Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Последней к импровизированному столу совета подошла Марина Витальевна. Выглядела она ужасно. Только что ей пришлось заниматься страшным делом: решать, за жизнь каких раненых легионеров еще стоит побороться, а кого лучше отпустить с иной мир без лишних мучений. Прикомандированный к отряду младший врач VII легиона Ефимий как привязанный таскался за суровой матроной чужаков, и если она опускала большой палец вниз, вскрывал раненому своим ланцетом сонную артерию. В любом случае ни один из приговоренных к эвтаназии не прожил бы в местных условиях и трех дней. Был бы здоров отец Бонифаций – он непременно читал бы при этом заупокойные молитвы, несмотря на то, что упокаиваемые являлись закоренелыми язычниками; но его собственная жизнь стояла сейчас под вопросом, так что умирающим приходилось обходиться без последнего утешения.

Если же большой палец Марины Витальевны был поднят вверх, то Ефимий помогал лекарю Ли и его сыну Лейсу раздеть и перевязать раненого, а двое специально прикомандированных Гаем Юнием Брутом пленных на носилках относили его в сторону – туда, где позже пленные легионеры построят для себя лагерь военнопленных, включая и импровизированный госпиталь. Всего после сортировки набралось около двухсот раненых, имеющих шанс на выздоровление. Итак, в ходе попытки нападения погибли или было смертельно ранены около половины нападавших. И вот теперь примерно сотня пленных, сменяя друг друга, рыла для них большую братскую могилу. Единственной персоной, чья голова, отделенная от тела, украсила собой пилум, а раздетая догола тушка отправилась в Гаронну, был Секст Лукреций Карр – бывший военный трибун, патриций и сын сенатора. Но по нему не скорбели ни победители, ни побежденные.

При этом пленные (не только раненые и санитары, но и вообще все) выглядели необычайно тихими и послушными. Гай Юний Брут, единственный из римлян, кто сохранил свою тунику, даже передвигаясь на носилках, выглядел вполне дееспособным командиром. Более того, посмеиваясь, он через Виктора де Леграна передал Андрею Викторовичу, что никогда не предполагал, что его, будто какого-то сенатора, будут повсюду таскать на руках четверо здоровенных бугаев. Старший центурион уже успел собрать вокруг себя тех пленных, что оставались на ногах, и провести с ними политинформацию. Полное гражданство по завершению относительно короткого периода искупления было как раз той морковкой, за которой мулы Мария, как еще называли легионеров, были согласны бежать хоть на край света. Дорога в Рим закрыта, говорил им старший центурион, но мы можем стать частью нового Рима, который прямо сейчас образуется на этих холмах. Тут нет ни заносчивых патрициев, ни жадных сенаторов, и если мы выдержим испытания очищения, то станем в этом народе равными из равных.

Кстати, когда Виктор де Легран, наконец, полностью представил ему военного вождя племени Огня, то Гай Юний Брут долго чесал в затылке, ибо вполне обыкновенные для нас слова: «Андрей Викторович Орлов» на латынь переводились как «мужественный и победоносный носитель аквилы (знамени легиона в виде раскинувшего крылья орла)». Вот и задумайся, кого тебе судьба подкинула в качестве нового командира. В легионах центурион трапезитов (древнеримского спецназа) на равных разговаривал с легатами, признавая над собой только власть консулов и проконсулов. Теперь старшему центуриону стал понятна тактика, которой их встретили и отоварили, отражая попытку нападения. Волк, прикинувшийся овечкой – это как раз штучки в стиле трапезитов. На поле боя новый командир, пожалуй, мог бы передумать и самого Цезаря.

