Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Из этого, Сашка, – сказала императрица Ольга, – стоит сделать вывод, что всякий федерализм или его подобие является предтечей государственного распада. Если ты внутри своего государства проводишь условные границы, отделяя одну ее часть от другой, деля людей по расам, нациям и религиям, то через некоторое время по этим надрезам твое государство начнет расползаться на части. Из этого следует сделать два вывода. Первый – не стоит соединять несоединимое, что мы и делаем, упреждая создание большой Югославии и соединяя сербов к сербам, хорватов к хорватам и болгар к болгарам. Второй – не следует разделять то, что уже объединилось и чувствует себя одним целым. Как говорил мой прадед Николай Павлович, нет у меня ни немца, ни великоросса, ни еврея, ни малоросса, а только верноподданные и скверноподданные. Теперь у нас будет такая политика, что к русскому национальному ядру, обеспечивающему прочность нашего государства, мы присоединим и другие народы, чтобы они, в полном соответствии с учением господина Гегеля о диалектике, чувствовали свое разнообразие в культурной жизни и единообразие в политических целях, а также исторической судьбе. Dixi! Я так сказала! А теперь давайте прекратим разговоры о политике и переключимся на радости жизни. Сегодня с войны вернулись мой дорогой муж и наш общий друг Сосо, к которому мы чувствуем наше благоволение.

31 января 1908 года, 12:05. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, Малахитовая гостиная.

Аудиенция, которую императрица Ольга дала графине де Гусман, носила частный характер. Присутствовали сама государыня с супругом, канцлер Одинцов, первая статс-дама Дарья Михайловна, прошлый куратор фигурантки полковник Мартынов и нынешний – полковник Баев. Ах да, помимо этой блистательной компании, тут находится скромный сердечный друг графини де Гусман – он же Хосе де Оцеро, он же Коба, он же Сосо, он же Иосиф Джугашвили.

Ольга встретила свою гостью чрезвычайно приветливо; не переменившись в лице, обняла и расцеловала в обе щеки.

– Весьма рада видеть у себя столь добродетельную и храбрую особу, – сказала императрица, закончив с поцелуйным обрядом. – Наш общий друг Сосо рассказал о вас, донна Мария, много хорошего.

– Ваше Императорское Величество, – покраснела от смущения Мария де Гусман, – я совершенно недостойна Ваших похвал. Откуда вы знаете, ведь у меня за спиной может иметься самое темное прошлое, другое имя и род занятий, а также, с точки зрения Высшего Света, более чем сомнительное происхождение…

– Достойны, милочка, и никак иначе, – отрезала императрица. – Уверяю вас, что темное прошлое вашей прежней жизни не имеет к вашему светлому настоящему почти никакого отношения. То, что было раньше, забыто и похоронено во тьме. За все грехи, совершенные вашим прошлым воплощением, вы понесли заслуженные страдания, но не сломались, а преобразились и обрели новую жизнь. Теперь Мы знаем аргентинскую графиню Марию Луизу Изабеллу Эсмеральду де Гусман, а несчастная Дора Бриллиант, по которой мы скорбим, умерла, и больше нет ее.

– Дора Бриллиант, – осторожно сказала Мария де Гусман, – боролась за счастье людей, отчего и пострадала…

