Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Некоторое время отец Бонифаций молчал, пораженный масштабом изложенной ему картины, а потом кивнул и тихо, но с чувством произнес:

– О, леди Люсия, теперь я гораздо лучше понимаю и замысел Творца, и все его величие. А теперь расскажите мне вот что: как, по вашим представлениям, создавалась та Вселенная, в которой мы с вами и обитаем?

– Сначала, – проговорила та таким голосом, словно это было начало интригующей сказки, – была тьма. Тьма жадная, всеобъемлющая и беспощадная. И сказал Господь: «Да будет свет!» И тьма обратилась в свет; и несколько микросекунд вся Вселенная состояла только из чистого первозданного света Первого Дня Творения…

Там же, два часа спустя, Люси д`Аркур – медсестра и замужняя женщина

Утомленный длинным, но очень интересным разговором, отец Бонифаций уснул, а я осталась сидеть у его постели, задумавшись о том, что должны будут значить для всех нас и этот человек, и Писание Шестого дня Творения, которое он решил написать.

Вообще, читая лекцию о Мироздании человеку, который совершенно ничего не знает о достижениях науки моего времени, я испытывала небывалое вдохновение. Более того – во мне проснулась учительница, старающаяся донести новые знания до ученика. Правда, мне все время приходилось себя одергивать, чтобы не забыть о том, что отец Бонифаций – не какой-то там школяр, а человек довольно развитый для своего времени, с пытливым умом. Потому я не стала особо углубляться. И когда он задал мне вопрос о том, как я представляю себе возникновение Вселенной, я высказала точку зрения, которую приобрела только здесь. И это было мое искреннее, непоколебимое мнение. Если бы я все еще оставалась феминисткой, то ответила бы примерно так: «Все произошло случайно. Был Большой Взрыв и Вселенная начала расширяться. Никакого Бога нет. Все происходит само по себе.»

Но какой же глупостью все это казалось мне теперь, когда я на себе испытала волю Божью! Когда все вокруг меня ясно свидетельствовало о том, что Он есть, что Он все контролирует, что Он с любовью творит свои миры… И поэтому я ответила отцу Бонифацию почти точно по Библии – может быть, у меня получилось несколько пафосно, но это было той истиной, которую я постигла самостоятельно, не только путем умозаключений, но и в результате некоего откровения в тот период, когда моя личность претерпевала кардинальные изменения…

И вот теперь я смотрю на спящего священника и все больше проникаюсь уверенностью в том, что Господь намеренно послал его сюда. Духовное наставничество – вот что нам необходимо. Любой народ, не имеющий крепкого стержня в виде духовных идеалов, рано или поздно выродится – и начнется все с распрей и анархии. Ведь сильных лидеров недостаточно для того, чтобы сохранять единство. И чем больше увеличивается количество тех, кто составляет народ, тем ощутимее становится необходимость дать этим людям такие морально-этические установки, которые действовали бы на их умы из поколения в поколение. Божки и идолы неизбежно уходят в прошлое, и на обломках темных культов, основанных на страхе и невежестве, восстает религия Любви. Вера в Бога-Творца, заботящегося о творении своем – только она способна освещать сердца сиянием Истины. Стройная, логичная концепция сделает наш народ непобедимым не только в физическом плане, она сделает дух его таким стойким, что никакие веяния не смогут повлиять на него…

И вот, апологетом и проповедником этой веры предстоит стать отцу Бонифацию – вожди, кажется, поняли это уже с самого начала. Все, что необходимо для выполнения этой нелегкой миссии, имеется с избытком в этом человеке. Живой ум, пытливость и жажда к познанию сочетаются в нем с самоотверженностью, горячая вера делает его дух неуязвимым. По сути, он – уникальная личность среди всех нас. Конечно, вожди как могли старались привить отличным друг от друга людям некие общие морально-этические представления, – но это могло работать до поры до времени. И потому появление в нашем племени потенциального духовного лидера стало как нельзя больше своевременным.