И вот все приглашенные в сборе. На лице леди Гвендаллион написана непробиваемая величавость (еще давным-давно, только попав в эту волшебную страну, она дала себе слово ничему не удивляться и все воспринимать как должное). Она и неандерталок-то заметила не сразу, тем более что те были скромны и никогда не лезли в первые ряды. Зато на лице Виллема-воина после сражения застыло неизбывное удивление. Прямо на его глазах в течение ста ударов сердца потерпел полный разгром тысячный отряд латной пехоты, причем одна половина его была уничтожена, а вторая попала в плен. На мгновение он представил орду диких саксов, высаживающихся со своих ладей, и как по ним в упор бьют пулеметы, устилая песок холодных пляжей Корнуолла мертвыми телами диких налетчиков. Проведя тут почти два месяца, он уже знал, что однажды саксонский прилив окончательно затопит Британию и гордые бритты неизбежно растворятся в своих завоевателях. Но при этом и ему тоже хотелось своего чуда, но, к его сожалению, это было невозможно. И даже более того – даже здесь клану Рохан так же неизбежно предстояло раствориться в новом народе, создаваемом присутствующими здесь великими лордами. С одной стороны, думнонии исчезали, а с другой стороны, в составе нового народа обеспечивали себе жизнь вечную… Однако сейчас речь должна была пойти совсем о другом.

Итак, как только Марина Витальевна присоединилась к честной кампании, Андрей Викторович обвел присутствующих суровым взглядом и сказал:

– По сведениям, полученным от пленных, в укрепленном лагере, который римляне называют новой Бурдигалой, находятся полсотни легионеров, обоз с казной, отбитый у одного из племен того времени, а также работорговец, десяток подчиненных ему надсмотрщиков и около трех сотен обращенных в рабство аквитанов-басков. Если нам удастся их освободить и привлечь на свою сторону, то, с учетом уже имеющихся у нас сил, они составят противовес римлянам.

– Единственный вопрос, – хмыкнул Антон Игоревич, – чем мы будем эту орду кормить, во что одевать и куда селить? Ведь по самым скромным прикидкам, насколько я понимаю, вместе это будет без малого восемьсот человек…

– Справимся, – сказал Сергей Петрович, – тем более что рабочих рук, причем мужских рук, не боящихся никакой работы, у нас будет хоть отбавляй. Легионерам на первый год построим казарму-времянку, для аквитанов тоже что-нибудь придумаем. С большим энтузиазмом навалимся на путину, а уходя зимой в тундростепи, устроим еще большую охоту, чем в прошлом году. Одним словом, будет тяжело, но мы не умрем; а все остальное от лукавого.

– Петрович, – строго сказала Марина Витальевна, – верни бедным римлянам их туники. Побаловался – и хватит. А то ходят, трясут перед девушками своими причиндалами. Кому-то, может, нравится, а мне не очень. Их лучше отдать нашим волчицам в стирку, а потом высушить – прожарить в деревосушилке, освободив от присутствия насекомых. Да и самих пленных не мешало бы остричь наголо во всех местах и тщательно вымыть с мылом. Нам только вшей и блох от них подхватить не хватало…

– Хорошо, – сказал Сергей Петрович, – сделаем. Вот вернемся из похода на Бурдигалу и все организуем. Тут вот ведь какое дело. Виктора де Леграна мы у вас забираем. И Гуга тоже. Виктор нам с Андреем может понадобиться для того, чтобы при случае вести переговоры, да и Гуг тоже может пригодиться. Парень, как та птица Говорун – умен и сообразителен, и новые знания, которые мы помещаем в его голову, отнюдь не умаляют его таланта.

– Гуг необходим мне, – сказал Андрей Викторович, – с ним в паре я при необходимости смогу провернуть некоторые приемы из времен моей бурной молодости. Этому мальчику еще расти и расти…

Главный охотник посмотрел на часы и добавил:

– Выступление через полчаса, форма одежды походная. Остальным заниматься своими делами согласно распорядка и текущих задач. А теперь расходимся и начинаем готовиться к походу.

Тот же день. На закате. Окрестности римского укрепленного лагеря «Новая Бурдигала».