– Мы тоже боремся за счастье людей, – парировала императрица, – и делаем это не ради одобрения образованной публики и обретения народной любви. К этому нас побуждают наша совесть, которая говорит, что кому много дано, с того много и спросится, а также государственные интересы, требующие, чтобы народ в Нашей богоспасаемой Державе был многочисленным, разнообразным культурно, довольным и зажиточным. И несчастные соплеменники Доры Бриллиант – не исключение. Только мы знаем, что на огромную глыбу людского горя и нищеты бесполезно бросаться с кулаками. Действовать следует хоть решительно, но аккуратно, и при этом четко соразмерять свои силы. Наш брат, которого так ненавидела Дора Бриллиант, не обладает способностью чувствовать Нашу огромную страну как самого себя, зато Мы наделены этим даром в полной мере. Шаг за шагом, медленно, но неотвратимо Мы делаем все возможное, чтобы уврачевать накопившиеся с былых времен раны и язвы. Спешка в таких делах хуже бездействия, ибо, торопясь, вместо одних ран можно нанести другие, не менее опасные. В первую очередь это касается некоторых соплеменников Доры Бриллиант, которые, не будучи обременены никакими моральными ограничениями в отношении тех, кто не принадлежит к их народу, сделали обман и мошенничество неотъемлемой частью своей национальной культуры. Когда Моисей уводил свой народ из Египта, он повелел чтобы девушки его племени взяли у египтянок на время самые красивые украшения и унесли их с собой в Исход. И было в том Египте много горя и слез, ибо украдено было самое дорогое и красивое. Так вот, милочка: в Российской империи такому более не бывать. Если потребуется, на каторге сгною гешефтмахеров всех до единого, но отучу от такого поведения и, самое главное, образа мыслей.

Графиня де Гусман опустила очи и робко произнесла:

– Дора Бриллиант, Ваше Императорское Величество, никогда не преследовала личной выгоды, а только боролась с теми, кто держал ее народ в рабстве. По крайней мере, так она думала. Потом ей объяснили, какая она была дура, но было поздно, потому что она была уже не она, а сиятельная графиня Мария де Гусман.

– Вот это ценное наблюдение, – с довольным видом улыбнулась императрица. – Чтобы понять истину, часто требуется подняться над собой. Нам это тоже хорошо известно, потому что государыня-императрица Ольга Александровна только кажется похожей на забитую и затурканную Великую княжну Ольгу, которая позволила, чтобы тираническая мать окрутила ее с мужеложцем. Все мы, по большей части, рабы обычаев и привычек, но чтобы разорвать эти цепи, не нужно идти с бомбой на теракт.

– Но все же, Ваше Императорское Величество, – сказала графиня де Гусман, – что станет с бедным, несчастным страдающим народом Доры Бриллиант? А то, насколько мне известно, некоторые газеты антисемитского толка писали о предстоящей поголовной ассимиляции…

– Ассимиляция – личное дело каждого, гм, иудея! – отрезала императрица. – На веревке в Царство Божие я никого силой тащить не собираюсь. Тем, кто не совершал тяжких преступлений, но не желает жить с Нашим Величеством в одном государстве, Мы купим билеты на пароход до города Нью-Йорка и выдадим на дорогу напутственный пинок. И все. Как говорят некоторые мои знакомые из будущих времен, счастливого полета по баллистической кривой без права возвращения. А ко всем, кто пожелает остаться и строить вместе с Нами Прекрасную Россию Будущего, мы отнесемся со всем возможным уважением и любовью, без различия их нации и веры.

– Дора Бриллиант хотела бы остаться и быть полезной Вашему Императорскому Величеству, – тихо сказала графиня де Гусман, – потому что вы отплатили ей предобрейшим за презлейшее…

– Вот и замечательно, Мы рады, милочка, что вы Нас правильно поняли! – воскликнула довольная Ольга. – Однако мы заболтались. Дарья! Давай сюда большую звезду и орденскую ленту Святого Станислава, мы желаем собственноручно возложить их на нашу новую кавалерственную даму. Графиня Мария де Гусман оказала нам ценные услуги, и Мы уверены, что и в дальнейшем будем узнавать о ней только хорошее.

С этими словами императрица вручила в руки рдеющей как помидор «заморской графине» рескрипт о награждении, коробочку с большой восьмиконечной звездой, и с помощью Дарьи перекинула через правое плечо награждаемой орденскую ленту с большим крестом. Проделав это, Ольга три раза хлопнула в ладоши и негромко сказала:

– Арина, У Тян, проводите нашу гостью графиню де Гусман в дамскую комнату и помогите ей привести одежды в соответствие с ее новым званием.

