответил, что не в обычаях японцев вести войну со стихийными бедствиями неодолимой силы, вроде тайфунов, землетрясений, цунами и извержений вулканов. Бороться с такими напастями бесполезно, считают они, их надо просто избегать, а если это невозможно, то постараться переждать. Вмешательство русских из будущего они восприняли как раз как такое стихийное бедствие, которое невозможно победить. То есть сначала, пока у них еще было чем воевать, они пытались оказывать сопротивление, а потом, когда возможности воевать оказались исчерпаны, согласились на первое же разумное мирное предложение русских.

И вот теперь, стоя на палубе русского подводного корабля, я задаю сам себе вопрос – какая держава следующей рискнет испытать на себе и русское терпение, и русскую ярость, которая проявляется в тот момент, когда терпение заканчивается? Естественным врагом русских являются англичане, но они после уничтожения их эскадры у островов Эллиота пока притихли, а все остальные находятся в раздумьях. Я задавал этот вопрос мистеру Одинцову, и он ответил буквально следующее:

«Понимаешь, Джек, мир сейчас подошел к такому состоянию, когда ничейных территорий на планете Земля не осталось. Все земли, которые хоть чего-нибудь стоят, поделены между ведущими мировыми игроками и теми, кто был таковыми в прошлом. Теперь для того, чтобы увеличить норму прибыли, европейским капиталистам нужны новые источники дешевого сырья и новые рынки сбыта. Но свободных земель, как я уже говорил, в мире не осталось. В двадцатом веке новые территории уже нельзя просто застолбить, как это делалось в прежние века; теперь за них требуется воевать с другими такими же европейскими державами.

Первой на этот путь встала именно ваша страна, под шумок с легкостью разгромившая Испанию и захватившая контроль над Кубой и Филиппинами. Быстро развивающейся американской промышленности требовалось дешевое колониальное сырье, и она его получила. При этом у ваших правителей не возникло даже мысли о том, чтобы высаживать десант в Испании и захватывать Мадрид. Зачем такие сложности, если цель войны уже достигнута и от поверженной жертвы можно даже не ждать попытки реванша. Мозги европейских стратегов устроены совершенно по-другому. С тех пор как распалась империя Карла Великого, европейские страны ощущают себя крысами, запертыми внутри канатного ящика, и ведут себя соответственно. Девяносто процентов всех войн эти страны вели между собой, и исключения только подтверждали правила. Зачем где-то на другом краю земли воевать за колонии, когда можно сокрушить находящуюся поблизости европейскую державу и получить ее колонии в виде контрибуции при заключении мирного договора? Поэтому следующая война будет общеевропейской, и на кону будет стоять не больше и не меньше как мировое господство. Последний раз подобную попытку захватить гегемонию в Европе совершал Наполеон, и кончилась она для него и для Франции весьма печально… Сейчас, когда память о тех событиях уже подвыветрилась, европейские страны присматриваются друг к другу и определяют, кого назначить наиболее удобной жертвой, а кого самой вероятной угрозой… Во второй номинации сейчас, безусловно, лидирует Германия, являющаяся естественным врагом Франции и Британии, а что касается жертвы, за счет которой будет осуществлен новый виток капиталистического развития… – Немного помолчав, мистер Одинцов добавил: – В любом случае, после победы над Японией Россия из категории возможных жертв уже вышла, к тому же нам не нужны чужие колонии, и таскать каштаны из огня для любой из европейских стран мы тоже не собираемся. Союз с Францией будет расторгнут. Нам не нужны такие союзники, которые бросают нас в самый трудный момент. Пусть французы, немцы, британцы, австрийцы, итальянцы и прочие воюют между собой, если им так нравится, а мы останемся нейтральными и будем стоять над схваткой, которая нам совсем неинтересна. Но пусть поберегутся те, кто примет наше миролюбие за мнимую слабость. Те, кто совершат такую ошибку, жестоко об этом пожалеют. Можете так об этом и написать – в будущем Россия намерена соблюдать строжайший вооруженный нейтралитет, но любая страна, которая попробует затронуть ее интересы, жестоко об этом пожалеет…»

Вот я и подумал, что если кто и способен принять миролюбие за слабость, так это наши американские правящие круги, которые уже не раз сами развязывали войны со странами, не сделавшими им ничего плохого. Случиться это может в тот момент, когда жадность наших банкиров станет больше осторожности наших политиков и военных. Да и с чего им быть осторожными, ведь последнее поражение от англичан наши войска потерпели как раз в то время, когда в Европе гремели наполеоновские войны? В случае если жертвой нападения будет избрана Россия – Боже, спаси нашу Америку, ибо больше никто спасти ее окажется не в состоянии.