Сергей Петрович Грубин – духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Выступили мы, когда солнце еще довольно высоко стояло над горизонтом. Первым в колонне, управляемый мной, ехал УАЗ, на капоте которого на своей треноге был установлен пулемет Браунинга. Точнее, там, в походном положении, прикрученная к капоту болтовыми струбцинами, красовалась только тренога, а сам пулемет на ложе из мягких шкур ехал в кузове, но установить его на место было минутным делом. Пулеметчиком при мне был Ролан Базен. Хороший парень и надежный боец. В засадном полку Гуга ему пострелять почти не пришлось, очередь поверх голов была не в счет, но теперь он – второй номер в моем расчете, и первый, если я сам за рулем.

Еще с нами была насаженная на копье голова Секста Лукреция. Своего рода верительная грамота, чтобы при переговорах гарнизон военного лагеря сразу понял, что мы более чем серьезны и что их легион потерпел полное поражение.

Также в кузове УАЗа находилось все необходимое в походе снаряжение и дополнительное оружие, чтобы наши волчицы и полуафриканки могли бежать вместе с Андреем за машиной налегке, только с «американками» на плече и первым боекомплектом в импровизированных «лифчиках»-патронташах. «Волчий скок» – сто метров быстрым шагом, сто бегом, потом снова сто метров быстрым шагом. Местность пересеченная, дорога ровная только условно, так что двигаться приходится на первой пониженной передаче, а иначе не миновать неприятностей в стиле американского родео. До определенной степени нам помогало то, что прежде по этому пути уже протопала тысяча легионеров, оставившая за собой «дорогу» почти десятиметровой ширины, которая при всем желании не давала нам сбиться с пути. Но все равно этой полосе утоптанной травы было далеко даже до обычного проселка, насмерть выбитого на местности колесами повозок, копытами лошадей и ногами путников.

Единственный, кто не ехал на машине и не топал пешком, был Виктор Легран. Он скакал рядом с машиной на том самом рыцарском жеребце, которого нам «подарили» на день летнего солнцестояния. Этот жеребец, получивший имя Роберт, быстро придя в себя после перемещения между временами, уже успел «познакомиться» со всеми нашими кобылами, оставив в чреве каждой из них по подарку, который через девять-десять месяцев станет маленьким жеребенком. Так уж вышло, что Роберт в нашем табуне не просто первый, но и единственный половозрелый жеребец. Ну да ладно, сейчас речь не о нем, а о Викторе, который одновременно у нас и переводчик, и главный конезаводчик, а также перспективный офицер войск нашей самообороны.

На самом деле этот юноша очень амбициозен, и в то же время понимает, что первые роли ему не потянуть. Предел его мечтаний – это должность графа, то есть одного из ближайших помощников будущего верховного вождя. А такового среди нашего молодого поколения пока не просматривается, и это откровенно тревожит. Никто из нас не бессмертен: и я, и Андрей со временем отойдем в мир иной, – и кто же тогда примет бразды правления? Гуг даже не рассматривается: он хоть и очень умен, но все же не впитал в себя цивилизацию с молоком матери, Валера – чистый исполнитель, Серега-младший – тоже, но только с уклоном в военно-охотничью тематику. Виктора Леграна я уже поминал, и даже мальчишки-французы, включая лучших из них, Оливье и Ролана, скорее предпочтут подчиняться, чем командовать, а уж задача определить изменения в политике для них и вовсе темный лес.