И правильно – чтобы закрепить орденскую звезду, награжденной пришлось бы расстегивать платье, но делать это в присутствии посторонних мужчин было бы верхом неприличия. Дополнительным плюсом для императрицы от этой операции приведения в порядок графини де Гусман была возможность обменяться мнениями со своими ближними боярами, пока их не слышит та, что подвергнется обсуждению. Поступить иначе было бы невместно, или же обсуждать Дору-Марию пришлось бы уже после аудиенции.

– Очень милая, скромная и храбрая девушка, – сказала императрица, когда графиня де Гусман вышла. – Теперь я убедилась, что вы, Павел Павлович, были правы, когда говорили, что праведник, как и грешник, может родиться в любом народе. Теперь надо подумать, как наилучшим образом использовать таланты этой замечательной женщины в интересах российского государства. А что таланты имеются, нет никаких сомнений.

– В первую очередь, – с легкой усмешкой сказал полковник Баев, – следует выдать нашу графиню замуж. Насколько нам известно, она уже три месяца как непраздна, и будущий счастливый отец тоже находится среди нас…

«Блистательный кабальеро Хосе де Оцеро» смущенно перемялся с ноги на ногу, однако при этом он смотрел на Ольгу открытым взглядом – так, словно даже гордился своим «подвигом».

– Так, Сосо… – императрица со строгим видом развернулась к виновнику торжества, – вы любите графиню де Гусман или это была только мимолетная интрижка без обязательств? Мол, графиня – дама состоятельная, и способна сама прокормить любое количество потомства…

– Всей душой люблю! – воскликнул Коба; глаза его сверкнули желтым блеском. – Но товарищ Мария такая самостоятельная, что даже слышать не хочет о замужестве…

– Мы думаем, что совместными усилиями мы все сумеем переменить это ее предубеждение, – сказала Ольга. – Плотский грех сладок, но еще слаще для женщины любовь мужа и детей, тепло домашнего очага и мир в душе, которую покинули все демоны до последнего. А иначе зачем жить? И вам, Сосо, тоже следует понять, что с этого момента все, что вы сделали или не сделали, падет на голову этого вашего еще не рожденного ребенка.

– Я понимаю… – неожиданно хрипло сказал будущий жених, – и всей душой стремлюсь к тому, чтобы стать ее мужем…

– Ну вот и хорошо, – кивнула Ольга; в глазах ее читалось удовлетворение. – Значит, мы можем посвататься от вашего имени к графине Марии Луизе Изабелле Эсмеральде де Гусман – и будьте уверены, что нам не откажут. – Он глянула в сторону двери и подняла палец вверх. – А сейчас все, тихо! Кажется, они возвращаются…

И вот в Малахитовую гостиную вошла графиня де Гусман во всем великолепии своего нового облика кавалерственной дамы – с алой атласной орденской лентой через правое плечо и большой восьмиконечной звездой на левой груди.

– Ну вот и замечательно! – воскликнула Ольга. – Вы, милочка, просто великолепны! Еще Мы хотели бы произвести графиню де Гусман в свои доверенные статс-дамы, но для этого она должна быть замужем за одним из моих подданных. По счастью, поблизости имеется один молодой человек, который любит заморскую графиню всей душой и готов предложить ей руку и сердце. Иосиф Джугашвили, готовы ли вы взять в жены донью Марию де Гусман, молодую вдову и мать, и быть ей надежным другом и в горе и в радости, чтобы она могла опереться на вашу руку – точно так же как я при нужде опираюсь на руку своего мужа?

– Да, – ответил Сосо и покраснел.

– А вы, донна Мария, – Ольга перевела свой взгляд на графиню де Гусман, – согласны ли взять в мужья этого молодого человека, чтобы одаривать его своей лаской и добротой, рожать его детей и быть любящей матерью и доброй женой? Не торопитесь отвечать на мой вопрос, подумайте… ибо то, от чего вы откажетесь сегодня, не вернется к вам более никогда.