Что ж, пусть будет так! А я, если только мне будет позволено, стану помощницей отца Бонифация. Отныне между нами установилась некая связь, я отчетливо чувствую это. И еще чувствую, что все больше растет во мне жажда познания. Мне кажется, будто я нахожусь на пороге чудесных открытий…

2 сентября 2-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Окрестности Большого Дома.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Это был второй рейс к устью Гаронны – с момента неудачной попытки нападения римских легионеров. Перед тем как возобновить походы к устью, «Отважному» пришлось потратить два дня, совершая рейсы к Новой Бурдигале. С учетом погрузки и разгрузки, один рейс – один день. В ходе этих коротких челночных путешествий Сергей Петрович преследовал задачу вывезти все брошенное в бывшем лагере римское военное имущество. В основном вождей племени Огня интересовали палатки и шанцевый инструмент, но и остальное тоже не хотелось бросать, даже простую конопляную веревочку или литой бронзовый гвоздь. Все это имело определенную материальную ценность и подлежало вывозу и дальнейшему использованию.

Правда, эта задержка чуть не свела с ума Сергея-младшего и Катюху, которые изволновались из-за длительного отсутствия «Отважного». Мало ли что могло случиться во время плавания, да и успешное нападение на Большой дом неких враждебных сил не исключалось. И вот, когда коч, как ни в чем не бывало, вошел в знакомый заливчик, радости молодой четы не было предела, а уж рассказ о событиях последних нескольких дней и вовсе привел их в шок. Особо сокрушался Сергей-младший: мол, такое событие, почти что настоящая война, а меня там и не было. Беда, беда… В ответ Петрович сказал, что чует его сердце – это не последнее подобное происшествие, и в чем-то подобном Сергею-младшему еще непременно придется поучаствовать, а пока надо со всей отдачей работать на том участке, куда поставили. После этого он протянул список того, что теперь требуется грузить в первую очередь.

В окрестностях Большого Дома дела тоже шли, или, точнее, мчались галопом. Получив обратно свои палатки и шанцевый инструмент, римляне разбили временный лагерь за ручьем Дальним, прямо напротив поселка, похоронили своих убитых в длинной братской могиле на опушке леса, пересыпав тела древесной золой из очагов и негашеной известью, после чего приступили к строительству зимней казармы. Стройка эта велась на слишком скорую руку, в темпе «держи вора», поскольку к решению этой задачи римляне, обычно основательные, на этот раз подошли легкомысленно. По этому поводу сразу после возвращения из последнего плавания Сергей Петрович вызвал к себе Виктора де Леграна и при его посредничестве имел особый разговор со старшим центурионом Гаем Юнием Брутом.

– Приличной погоды, когда можно будет жить в палатках, осталось максимум на месяц, – сказал главный строитель племени Огня, осматривая ряды палаток и суетившихся на стройке легионеров, – а потом все, начнутся дожди, холода, за ними выпадет снег и ударят морозы. Пройдет еще два-три месяца – и тут будет погодка как на ваших альпийских перевалах зимой.

– Разве так? – удивился центурион. – Насколько мы слышали от проводников, зимы в этих краях не намного холоднее, чем в Риме. В палатках, конечно, будет неуютно, но мы же строим себе казарму, так что не вижу необходимости особо волноваться по этому поводу. Станет холодно – что-нибудь придумаем.

– Нет, вы не правы, уважаемый Гай Юний, – ответил Сергей Петрович, – края тут те же, но времена-то совсем другие. Вы уж поверьте нашему знанию. Сейчас на дворе стоит так называемый Ледниковый Период, когда климат значительно суше и холоднее, чем в ваши и наши времена. Сугробы в человеческий рост тут посредине зимы – самое обычное дело, также как и морозы, когда плевок замерзает на лету, не долетев до земли. Так что, если бы вы просто оказались предоставлены сами себе, то не дожили бы даже до зимнего солнцестояния. Местная зима убила бы вас с равнодушием профессионального палача, без ненависти и гнева, но зато с полной гарантией.

Немного помолчав, он добавил:

– Так что проект того легкого дощатого сарая с одной лишь маленькой печью, который вы тут себе нарисовали, можете выкинуть на свалку истории, потому что задолго до наступления весны он станет для вас одной большой коллективной могилой. Даже временная казарма, только на одну зиму, должна быть построена по значительно более основательному проекту, чем вы тут себе запланировали. Жженый и сырцовый кирпич, известковый раствор и все прочее, что необходимо для постройки казармы на пятьсот человек, мы вам выделим… и помощь в тех видах работ, которые вас затруднят, окажем.