Единственная надежда – на Антошу: он за этот год сильно окреп и поумнел, и руководит своей рыбацкой бригадой с ухватками опытного начальника. Сначала я думал, что при появлении в нашем племени Марвина-рыбака начнутся проблемы с подчинением и конфликты, но нет. Тот принял главенство Антоши как само собой разумеющееся, – возможно, из-за того, что тот выглядел в его глазах как сын лорда, а возможно, потому что Марвин-рыбак все же спец по морской рыбе и в условиях рыболовства в крупной реке уступает в мастерстве нашему молодому специалисту. Но, несмотря на все это, Антоше только двенадцать лет, и чтобы он мог вырасти и возмужать, мы должны продержаться еще пятнадцать или двадцать лет. А тут пошли такие скачки, что и не знаешь, как дело повернется уже завтра и кого нам «подарят» в следующий раз. Ну да ладно, я верю и в свои силы, и в добрые намерения того, кто насылает на нас испытания, и надеюсь, что он не взвалит на нас груз не по силам. А то, что не в состоянии нас убить, обязательно сделает нас сильнее, и от испытания к испытанию мы будем только набирать свою мощь. Но это что-то я отвлекся – бывает в монотонной дороге. Глаза смотрят вперед, руки сами крутят баранку, а мысли думают о чем-то о своем.

Дорога, с одним получасовым привалом, заняла у нас примерно четыре часа, и прибыли мы в окрестности вражеского укрепления еще засветло, когда огромное багровое солнце клонилось к горизонту. Насколько я понимаю, легионеры к нам шагали вдвое дольше и с двумя привалами, – но это уже их проблемы, что они все свое были вынуждены тащить на себе. Потому их и зовут мулами Мария. Ну да ладно…

Остановившись за небольшим леском, чтобы не смущать будущих клиентов, мы встали на привал и выслали Гуга вместе с его взводом в разведку. Девки там в основном совсем молоденькие, урожденные волчицы: по лесу ходят так, что даже веточка не хрустнет. А уж в полной маскировке, в черно-зеленом гриме и камуфляже они и вовсе как тени. У нас с Андреем была надежда застать часть гарнизона за стенами: например, за сбором хвороста и за охотой, но этот замысел так и остался нереализованным, поскольку гарнизон укрепленного лагеря сидел за запертыми воротами и не отсвечивал. Как только Гуг доложил, что противника поблизости не наблюдается, то мы, два вождя, и сами двинулись на рекогносцировку, прояснить обстановку на месте предстоящей операции.

Кстати, сам укрепленный лагерь располагался отнюдь не на холме, где, с небольшого поселения, когда-то началась Бордо-Бурдигала, а у его подножия. Холм порос лесом, и его вырубка могла потребовать изрядного количества времени. Вот если бы римляне устраивались на зиму, со всеми вытекающими из того последствиями, они бы очистили холм и возвели на нем настоящий укрепленный лагерь. А пока, честно говоря, внешний вид римской фортеции не впечатлял. Хотя, если подумать – что можно было сделать за одни сутки, прежде чем Секст Лукреций погнал свое войско к нам на убой? Правильно: что успели, то и сделали. На глаз римский военный лагерь походил на футбольное поле, окопанное по периметру дренажной канавой метровой глубины и окруженное таким же метровым валом, поверх которого шел даже не частокол, как мы его понимаем в древнерусском стиле, а какой-то реденький плетень на колышках толщиной в человеческую руку. Интересно – если набросить на этот плетень крюк на буксировочном тросе и дернуть УАЗом, эта плетенка рассыплется на отдельные палки или ее вырвет из пока еще рыхлого грунта целиком?

Но такие действия тоже можно было считать экстремизмом, потому что подгонять УАЗ ближе, чем на тридцать метров, совершенно не рекомендовалось, ибо можно запросто схлопотать пилум и отойти в лучший мир, что несколько преждевременно. Хотя на самом деле такого и не требовалось. Достаточно было немного пошуметь – в этом случае римские легионеры сами вылезут на вал, чтобы отразить приступ, и там их разом можно будет скосить из пулемета.

– Погоди, Петрович, – сказал Андрей, когда я высказал ему эту идею, – этого Марка Германика Гай Юний охарактеризовал как умного засранца без всяких зачатков совести. Не исключено, что вместе с легионерами он выставит на вал заложников, то есть рабов, и даже более того, это окажутся не взрослые мужчины, а женщины и дети. Сможешь ты стрелять в них из пулемета или отдать такой приказ Ролану?