Графиня де Гусман некоторое время стояла, в волнении кусая пышные розовые губы, а потом, наконец, решившись, ответила императрице:

– Я согласна, Ваше Императорское Величество. Некоторое время назад я думала, что мы между собой несовместимы, и вспыхнувшая между нами страсть – это сугубо временное явление, но теперь я переменила свое мнение. Если графине де Гусман не придется больше скитаться по свету, то уютный дом и любящий муж – это как раз то, что требуется ее мятущейся душе, да и детям тоже нужен отец…

– Ну вот и замечательно! – улыбнулась Ольга, чрезвычайно довольная тем, как она устроила судьбу этих двоих. – Свадьбу сыграем для своих прямо здесь, в Зимнем дворце. А потом вас, мои дорогие, ждет медовый месяц и свадебное путешествие по некоторым из наших губерний. Конец зимы и начало весны – это весьма интересное время года. При этом мне понадобится точный и чрезвычайно правдивый отчет по творящимся там безобразиям. Вы, Сосо, должны будете обратить внимание на чиновников, полицмейстеров, предводителей дворянства и прочий начальственный люд, из которого, очевидно, уже выветрился страх от первого года нашего царствия. А вам, Мария, предстоит обследовать состояние дел в беднейших слоях населения, чтобы выяснить, насколько адекватна наша политика, и в какой мере она искажается на местах. Разделавшись в основном с европейскими делами, Нам снова следует обратить внимание внутрь страны, ибо жизнь народа должна становиться лучше и веселее.

31 января 1908 года, поздний вечер. Санкт-Петербург, Отель «Европа», генеральский номер.

Аргентинская графиня Мария Луиза Изабелла Эсмеральда де Гусман, для своих «товарищ Мария»

Собственно, я никогда не задумывалась о замужестве, ибо предполагала, что жизнь моя будет короткой, а ее конец неопределенным. Я много раз повторяла себе, что подобные мне долго не живут, так что привыкла к этой мысли. И потому для меня стало полной неожиданностью предложение императрицы вступить в законный брак. У меня даже не было времени подумать, да и вопрос был поставлен так, что вариантов не оставлял. Так что я не стала жеманиться. Я понимала, что решение императрицы выдать меня замуж продиктовано заботой обо мне. Я видела, как она счастлива тем, что позаботилась о моей судьбе. Ведь она сама – счастливая жена и мать… Ну а мне еще предстояло осознать, насколько изменится моя жизнь, когда Хосе станет моим законным мужем.

С тех пор, как испанская графиня стала моей основной сущностью, я стала ловить себя на том, что даже мысленные фразы строю не так, как прежде. Не «я стану женой Хосе», а «Хосе станет моим мужем» – именно так. Не «я должна отправиться туда-то», а «меня ждет поездка туда-то». Не «я хочу купить эту вещь», а «эта вещь украсит мою гостиную». Наверное, размышлять в таком ключе свойственно всем богатым и самодостаточным, уверенным в себе личностям – так, словно весь мир крутится им в угоду. Теперь я была именно такой.

Впрочем, иной раз я задумывалась: а кто я на самом деле? Образ испанской графини сросся со мной настолько плотно, что порой я даже забывала, что когда-то была Дорой Бриллиант – сумрачной революционеркой, свято убежденной в необходимости террора. А Дора, в свою очередь, некогда была некрасивой девочкой, отчаянно и безнадежно мечтающей о славе… А кто такая Мария де Гусман? Гордая и своенравная аристократка, для которой существует мало ограничений. Красивая и блистательная графиня с капиталом, умная и образованная, способная без труда обольщать мужчин… Уж конечно, я бы никогда и не подумала, что что могу стать такой, если бы не стечение обстоятельств.

