Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

На якорях у места времякрушения контейнеровоза «Медуза» и драккары простояли ровно сутки, и ни минутой больше. Раймондо Дамиано торопился выйти в море прежде, чем ветер переменится с восточного на западный и начнет прижимать корабли к берегу, так что дальнейшее пребывание их представлялось недопустимым риском. Стоило прийти со стороны Атлантики всего одному хорошему шторму – и все четыре корабля с гарантией выбросит на берег, открытый западным и южным ветрам. Последним делом перед отправлением требовалось решить вопрос капитана контейнеровоза Трифона Зорбакиса, наотрез отказавшегося приносит Аквилонии присягу на верность.

– На нет и суда нет, – сказал Сергей-младший, после чего распорядился посадить строптивца в баркас, под парусом доставить на африканский берег и с напутственным пинком выпустить в окружающую среду с ножом в одной руке и огнивом с кресалом в другой.

Это произошло вечером двадцать девятого числа, так что еще до заката баркас смог вернуться обратно к «Медузе», а рано утром тридцатого «Медуза» и драккары, подняв якоря, направились в сторону Атлантического океана. И впервые за весь этот поход на берегу оставались люди, которые махали руками вслед уходящим кораблям...

А на «Медузе» в это время происходили весьма интересные события, связанные с тем, что Ванессе и медсестрам практиканткам не удалось удержаться в рамках установки Сергея-младшего «не жадничайте». Как тут не пожадничать, если думать надо не только о себе, но и о других. В итоге количество отобранных ими коробок и пакетов превысило всякое разумное количество. Тогда Ванесса набралась храбрости и обратилась за помощью к Арно де Ланвенжену. Тот, конечно, не отказал даме, и до самого заката его гребцы со здоровыми шутками-прибаутками перетаскивали все «самое нужное» к берегу и навалом грузили на баркасы.

Поскольку для мужчины рыться в дамских «покупках» – это моветон, младший прогрессор махнул на все это рукой, тем более что и его собственные жены тоже похвастались обновками. Бьёрг, Чилла, Ауса и Лаис, конечно, не стали менять свой камуфляж на гражданские шмотки (еще чего, они выше этого), однако от нескольких пар

элегантного нижнего белья отказаться не смогли. Лида Голубкина приоделась сама и прихватила несколько пар для своих будущих сестер-собрачниц. Иначе было бы не по-сестрински.

С некоторых пор в их комплоте между делом завелась пятая претендентка по имени Нилаэ – героиня обращения полуафриканского клана с мыса Капо-Бьянко. Первыми, по рекомендации Бьёрг, с молодой полуафриканкой свели знакомство Ила и Рено, потом с ней переговорила Тана, после чего они, все четверо, подошли к Лиде. По-русски новая претендентка едва лепетала, но «волчицы» пообещали своей будущей старшей сестре, что они ее подтянут. Услышав знакомое выражение, Лида улыбнулась.

– Хорошо, девочки, – сказала она. – Неважно, как хорошо Нилаэ говорит по-русски – важно, чтобы она была хорошим человеком.

– Хороший, хороший, – подтвердила Тана. – Честный, умный и храбрый.

Для «волчиц» Лида выбрала черные комплекты, а для Нилаэ – белый, так сказать, для контраста. Глазомер у нее всегда был хороший, так что все подошло идеально.

– Мы красивый? – спросила Тана, поворачиваясь перед Лидой в маленькой каютке медсестер, куда та зазвала их для примерки.

– Очень красивые! – ответила Лида. – Наш будущий муж будет доволен.

Впрочем, сам Александр Бояринцев был пока не в курсе, что у него завелась еще одна невеста, – в известность об этом факте его поставят через некоторое время, когда Нилаэ более-менее оботрется в коллективе.