В ответ я только отрицательно покачал головой. Стрелять по женщинам и детям, которых используют в качестве живого щита, я бы не смог, и тем более не смог бы стрелять в них из пулемета, который не разбирает правых и виноватых.

– Тогда, – сказал Андрей, – сделаем так. Часа через два после наступления темноты мы с тобой разыграем следующую мизансцену. Ты со всей торжественностью подъедешь со стороны главного входа, продемонстрируешь голову этого придурка Секста Лукреция, и пусть Виктор потребует от этого Германика сдаваться на милость победителя. Побольше шума, помпы и пыли в глаза. Главное – шума. Гуди в клаксон, стреляй в воздух, стучи в барабаны и так далее, а вместо пыли хорошо подойдет свет фар прямо в глаза. Пусть только попробует не подчиниться. А мы с Гугом и его головорезками тем временем обойдем этот балаган по большому кругу и попробуем пробраться в него, так сказать, огородами, со стороны южных ворот. Если ты хорошо сделаешь свое дело, то там будет один или два часовых, и те оглохнут от производимой тобой какфонии, что очень важно, а остальные сбегутся смотреть на твое представление… А уж после того как мы окажемся внутри, господа легионеры и узнают, что такое спецназ на тропе войны.

Тот же день. Поздний вечер. Большой Дом, комната на первом этаже рядом с медицинским кабинетом, в которой лежит раненый отец Бонифаций.

Люси д`Аркур – медсестра и замужняя женщина

Вот и закончился этот длинный, наполненный событиями, день, и первобытная ночь воцарилась над юной землей. Наверное, сейчас около девяти часов вечера – за время своей жизни здесь я научилась с точностью до пяти минут чувствовать время. За пределами нашего поселения – непроглядная тьма, полная неведомых тайн и смутных угроз. Тьма эта – абсолютная, густая и величественная; в этом мире ее еще не научились разгонять достаточно эффективными способами, а потому испытывают перед ней мистический трепет и наделяют злыми свойствами. Считается, что во тьме бродят недобрые духи, которые могут завладеть душой человека… Ночью не стоит опасаться нападения себе подобных, ведь все действия люди совершают только при свете дня. Но тьмы боятся все. И даже в нас, детях двадцатого века, живет это иррациональное чувство, которое никогда не удается заглушить до конца…

Тускло горит синяя дежурная лампа, – этакое подобие ночника, – бросая на стены неверные тени. Электричество дает электрогенератор, подсоединенный к автомобильному мотору, работающему на древесном газе. Отсюда его не слышно, но я знаю, что он есть. Это последний привет нам из двадцать первого века, потому что русские вожди, собираясь в далекое прошлое, решили устроиться тут со всем комфортом. Благодаря этому еще некоторое время мы будем иметь возможность пользоваться плодами цивилизации, а не жечь жировые лампы. Сейчас я на медицинском дежурстве – мадам Марин попросила меня проследить за состоянием здоровья кельтского священника, которого сегодня тяжело ранили римские легионеры. Отец Бонифаций бледен и хрипло дышит. Несмотря на то, что при его лечении было сделано исключение из правил и, как при лечении одного из нас, были применены антибиотики, я не замечаю, что ему лучше. Время от времени я обтираю его мокрый от испарины лоб и проверяю температуру, страдаю от того, что не могу сделать ничего большего. Сейчас его организм при поддержке лекарств борется за жизнь, и нам устается уповать только на то, что эта борьба закончится благополучно.