Но все же я не была ею… И порой, вдруг проснувшись среди ночи, я начинала горько сожалеть о том, что я – фальшивая графиня. Эти крамольные мысли опутывали меня точно липкая паутина, и тогда что-то горестное и темное вползало в мою душу, терзая меня до боли. «Ты – террористка, ты хотела убивать!» – кричала из глубин моей сущности эсерка Дора Бриллиант. «Ты – жалкая, бестолковая, некрасивая девочка!» – кричала маленькая толстая еврейка. «Ты никуда от нас не денешься! – говорили они со злорадством. – Мы навсегда останемся с тобой, потому что мы – это и есть ты настоящая, а испанская графиня – это всего лишь роль, обман, фикция!»

«Я знаю, что я – не она, – примирительно говорила я им. – Я – агент, который выполняет задание, притворяясь ею. Я помню. Но и вы – это не я. Уже не я. Не беспокойте меня больше. Я хочу забыть вас…» И зарывалась в подушку, чтобы не слышать их голоса.

А утром начинался обычный день, и все забывалось, и я вновь наслаждалась жизнью, смотрела в зеркало и видела там прекрасную черноглазую испанку…

«Вжиться в роль» – так это называлось. Так меня учили – что необходимо именно стать тем, кем необходимо. И это у меня получилось довольно легко. Наверное, потому, что это была приятная роль… Я имела все, о чем может мечтать женщина. Ничто в этой роли мне не претило, ничто не вызывало внутреннего протеста, когда пришлось бы сказать себе: «Надо!». Кроме того, я осознавала важность своей работы. Я втайне гордилась собой… Я просто упивалась этой своей жизнью, полной интриг, приключений и интересных встреч.

Мне не хотелось думать о том, что будет дальше. Мне было достаточно, что мое существование осмысленно и служит великой цели, совпадающей с моим собственным мироощущением. Но все же иногда я чувствовала, что что-то не так… И дело во мне. Графиня де Гусман не должна была подавлять мою собственную личность, а она это делала… Это проявлялось в том, что мне стали нравиться побрякушки и роскошь. Что я не могла удержаться от флирта. Что порой я вела себя надменно. Да что там – иногда я напрочь забывала свое настоящее имя…

Меня это беспокоило. Товарищ Мартынов предостерегал меня от этого, но он подробно не разъяснил, как это преодолевать. Мне лишь следовало всегда помнить, кто я на самом деле. Но кто я на самом деле? Глубоко в душе я стыдилась своего прошлого. Я не любила себя – ту, прежнюю. Мне нравилось думать, что как личность я родилась в тот момент, когда попала в спецшколу Службы Имперской Безопасности, которой заведовал ротмистр Познанский.

И я никому не могла поведать о своих затруднениях. Мне было стыдно. Графиня де Гусман – та красавица из зеркала – с легким презрением смотрела на две мои прежние ипостаси. Она отвергала их. Она не хотела иметь с ними ничего общего – с такими несчастными, заблудшими. И этим она раздражала меня.

Конечно, она многое дала мне. Она раскрыла все мои скрытые способности. Она чудесным образом преобразила мою внешность. Сделала меня уверенно-обольстительной, решительной, вдумчивой. Конечно, все это было во мне изначально… но появилось и много такого, что раньше было мне несвойственно, и даже вызывало неприятие… А плохо это или хорошо – я так и не смогла определиться.

И вот теперь я выхожу замуж. Но кто выходит замуж и за кого: Дора Бриллиант за Сосо Джугашвили или графиня Мария де Гусман за кабальеро Хосе де Оцеро? Первый вариант даже звучит как-то нелепо, а если брать в расчет не только фамилии, но и «подноготную фигурантов», то он навевает на меня ожидания не очень благоприятного будущего – уж слишком эти двое в своих исходных ипостасях были разными, чтобы составить счастливый супружеский союз. Второй же вариант звучит как музыка… В этом сочетании – гармония и мир. Таковым, я думаю, и будет наш брак. Впрочем, по большому счету, неважно, какие мы носим ныне имена…