– Но как же вы сами, уважаемый Сергий, – хмыкнул старший центурион, – сумели справиться с эдакой-то напастью и выжить в этой жестокой стране? Сугробы в рост человека… даже слушать такое страшно, как и рассказы о землях псоглавцев, где лед и снег лежат на земле круглый год, а люди питаются сырым мясом, точно звери…

– Эта жестокая страна, – ответил Сергей Петрович, – климатом очень похожа на нашу Родину, потому мы здесь как дома. Есть в развитии человечества закономерность: что цивилизация, зародившаяся в тех местах, где люди могут круглый год ходить голышом, лишь обмотав свои чресла куском ткани, постепенно продвигается на север, в области со все более суровым климатом. В ваши времена этот процесс находится на середине пути. Междуречье Тигра и Ефрата, а также Египет, которые были светочами цивилизации еще какие-то пять сотен лет до вас, уже угасли, а то, что станет ядром цивилизованного мира две тысячи лет спустя, пока еще является землями диких варваров, бриттов, галлов, германцев и неведомых никому гипербореев. Возможно, дело в том, что в холодном климате люди более деятельны и активны, и как только развитие науки освобождает их от непосредственной борьбы за выживание, они начинают опережать в развитии своих более изнеженных южных соседей.

И тут к разговору подключился врач легионеров Ефимий, незаметно подошедший к беседующему начальству.

– И теперь вы, господин Сергий, – кривя губы в недоверчивой усмешке, сказал этот молодой человек, – собрались построить в этом суровом краю цивилизацию вашего типа: сильную, жестокую и равнодушную, состоящую из жестких как вяленое мясо людей? Я на всю жизнь запомню, как госпожа Марина ходила среди раненых и с суровым выражением лица опускала вниз свой палец, обрекая их на смерть… Мороз по коже.

– Эти раненые, – резко ответил Сергей Петрович, – как и те, что остались живы и здоровы, пришли сюда исключительно затем, чтобы грабить и убивать. И за это они были повержены нами в прах. Это Римское государство ассоциируется в истории с идеологией завоеваний, жестокости и грубой силы; мы можем приговорить врага к смерти, можем пожелать воспитать из него союзника, но мы никогда не будем наслаждаться его болью и мучениями. К тому же те, кого Марина Витальевна, как вы говорите, обрекла на смерть, и без того неизбежно должны были сдохнуть в ужасных мучениях. Мы знаем свое оружие, знаем, насколько разрушительно его воздействие на человеческое тело, – и можете мне поверить, что такие ранения в полевых условиях и тем более при нашем скудном наборе медикаментов неизлечимы. Впрочем, это не тема нашего сегодняшнего разговора, мы и без того отнеслись к вам крайне гуманно, так что не наглейте и не заставляйте нас пожалеть о своей доброте.

Выслушав перевод этих слов, врач легиона дернулся как от удара кнутом и, выкрикнув: «Я не римлянин, я грек!», поспешно развернулся и стремительно удалился прочь.

– Ефимий, – хмыкнул старший центурион, – мнит себя великим знатоком цивилизации. А то как же: ведь он культурный грек, а мы грубые завоеватели, растоптавшие его родную Грецию и лишившие ее свободы. И тут появляетесь вы, и ставите его, такого культурного и утонченного, на одну доску с нами, римлянами, недалеко ушедшими от диких варваров… И ведь он ничуть не гнушался служить в нашем легионе врачом и принимать полновесные сестерции в качестве жалованья от нашего Сената. В придачу ко всему вы ставите над всеми нами, а значит, и над ним, тоже дикую аквитанскую штучку, жену мелкого племенного вождя, которая, правда, неплохо говорит на латыни, но ни бельмеса не разумеет на любезном для него койне. И еще она ни в грош не ставит образованность Ефимия, без всякой пощады шпыняя этого господина за малейшую грязь или беспорядок в его хозяйстве.

– Княгиня Сагари, – сказал Сергей Петрович, – не просто жена и дочь аквитанских племенных вождей, но и хорошо образованная, волевая и целеустремленная особа. Насколько я помню, ее отец, прежде чем принять власть над своим племенем, служил у вас в ауксилариях, и именно он обучил дочь той добротной латыни, которую вы так хвалили. С волками жить, дорогой Гай Юний, по-волчьи выть. А сама княгиня Сагари не только не сломалась в клетке вашего эргастула, но и, в отличие от других своих соплеменников, мужественно пережила факт невозможности вернуться на родину, и к тому же, получив это назначение, не стала вымещать на вас вполне законные обиды мелочными придирками.