Тем временем Ванесса тоже несла моду в массы. Оделив своих собрачниц Алаль, Сиси и, особо крупным комплектом, Ко, она не оставила без подарков семью Раймондо Дамиано, а затем спустилась в трюм к монахи-ням-бенедиктинкам. Пеплосы, которые те носили на голое тело, нужно было дополнить длинными, до середины бедра, белыми трикотажными майками с короткими рукавами, кроме того, не помешало бы нижнее белье, тапочки-сланцы и белые же бейсболки с длинными козырьками. Совершив сеанс преображения на примере матери-настоятельницы, она указала на трех молоденьких послушниц: «Ты, ты и ты, идемте со мной», – после чего отвела тех на палубу и указала на стопку коробок и пакетов из хрустящей вискозной пленки – мол, это все ваше, забирайте и надевайте.

Вереница кораблей все дальше уходила в открытое море. До полудня тридцатого числа капитан Раймондо Дамиано держал строго курс вест, а потом приказал изменить его на вест-норд-вест, рассчитывая во второй половине следующего дня выйти к мысу Сагриш. Ветер к этому времени постепенно менялся, заходя все больше к югу и крепчая, поэтому дальше у капитана Дамиано и адмирала Толбузина имелось два варианта действий: первый – если найдется подходящая бухта и погода продолжит портиться, встать за эти мысом на якорную стоянку; и второй – в случае хорошей погоды, не делая остановки, двигаться дальше в направлении Лиссабона общим курсом норд-тень-вест. Между мысом Сагриш и северной части залива Сетубал побережье своей структурой напоминало Серебряный берег Аквитании, где становиться на якорь в виду берега было бы крайне нежелательно, да и бессмысленно, ибо при нагонной волне с океана высадка на берег шлюпками будет невозможна.

Все это время Сергей-младший изучал распечатку грузового манифеста «Дмитрия Ономагулоса», делая пометки на самых «вкусных» местах. Вот, например, трехсотсильные подвесные бензиновые лодочные моторы – их без запредельных хлопот можно переделать на газогенераторное питание... Или, вот – особая стойкая к морской воде токсичная краска для покрытия подводной части кораблей, чтобы та не подвергалась обрастанию морскими организмами. Также в списке нашлись контейнер с люминесцентными лампами, контейнер со светильниками и электрической фурнитурой, а также несколько контейнеров с кабельным хозяйством всех сечений.

Мыс Сагриш корабли обогнули в четыре часа дня первого июля, после чего решили без остановки брать курс на Лиссабон, поскольку все обнаруженные бухты были мелководны, каменисты и не обеспечивали защиты от ветров с океана. Ночным переходам также благоприятствовало приближающееся полнолуние: в ночь с первого на второе июля растущая луна находилась в фазе две трети и сияла на небе большую часть ночи. К устью реки Тежу – туда, где в цивилизованные времена находился город Лиссабон – «Медуза» и драккары подошли к двум часам дня второго числа. Несмотря на то, что время было еще раннее, Сергей-младший утвердил решение адмирала Толбузина встать на якорную стоянку, так как следующее такое удобное место находилось в трехстах километрах севернее, (то есть в полутора сутках перехода в устье реки Дору – там, где потом возникнет город Порту).

Простояв на якорях вторую половину дня и ночь со второго на третье июля, рано утром аквилонские корабли подняли паруса и, обогнув мыс Расо, направились дальше на север. Настроение у команд было приподнятым, и даже радостным: тяжелый изнурительный поход подходил к концу, и, по сравнению с проделанным путем, до дома оставалось всего ничего.

И как раз в этот патетический момент впередсмотрящая на марсе фок-мачты «Медузы» неожиданно закричала: «Паруса на горизонте!».

Еще через полчаса хода стало понятно, что сходящимся по отношению к фрегату и драккарам курсом движутся два корабля: небольшой (даже меньше, чем «Медуза»), клипер и огромный пятимачтовый барк – вместе они выглядели словно слон и моська. Клипер гордо нес на мачте Андреевский флаг, а над барком полоскалось красное полотнище с прямым белым крестом.