То, что произошло сегодня днем, сильно потрясло всех нас. Отец Бонифаций… Мы успели уже полюбить его – из всех кельтов-думнониев он казался наиболее искренним и открытым; да что там казался, он и был таковым: честным, дружелюбным, простым. И теперь жизнь его висит на волоске. Ранение серьезное. Трудно сказать, выживет ли он, и оттого я постоянно нахожусь в состоянии тягостного беспокойства…

Кроме того, что я испытываю тревогу, ребенок внутри меня чересчур активен: он ворочается и брыкается, так что мой живот ходит ходуном. Наверное, чувствует мое состояние. Так-то я стараюсь не нервничать, но сегодня пришлось. Кроме того, я очень переживаю за мужа. Ведь он отправился даже не на охоту, нет, – вместе с другими он ушел на войну! На войну с жестоким, вероломным противником, неожиданно вторгшимся в наш мир из времен Римской Империи. Как у них все там сложится? А что если эти воинственные римляне еще кого-нибудь ранят? Только не моего супруга… Я не хочу остаться вдовой. Я сильно люблю его, моего дикаря. Нет-нет, не нужно думать о плохом. Месье Андре – опытный воин, хладнокровный и расчетливый, который бережет своих людей и не допускает ненужного риска. Они уцелеют… Все будет хорошо. Они все вернутся целыми и невредимыми… Правда же, сыночек?

Последние слова я тихо проговариваю вслух, поглаживая свой остро выступающий животик.

Это «общение» с ребенком несколько успокаивает меня. Я пытаюсь представить, каким он будет, наш малыш… Он непременно будет красивым и смышленым. А еще крепким и сильным. И счастливым… Он вырастет настоящим мужчиной, достойным преемником своего отца и уважаемым членом племени Огня. Теплая волна разливается внутри меня – и я невольно улыбаюсь.

Но тревожные мысли не отступают полностью. Они мерзко скребутся в моей голове, словно надоедливые мыши. Я просто не могу быть хладнокровной при таких обстоятельствах, когда над моим мужем, да и вообще над всем нашим племенем, нависла реальная опасность! Я вообще стала ощущать все гораздо острее с тех пор как забеременела. Могу предположить, что подобное происходит со всеми женщинами, кто носит под сердцем ребенка. Каждая эмоция словно усиливается в десятки раз… Это, с одной стороны, хорошо – ведь краски жизни при этом становятся ярче. Но в то же время свойство это таит в себе и опасность, так как в случае нервной встряски успокоить себя становится уже гораздо труднее… Впрочем, на общее самочувствие я не жаловалась. Мне даже не хотелось спать. Еще часика три – и меня сменит мадам Марин. А пока я буду добросовестно исполнять свои обязанности, которые мне совсем не в тягость. Тем более что в данный момент я выполняю очень важное дело, следя за состоянием отца Бонифация. Я точно знаю, что смогу сделать все от меня зависящее, если ему вдруг станет хуже. Но пока все стабильно, и остается только ждать… Постоянно говорю себе, что на все воля Божья, но понимаю при этом, что если вдруг мой пациент умрет, это станет катастрофой как для меня, так и для всего нашего племени. С таким ранением сложно справиться в наших условиях. Не имея необходимого диагностического оборудования, нельзя дать точного прогноза, и остается только надеяться…

Мне совсем не хочется вспоминать подробности сегодняшнего дня, но мозг мой независимо от меня прокручивает страшные картины: поле сражения, трупы, кровь, ужасные раны, крики боли, мольбы о пощаде, агония умирающих… Я видела подобное впервые, и оно меня сильно впечатлило, несмотря на мое обычное хладнокровие. Для беременной, конечно же, это было не то зрелище, которое бы ей рекомендовали врачи… Но что мне оставалось делать?! Я была просто обязана быть мужественной. Я должна была спасать раненых, перевязывать их… Главное, что первым мы постарались спасти отца Бонифация.