– Действительно, – согласился Гай Юний, – если не в центурионы, то в жены я бы эту особу непременно взял. Хозяйство у нее всегда было бы образцовом порядке, так что гвоздика не потеряется. С тех пор как госпожа Сагари стала нашим куратором, я могу не думать о том, вовремя ли накормлены наши парни, во что они одеты и нет ли в хозяйстве еще каких проблем. К тому же Ефимий, как оказалось, не такой уж и хороший врач. Из тех раненых, которых госпожа Марина приказала ему лечить, тридцать два человека все равно умерли, хотя остальные, ничего не могу сказать, быстро идут на поправку.

– По мне, – сказал Сергей Петрович, – чем меньше утончен тот или иной народ, тем приятнее иметь с ним дело. Яд обычно прячут именно в сладком вине. Что касается лечения раненых, то тут я полагаюсь на нашего специалиста. Если она сочтет, что у этого вашего Ефимия недостаточная квалификация или он недобросовестно относится к своим обязанностям, то он в один миг потеряет привилегированное место врача и отправится на лесоповал на общих основаниях…

Тут надо заметить, что только сотня здоровых легионеров суетилась непосредственно на месте постройки казармы. Остальные, разобрав топоры и пилы, отправились валить лес под командой младшего центуриона Луция Фостуса. На самом деле этот человек был старше всех остальных, и это звание он получил, повторно записавшись в легионы после полного срока службы.

Делянку легионерам нарезали там, где из-за недостаточной длины кабеля не могла работать оснащенная электропилами бригада Андрея Викторовича и Оливье Жонсьера. При этом вывоз древесины своими упряжными ослами осуществляли аквитаны княгини Сагари, а римских пленных никто не охранял. А зачем? Каждый котуберний коллективно отвечает за своих членов, и поэтому сам остановит потенциального беглеца, который захочет податься в темный лес и пожертвовать свое тело на корм диким зверям.

Да и, собствено, желающих бежать или как-то бунтовать не было, потому что жизнь легионеров почти не изменилась. У них только отобрали мечи и кинжалы, но командиры по большей части остались прежними, а вместо тренировочных занятий их направляли на работы по постройке казармы и валке леса. Кормили их при этом от пуза, густой похлебкой из овощей, мяса и рыбы, так что на голод никто не жаловался. Одну и ту же еду ели и вожди, и их подопечные, и пленные римляне, и освобожденные из римского плена аквитаны. Единственное, чего в рационе не хватало, это круп. Все зерно урожая этого года, включая бобовые, было оставлено на семена. Пройдет еще несколько лет, прежде чем в рационе племени Огня появятся различные каши.

Конечно, древесина, поступившая напрямую с лесоповала, была сырой, и постройки из нее должны были быстро прийти в негодность, – но ведь на появление римлян никто не рассчитывал, а потому лишнего запаса сухого леса у племени Огня не было, возможности же сушилки для дерева были крайне ограничены по объемам. Поэтому строить, причем без всяких хитростей, приходилось из того, что имелось под рукой. Такое же, только разбитое на маленькие клетушки, сооружение предстояло возвести и для аквитанов. Главное, чтобы эти люди, не болея и не умирая, пережили зиму, а по весне эти постройки можно разобрать, чтобы потом в течение лета возвести заново, на более капитальном основании и из качественных материалов.

При этом Петрович помнил, что, помимо постройки казармы для римлян и общежития для аквитанов, понадобится пошить восемьсот комплектов настоящей зимней одежды, в подавляющем большинстве рассчитанных на плечистых, мускулистых мужиков, а по этому вопросу придется планировать отдельную спецоперацию с походом на охоту в тундростепи. И это тоже было важно, но до самой этой зимней охоты задача не могла быть решена никаким образом. Пока шкур набиралось чуть более чем на сто комплектов зимней одежды, а местные ресурсы в смысле пушной охоты были почти исчерпаны. Основной дичью в этих краях были быстро редеющие дикие свиньи, а если вдруг охотничьим партиям и попадется олень или лось, то по летнему времени его шкура будет годиться только на ремни и подметки. Для пошива настоящей зимней одежды предпочтительней всего были шкуры северных оленей, убитых как раз в холодное время года.