– Это «Кобенхавн», – авторитетно заявил Раймондо Дамиано, рассмотрев корабли в бинокль, – один из последний и самый совершенный парусный корабль. Экипаж там совсем маленький, потому что управление паруса делается через электрический лебедка. Нажал кнопка – паруса поставил, нажал другой – убрал. Это был громкий историй мое детства, когда этот корабль с пятнадцать человек команда и сорок пять курсант мореходный училище вышел в балласт из Буэнос-Айрес в сторону Австралия и бесследно пропал. И никто не мог найти даже самый маленький след.

– Да, – согласился Сергей-младший, – это как раз наш случай, и, если исходить из практики забросов Посредника, рано или поздно этот «Кобенхавн» должен был объявиться там, где мы смогли бы его подобрать. Год назад он был бы нам бесполезен, два месяца назад оказался бы чемоданом без ручки, ну а сейчас – в самый раз. Но что, синьор Раймондо, вы можете сказать про второй корабль – тот, что под русским флагом?

– Я не специалист по старинный русский флот, – пожал тот плечами. – Судя по тому, что у него есть труба, нет гребной колесо, и по общий очертаний это парусно-винтовой клипер – начало второй половина девятнадцатый век. Я тогда еще не родился, и какой русский корабль бесследно пропадал, не знал.

– Ну хорошо, – сказал младший прогрессор, – название этого корабля и обстоятельства его исчезновения из родного мира мы очень скоро узнаем. А сейчас сообщаю, что переговоры с командиром этого клипера будет вести Никифор Васильевич Толбузин, а я пока побуду у него на подхвате.

– А почему так скромно, Сергей Васильевич? – спросил адмирал.

– А потому, Никифор Васильевич, что у вас передо мной в этом деле два больших преимущества, – ответил тот. – Во-первых, вы будете превосходить собеседника в звании, ведь он максимум капитан-лейтенант, а вы – капитан первого ранга по русской службе и контр-адмирал по аквилонской...

– Так ведь мое адмиральское звание временное – вы, Сергей Васильевич, сами о том говорили, – парировал Толбузин. – Вот придем в эту вашу Аквилонию, сдам отряд, и на берег – ждать, пока вы удосужитесь построить для меня новый корабль.

– Вот там, Никифор Васильевич, – младший прогрессор указал на приближающиеся корабли, – находится ваше постоянное адмиральское звание. Вам остается только пойти и взять его в руки. Даже если драккары после прибытия в Аквилонию будут списаны, что еще не факт, в любом случае фрегат, клипер и барк – это уже начало аквилонского флота, командовать которым, пока глаз остер и рука тверда, суждено именно вам – больше некому. За время этого похода проявили вы себя очень хорошо, так что карьерные перспективы по морской части перед вами буквально неограниченные. Будет в людях и мощи расти Аквилония – и вы будете расти вместе с ней, ибо, как я уже говорил синьору Дамиано, без особых причин мы своих кадровых решений не меняем.

– Ну хорошо, Сергей Васильевич, – усмехнулся адмирал, – считайте, что убедили. А теперь скажите, какое еще у меня будет преимущество перед командиром этого корабля, помимо старшинства в воинском звании?

– Вы, Никифор Васильевич, – вздохнул Сергей-младший, – происходите из эпохи государыни-императрицы Екатерины Великой, которая была временем сплошных побед и территориальных приращений. И в то же время господа офицеры на том клипере, если синьор Дамиано был прав в своей оценке, хоть и сражались героически, но свою Крымскую войну с треском проиграли. Их Россия была побеждена коалицией европейских держав и унижена похабнейшим Парижским миром[272] 272
  Об эпохе Екатерины Великой Сергей-младший судит по роману Пикуля «Фаворит», а о времени Александра Второго – по роману того же автора «Битва Железных Канцлеров».


[Закрыть]. Поэтому у вас перед этими людьми значительное моральное преимущество и большой авторитет.