И вообще, я чувствую, что супружество пойдет мне на пользу. Прошел всего лишь час после того, как состоялась наша «помолвка», а я ужу как-то по-другому смотрю на вещи. Удивительно, до чего меняет женщину статус невесты. Прежде я и вправду гордилась своей «самостоятельностью» и была убеждена, что это и есть истинная свобода, которая делает меня счастливой. Но только сейчас я поняла, что мне всегда не хватало рядом того пресловутого «сильного плеча», на которое можно опереться во время жизненных невзгод или душевных терзаний. «Муж наставляет жену» – ведь так, кажется, говорится в Священном Писании? Муж – это не то что любовник или друг. Муж – это тот, с кем ты можешь быть сама собой… Кому полностью доверяешь и с кем можно поделиться самым сокровенным. Ну, это в моем идеалистическом представлении муж должен быть таким. Далеко не всегда так бывает, конечно… Но у меня это будет так. Ведь не зря же мы с Хосе такая красивая пара… Ведь не зря же нам так хорошо вместе… Я почему-то уверена, что у нас не будет глупых мещанских ссор. Из-за чего нам ссориться? Хосе всегда уступает мне. И он такой романтичный… Впрочем, об этом мало кто знает.

Я улыбнулась, вспомнив, как у нас все началось… В тот вечер он куда-то отлучился. Был дождь… Через час он постучал, я сама открыла ему дверь, а у него в руках – огромная красная роза! И он такой счастливый, взволнованный, весь мокрый, с волос стекает вода. И глаза его тигриные горят в полумраке прихожей… Так он меня тогда обжег своим взглядом, что я замерла на несколько мгновений. А он мне эту розу протягивает, и от нее такой дивный, чувственный аромат… И все молча. Он, кажется, хотел что-то сказать, но, наверное, слова тут были лишними… Шум дождя, я в одной сорочке, с шалью на плечах… Я взяла розу, поднесла к лицу… а он вдруг подхватил меня на руки и понес в спальню… По лестнице легко взлетел, будто на крыльях. Я и слова не сказала. Только зажмурилась. А он бережно опустил меня на постель и снял с себя свою мокрую одежду. С какой страстью я отдавалась ему! Свежестью веяло из приоткрытого окна, и все время я чувствовала упоительный запах розы. Только утром мы обнаружили на полу всеми забытый цветок. Удивительно – он еще не успел увянуть. Я поставила его в вазу…

А потом, когда мы, утомленные, лежали, крепко прижавшись друг к другу, Хосе рассказал, что украл эту розу в чужом саду. «Увидел этот цветок, и подумал, как он похож на тебя… – вдохновенно рассказывал он, и глазах его вспыхивали хулиганские искорки, – и решил его сорвать. Это было непросто…» Его едва не укусила собака, он исколол все руки, но все же добыл для меня эту розу. «Мой храбрый кабальеро…» – шептала я, тихонько смеясь, и целовала моего пылкого рыцаря…

Я подошла к окну. Зимний Санкт-Петербург поблескивал огнями газовых фонарей в дымке густого мелкого снега. Я прикрыла глаза, пытаясь представить, что было бы со мной сейчас, если бы моя жизнь сложилась по-другому. Если бы я не вступила в террористическую организацию, не встретилась бы с людьми, заразившими меня своими идеями… Это была бы скучая жизнь. Я вышла бы замуж за нищего местечкового сапожника или портного, обзавелась бы выводком сопливых детишек… Серость бытия в беспросветной бедности со временем поглотила бы мою душу. Постепенно во мне бы угасло страстное желание изменить этот мир. И, наверное, на смертном одре, в глубокой старости, я сожалела бы о таком бессмысленно потраченном существовании…

Я открыла глаза и вгляделась в ночной сумрак за оконным стеклом, словно пытаясь найти там ответы на мучавшие меня вопросы. И меня вдруг пронзило пьянящее ощущение остроты жизни. Посреди бушующего моря бытия я оказалась на вершине своего успеха. Мои таланты, все, чем от рождения оделил меня Господь, в полной мере нашли свое применение и были щедро вознаграждены. Восхищение, признание, любовь, реализация своих принципов – все это я получила сполна. Но не благодаря графине де Гусман я это получила. Без Доры Бриллиант не было бы испанской аристократки. И не было бы Доры Бриллиант без робкой мечтательной девочки… Графиня де Гусман – это прекрасная бабочка, которая изначально была гусеницей, а затем куколкой… Бабочки не появляются на свет сразу крылатыми и красивыми. Перед этим они проходят сложные метаморфозы…Это закон природы.