Вообще все произошло совершенно неожиданно. Никто не думал, что кельтский священник проявит инициативу и выйдет к легионерам с речью, и потому ему не успели помешать. Я наблюдала за всем этим издалека, в числе еще нескольких девушек; у нас просто дух захватило, когда мы увидели, как этот отважный муж вдруг пошел к этим воинственным чужакам и начал свою речь… Я не могла ни слышать, ни понимать, о чем он говорил, но по его осанке, жестикуляции, становилось совершенно ясно, что он пытается вразумить этих нежданных гостей, пришедших к нам с войной. Он говорил им о мире. Он призывал их к благоразумию… Но они, в своей гордой самоуверенности, отвергли его призыв и пресекли его миротворческий порыв броском копья. И он упал, сраженный в грудь. Впервые против нас была проявлена такая очевидная агрессия, и на какое-то мгновение мы замерли, ошеломленные…

Но месье Андре среагировал молниеносно. И вот тогда-то и началась кровавая бойня в стиле той войны, с которой к нам и попал тот пароход. Наши вожди, охваченные священной русской яростью, в упор расстреляли римских легионеров из пулеметов, сторицей взяв плату за одну-единственную жизнь. Ну а когда, через каких-то две-три минуты, все закончилось, было уже совсем не до размышлений. Действовать приходилось быстро и четко. Мадам Марин, суровая как сама Немезида, в сопровождении легионного врача ходила по смертному полю и показывала, за жизнь каких раненых мы будем бороться, а кого лучше отпустить в иной мир без лишних мучений. И когда большой палец ее правой руки смотрел вниз, бедолага доктор, не глядя в глаза обреченному, наклонялся и вскрывал ему сонную артерию своим бронзовым ланцетом. Тем же, кто оставался жить, я и несколько помощниц тут же бросались оказывать помощь.

И вот теперь, когда я сижу здесь, у постели раненого, настало время для того, чтобы подумать о случившемся и проанализировать все это. И первый же вывод, сделанный мной, гласил: война отвратительна. Ужасно, когда множество молодых и полных сил мужчин умирают просто так, только из-за неразумного поведения своего командира, обуянного гордыней и алчностью. Вся суть любой войны вдруг предстала передо мной с ужасающей отчетливостью: тот, кто нападает, всегда делает это из низменных побуждений, а в результате погибают те, кто ни в чем не повинен, но вынужден исполнять приказы злобного дурака. Мерзко! Страшно! И ужасно несправедливо. Ведь люди – самый ценный ресурс! И такая бессмысленная гибель огромного количества молодых и сильных мужчин вызывает у меня горечь и сожаление.

Сделала я и еще одно умозаключение, и было оно довольно печальным: войн не избежать. Увы, ситуации, подобные той, что произошла с отцом Бонифацием, не оставляют выбора… Поступить по-другому было просто нельзя. Ведь чужаки имели намерение истребить нас или поработить. Такие уж у нах обычаи. И вот тут-то и проявили себя в полной мере единство и мощь нашего племени, подкрепленные грозным оружием.

А еще я думала о мужестве и самоотверженности кельтского священника и не могла не восхищаться его поступком. Вот он – настоящий служитель Бога! Он не имеет страха в сердце своем, уповая во всем на Господа. Вот что такое вера. Вот что такое доверие Богу… Конечно, некоторым могло показаться, что поступок священника был опрометчивым, необдуманным, импульсивным, но я-то точно знала, что это не так. В этом поступке была заключена вся сущность этого человека как истинного христианина. «Блаженны миротворцы», – так, кажется, сказано в Библии. И я думаю, что, что, хоть призыв священника не нашел отклика в сердцах нападавших, поступок этот непременно окажет влияние на всех тех, кто был тому свидетелем. Иначе и быть не может. Ведь с тех пор, как во мне стали происходить перемены, я раз от разу убеждаюсь, что все происходящее имеет свой глубокий смысл.