– Да, – кивнул Никифор Толбузин, – правда ваша, Сергей Васильевич. Победитель перед побежденным завсегда чувствует свое превосходство и право учить уму-разуму.

– Только вы, Никифор Васильевич, не перебарщивайте с поучениями, – сказал младший прогрессор. – Героизма и отваги солдат, матросов и офицеров, сражавшихся с врагом, никто не умаляет, а причиной поражения стала накопившаяся техническая и организационная отсталость Российской империи. Европа всю первую половину девятнадцатого века бурно развивалась, а у нас на это дело забили большой болт, ибо держава от Варшавы до Камчатки и без того была невероятно могуча. Как я уже вам говорил, человек по своей натуре слаб и ленив, а потому, достигнув успеха один раз, склонен почивать на лаврах. Будят такого почивающего обычно ударом по шее, и, сами понимаете, приятного в этом мало. И именно поэтому Посредник не только присылает к нам подкрепления, но и гоняет при случае как Сидоровых коз, чтобы не расслаблялись. Думаю, как мы придем в Аквило-нию, начнется такое, что только успевай поворачиваться: тут франки, тут французы, тут арабы, тут викинги, а тут бургунды или средневековые англичане... Веселья будет столько, что на всех хватит. Впрочем, до этого еще надо дожить.

Последние несколько месяцев были для капитан-лейтенанта Селиванова временем сплошного непрекраща-ющегося кошмара. Все началось с того, что осенью 1861 года клипер «Опричник», прежде на временной основе входивший в состав Амурской флотилии, получил приказ на самостоятельное возвращение в Кронштадт.

В те времена такое было обычным делом: корабли Балтийского флота приходили на Дальний Восток, несли там службу два или три года, а потом возвращались в пункт приписки. При этом переход с Балтики на Тихий океан мог длиться от нескольких месяцев до года, в основном по причине длительных стоянок в иностранных портах. Типичный маршрут выглядел так: Европа, Рио-же-Жанейро, Кейптаун, Батавия (Джакарта), Шанхай. И наоборот.

Так, «Опричник» с командой, составленной в основном из офицеров и матросов, отличившихся при обороне Севастополя, отправился на Дальний Восток в июне 1858 года, а прибыл в Николаев-на-Амуре только в июне 1859 года.

Три года клипер занимался исследованиями Амурского лимана, побережья японских и корейских островов, патрулировал морские границы, а также выполнял различные снабженческие и почтовые поручения, – и вот пришло время возвращаться в родную гавань. Перед дальним переходом «Опричник» зашел в Шанхай, где за свой счет были отремонтированы такелаж и рангоут, очищен котёл, заменены сто шесть дымогарных трубок. Из Шанхая корабль вышел тридцать первого октября того же года. Первая остановка была в Батавии – там клипер пополнил припасы и десятого декабря покинул порт. Двенадцатого декабря патрульный французский корвет «Лаплас» наблюдал за тем, как «Опричник» прошел Зондский пролив, и после этого в родном мире его не видел больше никто.

Было еще сообщение от двадцать пятого декабря с голландского барка «Зваан» – он видел неизвестный трехмачтовый корабль примерно на маршруте «Опричника», на полпути между Батавией и мысом Доброй Надежды, но, как писали позже, это не точно-с: то ли это «Опричник», то ли похожий корабль. Видимость была плохой, море бурным, на встречном курсе лежал тропический циклон, заставивший «Зваан» уклониться; а неизвестный корабль шел прямо навстречу урагану курсом вест-тень-зюйд, видимо, рассчитывая на свои непревзойденные мореходные качества.

Шторм и в самом деле был страшным; клипер под зарифлеными парусами галсами резался навстречу урагану, то взлетая на гребни волн, то проваливаясь к их подошвам...