И поэтому я принимаю вас, две мои прежние ипостаси. Вы – это я. Я больше не буду пытаться заставить вас замолчать. Потому что без вас я не имею цельности. Без вас испанская аристократка и вправду становится настоящей фальшивкой, пустышкой. Удерживайте меня от гордыни, от алчности, от высокомерия и самонадеянности. Вы, познавшие свои заблуждения, оберегайте меня от опрометчивых поступков и лукавых помыслов. Напоминайте мне о себе – я не буду гнать вас прочь.

Я глубоко вздохнула и отошла от окна. Подошла к зеркалу. Теперь в его тусклой глубине я видела себя по-другому. Впервые за долгое время на меня смотрели глаза Доры Бриллиант. Они смотрели с благодарностью. Мне не нужно было стыдиться своего настоящего имени – ведь оно не успело замарать себя злодеяниями. И я поняла, что отныне меня не будут мучать вопросы о том, кто я на самом деле. Я примирилась с собой и своим прошлым, я окончательно простила себя…

9 марта 1908 года, утро, Германская империя, Нюрнберг, Нюрнбергская крепость.

Саммит трех империй по французскому вопросу должен был пройти в древнем городе Нюрнберге, сердцем которого являлась еще более древняя Нюрнбергская крепость. И вид из окон – исторически-поучительный. Древний город, сложенный из серых каменных блоков, и чешуя черепичных крыш цвета запекшейся крови. А вокруг – серые поля под такими же серыми облаками, моросящими мелким дождем. Осень не осень, зима не зима, весна не весна, а какое-то непонятное для русских время года, пропитанное промозглым холодом и запахами плесени, сырости. Нормальному человеку в такой окружающей среде хочется отрастить густую шерсть, как у медведя, и залечь в спячку до настоящей весны.

Там же, только в другой части замка, обосновался и международный трибунал Брестского Альянса. Что поделать, если знаменитый Дворец Правосудия, в котором в нашем прошлом проходил процесс над нацистскими преступниками, еще не построен, а в старинной крепости имеется все необходимое как для содержания особо важных узников, так и для ведения самого судебного процесса. Впрочем, обвиняемых на этот раз было в разы меньше, да и совершить они успели только одно, хоть и очень тяжкое преступление, так что к тому моменту, когда монархи трех держав прибыли на саммит, следствие было уже закончено в отношении и совершенных деяний, и конечного замысла, и теперь суд был готов вынести обвиняемым окончательный приговор.

Помимо уже почти осужденных Клемансо, Пикара, Дюпона и прочей мелочи, в Нюрнбергской крепости присутствовал и французский премьер-министр Аристид Бриан. С одной стороны, свидетель на процессе, с другой – неравноправный участник предстоящего саммита по французскому вопросу. Заслушали судьи и показания остальных министров бывшего правительства Клемансо – и тех, что протестовали против убийства Франца Фердинанда, и тех что просто промолчали. Всех их признали непричастными к задуманному злодейству и, бормоча слова облегчения, те уже убыли в свою Милую Францию, торопливо жующую свежий хлеб, выпеченный из русской муки. Главные монархи Европы сдержали слово и не привлекли к ответственности никого сверх непосредственных организаторов и исполнителей заговора. Да и зачем, ведь, по большому счету, в Нюрнберге судили не только самих заговорщиков, но и способствовавшее их появлению безответственное республиканское устройство французского государства. Одноразовые политики так же вредны, как и быстрорастворимые одноразовые трусы: прошел дождь – и все увидели, что король демократии, оказывается, голый.