Кстати, аквитаны, в отличие от римлян, несмотря на внешнее благополучие своего положения, грозили стать для племени Огня определенной проблемой. Подчиненные Гая Юния, убедившись, что на них не собираются надевать колодок, цепей, а также приставлять к ним надсмотрщиков и экономить на их питании, махнули рукой на все случившееся и активно влились в новую жизнь; тем более что она не очень отличалась от того, что они знали в легионах, разве что шагистики стало поменьше, а хозяйственных работ побольше – только и всего. Тем более что эти работы были нацелены на улучшение их собственного благополучия.

Аквитаны же, наоборот, в своей массе впали в какое-то вялое безразличие и лишь чисто механически выполняли указания княгини Сагари, которая на их фоне держалась в общем-то молодцом. Они потеряли свой дом, родных и близких, попали в чужой и враждебный мир, и теперь с трудом привыкали к его обычаям и порядкам. Подумать только: они попали в мир бога Эцая, покровителя знаний, где чудеса на каждом шагу… и чудеса эти не всегда добрые и могут больно укусить за пальцы, если умудриться сунуть их не туда куда следует.

И только дети, которых среди аквитанов было достаточно, попав под мудрое руководство Фэры и вернув себе силы обильным питанием, отошли от шока последних событий и принялись активно знакомиться со сверстниками, исследовать новый для них мир и учиться, учиться, учиться – пока что только новому языку. Теперь Петровичу следовало взять с собой переводчика (Виктора де Леграна или леди Гвендаллион) и переговорить с княгиней Сагари по поводу того, что период первичной адаптации закончен и, поскольку дети уже пошли в школу, взрослым тоже требуется начать учить священный язык знаний. Без этого никак: в стране бога Эцая жить – на его языке и говорить. И неважно, хотят аквитаны этого или нет – княгиня дала за них слово, и теперь они должны выполнять договоренность.

2 сентября 2-го года Миссии. Воскресенье. Два часа дня. Окрестности Большого Дома.

Княгиня Сагари (27 лет), темпоральная вдова и глава клана васатов-аквитанов.

Мир Эцая, как и ожидалось, встретил нас удивительными чудесами, по сравнению с которыми самодвижущаяся повозка, в которой ехали Эцай и Орци, а также гром без грозы, сделались самыми обыкновенными вещами. Не было никакой пещеры с заточенными внутри учениками. Было довольно большое поселение, где, вместе с богом знаний Эцаем, богом грома Орци, богиней Амалур и незнакомым мне божеством по имени Антон, покровительствовавшим кузнецам и гончарам, жило множество их учеников и последователей, принадлежавшим к самым разным народам. В мою бедную аквитанскую голову все никак не помещалось, как такое может быть, чтобы темные и светлые аборигены, пришлые кельты и люди из далеких краев могли жить и работать вместе, не ссорясь и не вступая в долгие бесплодные споры. Наверняка это все регулирует сам Эцай, который держит своих учеников в невидимой, но жесткой узде.

Кстати, римляне тоже были там, в поселении богов; не всех их убили гром и молнии бога Орци. Но теперь они ходили тихие и покорные, с опущенными головами. Былых горделивых победителей было не узнать. А то как же – могила с их приятелями, убиенными оружием богов, была еще не закрыта, и недостающая половина римского воинства лежала там, нагая и пересыпанная от моровых поветрий негашеной известью и золой из очагов. Ну что ж – достойная участь для собак, укусивших мой народ, а потом набравшихся наглости вторгнуться в обитель богов…

Но римляне были совсем не главным из того, что я увидела в этом удивительном поселении. Убедившись в их униженном и побежденном положении, я временно выкинула этих людей из головы, ибо они мне были больше не интересны. Гораздо большее любопытство представляли те, кто встречал наших освободителей из боевого похода. Первым были две ламии, которых звали Лялла и Лиза. У них не было ни рыбьих хвостов, ни крыльев, они не несли в себе зла, но все равно они представлялись сверхъестественными вечно юными существами, родственными Эцаю и Орци, а следовательно, были опасны для нас, простых смертных. Их adur^[43] сиял почти так же ярко, как и у главных богов. При этом женщины-воины, которые с наступлением утра смыли черную окраску со своих лиц и рук (что означало, что они не были настоящими порождениями ночи) встретили ламий по-дружески и в какой-то мере даже по-родственному, как младшие сестры старших. При этом ничего сверхъестественного в наших освободительницах я не обнаружила. Обычные молодые женщины, только какие-то слишком уж резкие и бойкие, запросто держащие себя и с ламиями, и с богами. Но чего можно ждать от тех, кто живет вместе с сверхъестественными существами и рожает от них детей? Толкалась только у меня в голове какая-то неопределенная мысль, что часть из этих женщин мне совсем не чужие по крови, но только я никак не могла взять в толк, почему это так.