И, размышляя об этом, я испытала желание помолиться. Сложив руки у груди и прикрыв глаза, в полумраке и тишине, я просила Господа исцелить отца Бонифация, я просила Его вразумить наших врагов и наставить их на путь истинный. Молитва моя, пусть неумелая, была искренней и горячей и шла от самого сердца. И я почувствовала тепло в груди, и меня будто бы обволокла мягким коконом неведомая благодать, – и тогда я поняла, что Бог отвечает мне. Я остро осознала, что Он с нами. Здесь, в Каменном Веке, на этой юной Земле, где еще не родился Христос, Господь простирал над нами величие Свое и питал сердца наши Своей любовью. Отвечая мне, он утешал меня и наполнял уверенностью, что все будет хорошо. Точнее, все будет так, как угодно Ему. Держа открытыми свои сердца, мы справимся с возложенной на нас миссией…

Молитва прояснила мой разум и избавила от беспокойства. И мысль моя устремилась в будущее… Теперь сложившаяся ситуация представлялась мне испытанием, которое мы прошли с честью – каждый выполнил в нем свою роль и внес некоторый заклад в будущность нашего клана, в том числе и в духовном плане. Теперь все эти пленные мужчины-римляне, которые поначалу имели намерение истребить нас, вдохновляемые на это своим командиром, должны пройти обряд очищения и влиться в наши ряды. Совершенно очевидно, что Господу было угодно, чтобы наше племя пополнилось молодыми и здоровыми мужчинами. И то, что изначально они явились убивать нас – тоже своего рода знак. Они понесли поражение и убедились, что притязания их себя не оправдали. И теперь, через раскаяние, осознание и примирение, они вольются в наш народ, составят существенную часть его, проникнувшись духом нашего племени. Поверженные и сокрушенные, они будут готовы к этому. Смирившись с необратимостью, они будут вынуждены принять Божью волю, направившую их к нам.

Тот же день. За час до полуночи. Окрестности римского укрепленного лагеря «Новая Бурдигала».

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

– Ну что, девочки, попрыгали? – спрашиваю я, и «девочки»: Санрэ-Соня, Илэтэ-Ира, Сиху, Туле, Рейэн и Аяша – послушно подпрыгивают, сверкая белозубыми улыбками на черных как ночь лицах. Чуть поодаль со своими девицами ту же операцию проделывает Гуг. У него жены-полуафриканки сидят дома брюхатые, так что в штурмовой группе исключительно волчицы, причем урожденные волчицы, пятнадцати-шестнадцати лет от роду. Я знаю, что Люся уже одобрила четыре кандидатуры и согласовала их с Витальевной. Как и все прочие, семья Гуга и Люси к осеннему равноденствию получит новый большой дом на Французской улице (слишком большой, как она говорит, для шести человек, вот они и решили расшириться). Девки, на которых пал выбор, чуть ли не кипятком писают от счастья, а Люся… она вообще в последнее время изменилась до неузнаваемости. Еще совсем недавно она ни в какую не хотела вступать в «гарем» даже в статусе старшей жены, считая это унижением своего достоинства, то теперь сама тестирует и одобряет пополнение в свою семью.

У меня все точно также, но это и не удивительно. Моя Лиза сразу протестировала и одобрила кандидаток, сочтя их вполне достойными, но все же попросила невест-волчиц подождать до осеннего равноденствия – так сказать, для подтверждения чувств. С одной стороны, правильно, конечно, а с другой Сиху, Туле, Рейэн и Аяша не хотят себе никакого иного мужа. Любимый – и все тут. Для меня они тоже теперь значат гораздо больше, чем бойцы и сотрудницы в одном флаконе, и все мои мысли – только о том, чтобы наш нахальный рейд обошелся без потерь.

Я еще раз пристально посмотрел на своих бойцыц. Сейчас они выглядели для меня как серые силуэты на фоне темного неба, но я знал, что они сильны, ловки, выносливы и находятся в пике своей формы, ибо последние семь месяцев получали полноценное питание, а не объедки, оставшиеся после насыщения их мужчин. Мне было стыдно за то, что первый месяц после разгрома клана Волка мы пустили дела на самотек и доверили потерянных и беззащитных волчиц властолюбивой садистке Жебровской. Знал бы я тогда то, что знаю сейчас – не доверил бы дело пещерным львам, а лично бы выпотрошил эту гадину тупым ножом; но, к сожалению, того что сделано, уже не вернешь.