Все случилось около полуночи того же дня. Как рассказал рулевой (единственная живая душа, что видела все это), на какое-то время море под кораблем на многие мили вокруг осветилось сияющей вспышкой, позволившей увидеть, что «Опричник» вдруг очутился на пологом гребне исполинской волны. Тучи на горизонте исчезли каким-то чудесным образом, и справа по курсу стала видна низкая и багровая почти полная луна, а вокруг раскинулся спокойный океан – и это при том, что непосредственно вокруг «Опричника» продолжал бушевать ураган. Впрочем, и он вскоре стих. Тучи стремительно рассеялись, а через некоторое время, примерно на четыре часа раньше, чем ожидалось, на востоке заалела полоска наступающего рассвета. Время бить только четвертую склянку (два часа ночи, исходя из данных последней обсервации[273] 273
  До появления в 1834 году понятия стандартного времени, время в каждой конкретной точке было свое, определяемое моментом прохождения солнца через меридиан. На корабле часы подводили еже-дневно. после того как штурман проведет обсервацию и установит разницу местного времени со стандартным Гринвичским (весь мир). Парижским (Франция) или Пулковским (Россия).


[Закрыть]), а уже рассвет...

А вот это уже было явление посерьезнее, чем гигантская волна и внезапно успокоившийся океан. Несвоевременный рассвет – это нарушение всех законов природы. Вскоре весь офицерский состав клипера был уже на ногах. Капитан-лейтенант Селиванов сначала рассвирепел от факта неурочной побудки, но потом доктор Го-молицкий вытащил из кармашка свой брегет (неотъемлемую принадлежность человека врачебной профессии), щелкнул крышкой и сказал:

– Два часа пятнадцать минут, онако, господа... И хоть это не укладывается в здравом уме, но факт налицо. Рассвет наступил не тогда, когда ему положено, а когда захотелось, и матрос в этом не виноват.

Командир «Опричника» сразу сменил гнев на милость.

– Извини, братец, погорячился, – сказал он матросу. – Вот тебе рубль за своевременный доклад – выпьешь за мое здоровье в кабаке, когда будем на берегу.

Капитан-лейтенант Селиванов был неплохим человеком с демократическими замашками: самолично учил матросов грамоте, устроил на «Опричнике» библиотеку, в свободное от корабельных работ время грамотные матросы по его поручению вслух громко читали своим товарищам отрывки из произведений русских классиков.

Впрочем, на этом история далеко не закончилась. В момент прохождения солнца через меридиан (благо это солнце наблюдалось не небосклоне) подпоручик корпуса флотских штурманов Николай Филиппов произвел обсервацию, и с ужасом доложил командиру:

– Петр Александрович, у меня получается какая-то несуразица... По счислению пути мы должны быть примерно в пятистах милях восточнее острова Реюнион, а обсервация по солнцу показывает совсем другое место -в трех с половиной тысячах миль на зюйд-ост, в тысяче миль южнее побережья Австралии, на широте архипелага Кергелен. Такого не может быть никогда, просто потому что не может быть! С другой стороны, этот весьма несвоевременный рассвет... Одним словом, я даже не знаю, что и сказать... Есть у меня, правда, совершенно уж безумная мысль, навеянная рассказом сочинителя Фаддея Булгарина о странствованиях героя в двадцать девятом веке... Вот я и подумал, что если сейчас не середина декабря, а середина апреля, то, по крайней мере, по широте все мои данные сойдутся с приемлемой точностью.

– Скажите, Николай, – произнес капитан-лейтенант Селиванов, стараясь сохранять хотя бы видимое спокойствие, – нельзя ли вашу безумную мысль проверить еще каким-нибудь астрономическо-математическим путем? А то, чтобы я решил, куда нам держать курс, одной вашей «гениальной» догадки, знаете ли, недостаточно.

– Можно, Петр Александрович, – немного подумав, ответил штурман, – ночью по звездам. Но только большой точности от этого не ждите. Это в северном полушарии достаточно определить высоту над горизонтом Полярной звезды, и сразу будет известна широта, а к югу от экватора, где нет своей полярной звезды, все не так однозначно, и точность определения широты с моими ручными инструментами будет в один-два градуса на небе или порядка ста миль по карте...