Но главное началось, когда мы пришли туда, где нам предстояло жить. Там нас встретила богиня Амалур и ее помощница из смертных по имени Фэра, примерно одного со мной возраста и положения. Нет, эта Фэра была уже не совсем смертной, но пока еще не стала полностью похожей на ламию. Ее adur уже пробивался откуда-то изнутри, будто первые язычки огня из-под груды сухого хвороста. Да, действительно так. Возможно, что ламиями не рождаются, а становятся, вступив в связь со сверхъестественными существами… и я тоже, пожив рядом с Эцаем и другими, обрету способность творить волшебство. Мне откровенно страшно от такой перспективы, она меня пугает до дрожи, но, сказать честно, у меня совершенно нет выбора. Я уже заключила договор с Эцаем и отныне должна исполнять его со всем возможным тщанием.

Под строгим взглядом богини госпожа Фэра и ее юные помощницы, появившиеся чуть позже, забрали у нас всех детей, уже способных обходиться без непосредственного ухода матери, и присоединили их к разноплеменным детям своего народа. Исключений из этого правила не было. Отправились вместе с госпожой Фэрой и две моих дочери: Алэйа (11 лет) и Оррига (8 лет). Когда они уходили, то богиня Амалур обещала, что мы сможем видеться со своими детьми каждый день, но воспитываться они будут по тем правилам, которые для своих людей определил сам Эцай. При этом никто не посмел не то чтобы сопротивляться, но даже протестовать. А как же иначе, ведь Орци, Эцай и их воительницы все еще были здесь, а еще потому, что я за всех за них дала Эцаю слово жить по обычаям и законам его народа, – и неважно, что это слово было дано под давлением обстоятельств. Последнее было важнее, потому что мы, аквитаны, не часто даем свое слово чужакам; но если даем, то соблюдаем его вне зависимости от обстоятельств.

Впрочем, с отделения детей все только началось. Взрослых и подростков обоих полов (которых было совсем немного) тоже разделили на три части. Взрослых мужчин (воинов среди них не было, только погонщики ослов) отправили обустраиваться в выделенных для них палатках, а старшим среди них назначили погонщика по имени Игон, рассудительного седовласого мужчину старшего возраста, к которому обычно все обращались за советом. Поскольку никто из нас не знал языка богов, но зато очень многие были знакомы с речью наших северных соседей кельтов-вибисков, то в помощь Игону в качестве толмача был назначен новообращенный в веру Эцая юноша-кельт по имени Воган. Он был одним из тех, кто пришел в мир Эцая другой дорогой и, пробыв тут две луны, уже успел немного освоить священный язык богов.

Закончив с детьми и мужчинами, как с существами, изначально нуждающимися в заботе в первую очередь, богиня Амалур, которую тут звали обычным для римлян именем Марина дочь Виталия, принялась за взрослых женщин. Одних, у которых были малые дети, поселили в гостевом доме, разделенным на несколько комнат; других, молодых девушек и женщин, чьи дети были старше и теперь воспитывались госпожой Фэрой, поселили в доме, разделенном на правую и левую половину. Это, конечно, не был наш родной дом, этхе, но там мы чувствовали себя гораздо лучше, чем в римском эргастуле, где нас держали подобно двуногим животным.

Но сначала нам всем пришлось познакомиться с тем, что такое banya, и пройти осмотр и беседу с богиней Амалур. Так же, как и Эцай, она хотела, чтобы ее считали обычной смертной, поэтому почти не использовала adur, а в делах ей помогала светловолосая женщина, хорошо владевшая языком кельтов-вибисков. Звали ее леди Гвендаллион и здесь она была почти равна мне по положению… Но сначала была banya. У нас, аквитанов, нет обычая мучать друг друга горячей водой и едкой белой пеной, не то что у полусумасшедших римлян с их термами; но, как оказалось, в мире Эцая эта забава тоже в большом почете. Я уже стала сомневаться, что выдержу пытку ужасной жарой, шершавой мочалкой и горячей водой, которой меня поливали две темные девицы, похожие на детей ночи (только немного светлее и не такие дикие), но тут мне дали знак, что все закончено и я могу покинуть это страшное место. Сразу после banya меня ждала встреча с богиней Амалур. Удивительно то, что после ужасных процедур я стала чувствовать себя гораздо лучше – дышалось легко, появилась бодрость и даже какая-то приподнятость.

