Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Действительно, было еще не поздно, солнце стояло вполне высоко и мы с месье Петровичем и месье Гугом пошли ее искать. При этом вождь вручил мне тот многозарядный мушкет, который однажды уже спас мне жизнь, и наскоро объяснил, как им пользоваться. Оказывается, ничего сложного, надо только целиться и давить на спуск, не забывая о том, что в коротком магазине пять зарядов, в длинном семь, и надо не забывать своевременно заменять их. Заряды в латунных цилиндрических бочонках, помимо пороха, могли содержать дробь для охоты на птиц, картечь (которая хороша против животных среднего размера вроде волка) или пули, которыми можно убивать кабанов и оленей. Сам вождь был вооружен дальнобойным многозарядным штуцером, как он сказал, устаревшего армейского образца. Из этого штуцера можно стрелять даже в случае, если враг окажется на расстоянии более тысячи двухсот шагов. Супруг мадам Люси, месье Гуг, вооружился тяжелым длинным копьем из тиса, которое он, честно говоря, таскал с той же легкостью, что и ивовый прутик. Еще у него на поясе висело мачете и нож из хорошей стали (уж в этом-то я разбираюсь). Странное дело – мне месье Гуг теперь уж совсем не казался дикарем, или, хуже того, пейзанином; больше всего он походил на кого-нибудь из моих славных предков, дикого барона времен Крестовых походов и Столетней войны.

Кроме нас, на поиски глупой полячки отправились и почти все местные охотники. Только мы по совету месье Гуга пошли вдоль берега вверх по течению, а они большой группой углубились в холмы к северу от реки. Месье Гуг – очень опытный охотник, своими качествами напоминающий одного из тех индейских следопытов, о которых мне рассказывал в свое время дядя. Осмотревшись на местности, он сказал нам с месье Петровичем, что знает мадмуазель Марину, а местные охотники нет, и именно поэтому он считает, что та пошла вверх по течению речки. Ну мы, недолго думая, пошли по берегу этой речки, по дороге перепрыгивая через впадающие в нее ручейки, и с каждым таким ручейком речка становилась все более мелководной, и вскоре стала напоминать просто крупный ручей. По пути месье Гуг нашел несколько мест, где мадмуазель Марина пила воду из ручьев, два места, где она справила малую нужду и одно, где присела с серьезными намерениями.

И вот за очередным поворотом речной долины открылось место, которое мы так долго искали. На лужку, вплотную примыкающему к галечниковому пляжу, в позах неги и довольства, под жарким полуденным солнцем разлеглись несколько бледно-палевых крупных кошек, размер которых был даже большим, чем современных африканских львов. А между ними валялось что-то, больше напоминающее растрепанный мешок с мясом и костями, чем человеческое тело.

– Пипец Маринке, – сказал Сергей Петрович, передергивая затвор своего штуцера, – гадить больше не будет.

Стрелять мы начали почти одновременно, и стреляли до тех пор, пока перед нами не осталось ни одного живого льва или львицы. Оказывается, у них там есть правило, что животные, хотя бы один раз попробовавшие человеческого мяса, должны быть уничтожены все, без всякой жалости. Что мы и сделали.

19 мая 2-го года Миссии. Суббота. Вечер. В окрестностях пещеры клана Северных Оленей.

Сергей Петрович, Гуг и Виктор Легран даже не стали тащить к пещере «Северных Оленей» недоеденные пещерными львами бренные останки Жебровской. А зачем? Не все ли равно, где и как хоронить изгнанницу, которая сама вынесла себе окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Правда, помимо обглоданных костей Жебровской, в окрестностях валялись еще туши пещерного льва, трех львиц его прайда и двух львят-подростков; но сейчас конец весны и шкуры, покрытые клочьями выпадающей зимней шерсти, имеют очень небольшую эстетическую и хозяйственную ценность. Вот зимой это была бы всем добычам добыча. Сначала Петрович хотел было оставить эти шкуры Северным Оленям в качестве платы за гостеприимство, но вождь Ксим, прибежавший на звуки выстрелов вместе с остальными, сказал, что так в Кланах делать не положено. Табу! Фербортен! Запрещено!