– Ста миль по карте – это было бы вполне замечательно, – ответил командир «Опричника». – Сделайте это, Николай, и мы за вас век Бога молить будем, а на берегу за свой счет поить в ресторанах водкой. Доложите результат завтра утром, ну а пока следуем прежним курсом, ибо там, где вы указали в прежний раз, мы никак очутиться не могли. Несуразица, она и есть несуразица.

Следующее утро, которое на борту «Опричника» пока считали пятнадцатым декабря (по юлианскому календарю) оказалось не менее томным, чем предыдущий день. Когда штурман подошел к командиру, вид у него был серьезным и даже встревоженным.

– Петр Александрович, – сказал он, – наблюдая звезды прошлой ночью, мне удалось определить нашу текущую широту и получить значения от двадцати трех до двадцати пяти градусов южнее экватора, что, собственно, укладывается в расчеты по счислению пути. Одним словом, мы там, где и должны были находиться согласно счислению, плюс-минус те самые шестьдесят миль возможной ошибки.

– Слава Тебе Господи! – воскликнул капитан-лейтенант Селиванов.

– Не торопитесь благодарить Бога, Петр Александрович, – с мрачным видом вполголоса произнес штурман Филиппов, – ибо на небе есть такие часы, стрелки которых, незримые для непосвященных в астрономию, отсчитывают не месяцы и годы, и даже не столетия, а целые тысячелетия. Еще Коперник и Ньютон писали о предварении равноденствий или о смещении полюсов. Полный круг циферблата на этих часах – примерно двадцать пять тысяч лет. Как следует из моих наблюдений небесной сферы, сейчас на планете Земля либо десятитысячный год до рождества Христова, либо сто сороковой век христианской эры – и это в лучшем случае, потому что эти небесные часы могли сделать не половину, а полтора оборота в ту или иную сторону. Больше вряд ли, потому что тогда изменился бы зримый невооруженным глазом рисунок созвездий, чего я прошлой ночью не наблюдал. Я думаю, что таинственная вспышка, озарившая океан, о которой нам поведал матрос Демидов, и была зримым отражением таинственного явления, бросившего наш корабль в пучины иного времени. Все, господин капитан-лейтенант, корпуса флотских штурманов подпоручик Николай Филиппов свой доклад окончил.

Некоторое время капитан-лейтенант Селиванов молчал, потом заговорил тихим голосом, стараясь, чтобы его не слышали посторонние:

– Если бы не тот дурацкий рассвет, наступивший на четыре часа раньше положенного, то я бы сейчас позвал сюда доктора Гомолицкого на предмет определения вашей психической вменяемости и дальнейшего списания вас с корабля. Но даже такой закоренелый марсофлот, как я, не разбирающийся ни в астрономии, ни в новомодных паровых машинах подпоручика Иванова, знает, что законы небесной механики много точнее любых человеческих установлений, а потому там, где они нарушились на четыре часа, можно ожидать и четырех месяцев, и многих-многих тысячелетий. Это факт, так сказать, неоспоримый. Теперь, Николай, скажите, вы говорили еще кому-нибудь об этом своем открытии?

– Никак нет, Петр Александрович, – ответил тот, – никому. Всем прочим господам офицерам и нижним чинам известно только то, что я сумел определить нашу широту, и теперь мы не потеряны посреди океана, а сможем найти дорогу к порту Кейптаун, где у нас предстояла якорная стоянка. Ведь для примитивной навигации не надо даже знать текущей долготы – достаточно выйти на тридцать четвертый градус южной широты и упорно двигаться на вест до тех самых пор, пока впередсмотрящие с салинга не увидят землю. Координаты Столовой Горы внесены в навигационные справочники, и, прибыв к ней, мы сможем заново настроить хронометр и уточнить текущую дату, после чего снова получим возможность ориентироваться в океане с приемлемой точностью.