И если полковник Дюпон и генерал Пикар перед лицом злобных пруссаков еще пытались «держать марку», то месье Клемансо совершенно расклеился. То ли он симулировал безумие, то ли и в самом деле кукушка из его скворечника вылетела и забыла вернуться. Канцлер Одинцов первоначально имел желание зайти к Клемансо в клетку и спросить, понимает ли этот персонаж, что именно он собирался сотворить, но, глянув на того одним глазом, отказался от своего намерения. Зрелище ополоумевшего политика – жалкое, но в чем-то даже поучительное. Начинал этот человек с претензии на роль национального героя Франции и владыки демократического полумира, а закончил в виде трясущегося и плюющегося человекообразного существа в железной клетке перед судьями, решающими, как бы половчее истребить эту банду, полностью изобличенную в своих преступных деяниях. Так проходит слава мира.

Сомнения у судей и в самом деле были нешуточными: повесить эту камарилью было бы слишком банально, расстрелять – много чести, гильотина – слишком по-французски, и даже сжечь живьем – немного не из той оперы, потому что если признать республиканские воззрения этих господ ересью, то придется так же жечь всю Францию. В настоящий момент споры крутились между такими классическими для средневековья приемами, как посадить на кол, четвертовать и колесовать. Послушав эти разговоры, муж русской императрицы сплюнул, будто попробовал тухлой гадости, и сказал, что он вообще не убивал бы этих мерзавцев, а посадил бы их в открытые клетки и стал возить по европейским городам и весям. А там, после оглашения герольдами их прегрешений народ имел бы возможность забрасывать преступников калом, гнилыми помидорами и прочей дрянью, которая попадет под руку. И пусть будет так – пока эти исторические персонажи не умрут естественной смертью, ибо заслужили.

После недавних событий в Проливах и Венгрии русский князь-консорт был для европейских господ авторитетом (если вы себя плохо ведете, тогда мы идем к вам) поэтому разговоры о средневековых способах казни на некоторое время прекратились, и судьи начали обсуждать сценарий в стиле «парад уродов». При этом русская делегация сделала вывод, что просвещенная Европа уже ступила на тот скользкий путь, который сто лет спустя приведет ее к полному безумию. Впрочем, чему тут удивляться: в нашем собственном прошлом все свидетели и очевидцы событий 1914 года писали об «иррациональном безумии, разом охватившем всю Европу» после тихого и спокойного девятнадцатого века. Отрезвела старушка только в результате четырехлетней кровавой бойни, правда, этот период просветления длился только двадцать лет, после чего вспыхнула еще одна, гораздо более жестокая общеевропейская война.

Вот и в головы пришельцев из будущего, а также их посвященных в тайны единомышленников из местных уроженцев стала закрадываться еретическая мысль, что Алла Лисовая была права, и иррациональное безумие охватывает европейские головы вне зависимости от внешних обстоятельств. Вот и тут лет через пятнадцать-двадцать, когда забудется страх нынешних времен, на внешне благостном фоне всеобщего мира и согласия может внезапно полыхнуть ничем не прикрытая ненависть к Восточному Соседу. А как же иначе, ведь базовое население в Российской империи такое же белое, как немцы, англичане и французы, но при этом отличается от европейцев складом ума и имеет в разы больше лесов, полей, рек и нефтегазовых месторождений на душу населения. Такого внутреннего напряжения не выдержит никакой рациональный договор, даже такой умно составленный, как Брестские соглашения. Никчемная бумажка будет неожиданно порвана в клочья, и очумевшие от алчности европейцы толпой попрут в Великий Крестовый Поход на Восток за поместьями и рабами. И тогда значительно повзрослевшей императрице придется поднимать свою страну на дыбы, чтобы отбросить ополоумевшего европейского зверя туда, откуда он и пришел, то есть к Ламаншу.