Не буду говорить о том, что я пережила за то время, пока прикидывающаяся смертной целительницей богиня осматривала мое тело и задавала вопросы о моей прошлой жизни. Лишь после беседы с богиней я наконец поняла, какая пропасть разделяет нас, увлеченных римлянами в мир Эцая, и весь остальной народ аквитанов. Теперь я вдова, даже несмотря на то, что мой супруг Тибалт на момент нашего расставания был жив и здоров и у меня нет никаких известий о его смерти. Но та пропасть, которая теперь лежит между нами, равносильна смерти. Я умерла для него, а он умер для меня. Первое значит, что ни Секст Лукреций Карр, ни кто-нибудь еще не сможет шантажировать моего мужа, терзая на глазах всех мою плоть и душу, а также плоть и душу моих дочерей, которых римляне тоже не постеснялись бы прилюдно изнасиловать.

Второе означает, что теперь мне нужно сделать выбор: блюсти свое вдовство дальше или сделать новый выбор. Здесь принято, чтобы вдова снова выходила замуж, хотя никто ее к этому не принуждает. Здесь от тебя ждут, что ты сделаешь все, что необходимо для общего блага, но твое личное останется только твоим и больше ничьим. Здесь у одного мужчины может быть множество жен, но все они входят в семью по доброй воле и взаимному согласию, и если кто-то один скажет «нет», то брак не состоится. Поэтому я буду думать и смотреть, позовет мое сердце к какому-либо мужчине или же оно навсегда останется немым. А пока я жду; мне нужно решить, какое дело я изберу для себя в будущем, ибо тут трудятся даже облеченные властью. Когда все вокруг заняты, княгине Сагари тоже негоже бездельничать. Лучше всего я разбираюсь в людях, в том, кто чем живет и какие мотивы у него настоящие, а какие только для отвода глаз. Но я не знаю, пригодятся ли мои таланты там, где уже есть Эцай и Амалур. Ведь они все сделают лучше меня, а мне, наверное, лучше взяться за исконный женский инструмент – прялку.

Но, как оказалось, я поторопилась с решением. Амалур, Эцай, Орци и Антон собрались на совет и постановили сделать княгиню Сагари… управляющей над пленными римлянами, пока они не закончат свое искупление. Их старший центурион при этом назначается моим помощником и должен беспрекословно исполнять все мои указания. В мои обязанности входит, чтобы эти оглоеды были всегда чисто выкупаны, сыты, аккуратно одеты и не имели в одеждах и головах мерзких насекомых. Да уж, шутки богов, конечно, бывают смешны… но не всегда и не для всех. Но с их решениями не спорят… Не спорил Гай Юний Брут. Он лишь тяжело вздохнул, глядя на длинный нож^[44], который теперь украшал мою баску^[45] в знак того, что я теперь имею право отдавать приказы. Я тоже вздохнула, глядя на него, вспомнив при этом Тибалта. К чему это я… они же ни капельки не похожи, даже наоборот. Наверное, это минутная слабость и неосознанное желание устроить свою жизнь за широкой мужской спиной. Возможно, Гай Юний и не худший из римлян, а может быть, и самый лучший, – но он римлянин, и этим все сказано. Я буду суровой, хотя и справедливой госпожой, и пусть никто из римлян не надеется на снисхождение, если ему доведется согрешить. Да будет так.

А сегодня утром я смогла увидеться со своими дочерями, отданными на попечение госпожи Фэры. Они выглядели вполне довольными своей жизнью и такими же бойкими, как и взрослые люди народа Эцая. Конечно, они по мне скучали и были рады увидеть свою мать, но, поприветствовав меня, девочки сразу же наперебой стали рассказывать о том, как им хорошо в новой компании. Много детей, много новых друзей, много разных интересных игр, в которые они еще никогда не играли, а госпожа Фэра – klassnaya^[46] тетка.

– А еще, – сказала Алэйа, – теперь мы ходим учиться в школу.

– Да, ходим, – подтвердила Оррига, – но только пока в подготовительную группу.

– Мы пока не можем говорить так же, как и все, – сказала Алэйа.

– Мы знаем слишком мало слов, – вздохнула Оррига, – а поэтому нам надо много учиться.