– Меня радует ваш оптимизм, Николай... Именно так и должен вести себя доблестный русский офицер: не отступать и не сдаваться, – хмыкнул командир «Опричника». – Вот когда мы прибудем в Кейптаун и обнаружим на его месте либо прекрасный и загадочный город будущего, либо пустынный берег без признаков жизни -вот тогда я лично скажу команде о вашем открытии, а пока все должно оставаться таким, как сейчас. Вы меня поняли?

– Так точно, Петр Александрович, понял, – ответил штурман, на чем разговор был исчерпан.

Африканский берег (а это мог быть только он) впередсмотрящие увидели на двенадцатый день после того разговора между командиром и штурманом, причем в точно предсказанный срок, что вызвало всеобщий вздох облегчения. А еще через четыре дня «Опричник» подходил к Столовой горе, которую можно было узнать издалека по характерному силуэту. Конечно, в пути команда примечала многие несуразности: например, мыс Доброй Надежды всегда был весьма оживленным местом {Суэцкий канал откроется только через восемь лет) а с момента того урагана «Опричник» не видел ни одного встречного или попутного корабля, будто океан вымер. А чем дальше клипер уходил на юг, тем сильнее холодало, солнце все чаще скрывалось за тучами, роняющими в океан ледяные ливни и холодные моросящие дожди. На траверзе Мыса Доброй Надежды команда даже видела самый настоящий айсберг, множество пускающих фонтаны китов, но опять же ни одного встречного или попутного корабля.

Но силуэт Столовой горы не перепутать ни с чем; он обещал усталым путешественникам заслуженный отдых и гостеприимство портовых кабаков и публичных домов, готовых обратить выданное жалование в пьяный угар и потные женские услуги. И только обогнув мыс Хангклип, команда «Опричника» увидела, что берега странно уменьшившейся Столовой бухты пустынны, покрыты жестким кустарником-бушем, а в самой ее глубине стоит на якоре невиданно огромный пятимачтовый парусник-барк под датским флагом, вяло трепыхающимся на легком ветру. Русский клипер рядом с этим гигантом смотрелся как хищная щучка по соседству с ленивым сомом. И более ничего и никого... Никаких таинственных и прекрасных городов будущего – лишь ветер свистит над безжизненной холодной пустошью. Погода как в октябре на побережье Балтики: промозгло, ветрено и дождливо.

И тогда капитан-лейтенант Селиванов построил команду и объяснил господам офицерам и нижним чинам полностью подтвердившуюся теорию штурманского подпоручика Филиппова. А в конце добавил, что мол, в эти времена, которые были древними даже для отца истории Геродота, жили на островах напротив Геркулесовых столпов могучие люди-атланты, основатели древнейшей на земле цивилизации, и кто его знает, быть может, это были мы сами...

– Так что же вы, батенька, раньше об этом молчали? – на правах штатского, которому можно все, спросил доктор Гомолицкий.

– Так, Александр Ипполитович, – ответил капитан-лейтенант, – говорить подобное в открытом море при утрате нашим штурманом ориентировки – значит напрашиваться на большие неприятности. Теперь совсем другое дело: мы знаем, где находимся, и как только случится ясный полдень, штурманский подпоручик Филиппов произведет обсервацию, после чего мы сможем выйти в переход до Европы, не боясь уйти от видимости берега.

Закончив объяснения в своей команде, командир «Опричника» приказал спустить на воду вельбот, и вместе с лейтенантом Францем Карловичем де Ливроном отправился с визитом на датский барк, откуда с чувством общего обалдения на русский корабль взирали пятнадцать человек штатной команды и сорок пять курсантов датских мореходных училищ, исполнявших должности палубных матросов. В их мире Российская империя пала уже десять лет назад – и вот они снова видят ее флаг на мачте вошедшего в бухту корабля.

На борту «Кобенхавна» (именно так назывался датский корабль), капитан-лейтенант Селиванов застал картину всеобщего разброда и уныния. Капитан корабля с типичными датскими именем и фамилией Ганс Андерсен, поведал русским гостям о том, что его барк вышел в балласте из Буэнос-Айреса в Перт двадцать первого декабря тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Первую неделю плавание протекало как обычно, потом барк попал в обычный в этих широтах шторм, после чего с ним произошло то же самое, что и с «Опричником». Штурман бар ка Густав Аксельсен, как и Николай Филиппов, сумел частично восстановить ориентировку и даже привести свой корабль в Столовую гавань, но, увидев зримое подтверждение своей теории, не выдержал страха неизвестности и повесился на брючном ремне в своей каюте. Увидев, что датчане полностью расклеились, а потому готовы тупо проесть запасы своей провизионки и помереть от голода, капитан-лейтенант Селиванов плюнул на все нормы приличия и ввел на борт «Кобенхавна» призовую партию своих матросов-севастопольцев, назначив лейтенанта де Ливрона исполняющим обязанности командира.

– Что хотите делайте, Франц Карлович, – сказал он, – но чтобы порядок на корабле был. Если эти люди не хотят спасаться по своей воле, то наш долг военных моряков – спасти их даже против оной. Мы русские -а значит, с нами Бог.

– Я тоже русский? – прищурив один глаз, спросил потомок франко-швейцарских эмигрантов, прижившихся в России.

– И вы тоже, Франц Карлович! – уверенно ответил командир «Опричника». – Русский человек – понятие широкое, можно сказать, наднациональное. Как там было сказано у Александра Сергеевича Пушкина: «и гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык» – все мы русские.

Также капитан-лейтенант Селиванов перевел на борт «Кобенхавна» подпоручика корпуса инженеров-механиков Фёдора Иванова с его механическими чинами с приказом разобраться со всей новомодной машинерией, без которой датский барк просто не сможет выйти в море. В ожидании ясной погоды, пригодной для производства астрономической обсервации, корабли простояли в Столовой бухте еще две недели. За это время привычные к такой работе русские моряки обследовали берега бухты, установив полное отсутствие признаков существования тут когда-либо человеческих поселений, провели промеры глубин бухты и устроили несколько охот. Помимо всего прочего, за это время русские моряки за общую смазливость и слабонервность стали устойчиво именовать курсантов датских мореходок в женском роде – «датчанками».

И вот настал момент, когда оба корабля покинули гостеприимную Столовую бухту и направились на северо-запад, в направлении островов Зеленого Мыса. «Кобенхавн», несмотря на свои размеры, оказался довольно резвым коньком, и лейтенанту де Ливрону приходилось следить, чтобы барк нечаянно не убежал от «Опричника». В плавании прошло еще полтора месяца; за это время «Опричник» и «Кобенхавн» посетили остров Святой Елены, острова Зеленого Мыса, Канары, и нигде не нашли признаков людских поселений. Легенда об Атлантиде, как оказалось, не имела под собой ни малейшей материальной основы. Впереди лежала Европа, а точнее, Ла-манш, к которому капитан-лейтенант Селиванов распорядился проложить курс мимо побережья Португалии. Ему уже отчаянно хотелось домой, в Россию, пусть даже там сейчас нет ничего, кроме диких скал и непролазных болот.

И тут примерно на траверзе Лиссабона, уже в виду берега, раздался крик марсового: «Паруса на горизонте!». И вот в подзорную трубу уже видны фрегат восемнадцатого века и три галеры. Над фрегатом и двумя галерами развеваются Андреевские флаги, еще над одним гребным судном реет флаг неизвестной, но явно дружественной России державы. Там тоже заметили «Опричник» и «Кобенхавн» и взяли курс на сближение.

– Наверняка это такие же бедолаги, как и мы, – сказал старший офицер клипера лейтенант Николай Купреянов, – ищут пятый угол в этом пустом мире.

– Это совершенно неважно, – ответил капитан-лейтенант Селиванов, – главное, что Господь нас привел навстречу друг другу, а вместе даже черта бить веселее.