Ну нет, будь это какие другие животные – вроде бизонов, диких кабанов или оленей – тогда запросто. И даже с волчьими шкурами обмен на другие вещи или услуги вполне возможен, но вот шкура (и клыки) пещерного льва могут принадлежать только тем, кто их убил. Поэтому гостеприимство Северные Олени окажут и так, а свои боевые регалии извольте забрать с собой, нам чужой славы не надо. Если хотите, за все подарки, которые вы привезли, наши женщины снимут и обработают львиные шкуры, а заодно и поплачут над той несчастной, которая сама залезла к хищникам в пасть. Ведь запах львиного лежбища, расположенного в долине этого ручья, можно было унюхать еще издали. Ни один Северный Олень, если он находится в здравом уме и ясной памяти, никогда и ни за что не пошел бы в этом направлении, потому что тут жила смерть.

Ляля, Люся, Алохэ-Анна и некоторые другие спутницы Петровича появились на месте происшествия чуть позже. К тому моменту вождь Ксим уже торжественно вырезал и вручил победителям львов самый ценный трофей – их клыки, которые еще предстояло просверлить и надеть на шнурки. Как только этот почетный ритуал закончился, женщины Северных Оленей взялись за свою работу по снятию и обработке шкур, а подростки принялись искать и таскать в одну кучу камни подходящего размера. Эти камни были нужны для того, чтобы потом навалить их над телом Жебровской в качестве погребального кургана, ибо рыть могилу в этой каменистой почве было возможно только при помощи динамита. Даже если бы у Петровича и был динамит, он никогда не стал бы тратить его на такое излишество, как могила диссидентки, долго и упорно зарабатывавшей себе премию Дарвина. За что она боролась, то с ней и произошло. Плюс забвение – не было никогда такой, и точка.

Правда, с этим выводом вождя-шамана не согласились ни его старшая супруга Ляля, ни Люся, которые были потрясены внезапной и ужасной кончиной Марины Жебровской – в этом они винили и себя тоже. А то как же – ведь именно они недосмотрели за тем, как в душе казалось бы тихой и исполнительной девочки гнездятся безобразные дикие демоны. Вследствие этого произошло и недостаточное воспитательное воздействие со стороны коллектива, которое не сумело исправить в душе Марины родимые пятна капитализма и скаженную этнокультурную доминанту, согласно которой Жебровская была приучена потакать своим слабостям, и в тоже время винить в них окружающих.

– Нет в этом вашей вины, – резко оборвал их причитания Петрович. – Марина в этом деле сама вырыла себе яму и сама в нее прыгнула. Все мы способны меняться в соответствии с меняющимися вокруг нас обстоятельствами. Люся, посмотри на себя – вспомни, какой ты была всего полгода назад. Тогда ты с высоты своего положения маленького, но важного начальника распространяла вокруг пренебрежительное высокомерие, и ответом тебе были ненависть и презрение со стороны твоих учеников, которые не были достойны такого отношения. Когда же тебя свергли с этого маленького трона, то сначала тебе это показалось настоящей катастрофой, но на самом деле это было началом твоего выздоровления.

У Марины Жебровской все было гораздо тяжелее. Свой трон она воздвигла внутри себя, куда не было доступа никому другому, и там, в своих мечтах, она воображала себя госпожой, а всех остальных – грязью под своими ногами. Она даже в мыслях не могла допустить, что местные – такие же люди, достойные человеческого к себе отношения. Да, когда на нас нападают, мы защищаемся, при этом иногда истребляя мужское население целых кланов, но потом, как только прогремел последний выстрел, мы откладываем в стороны топор войны и начинаем заботиться о тех женщинах и детях, которые в результате наших действий оставшихся без опеки их мужчин. Они-то не виноваты, что их мужчины жили и действовали по принципу «сила есть, ума не надо». И вот в тот момент, когда мы из-за недостатка русскоговорящих кадров решили использовать Жебровскую на самостоятельной руководящей работе с женщинами бывшего клана Волка, госпожа увидела своих рабов – и все эти демоны тут же полезли наружу. Остальное вы знаете.

Она не захотела меняться даже после того, как мы поймали ее за руку. С самого начала я был готов отменить или сильно смягчить наказание в случае, если Жебровская действительно раскается и осознает свои заблуждения, но куда там! Более того, по этому поводу она затаила на нас злобу, и иногда я подумывал, что, может быть, и в самом деле было бы лучше, если бы Валера ее просто тихо и мирно пристрелил тогда, направив стрелу не в плечо, а в сердце или горло. На этом свете есть куда больше людей, достойных нашего сочувствия и участия, чем черствая стерва, которая к тому же сама выбрала себе такую ужасную судьбу.

– Я не могу понять, – тихо произнесла Ляля, – почему она вообще убежала от нас и направилась в эту сторону? Да, в клане Северных Оленей ей пришлось бы нелегко, но жизнь на этом не кончалась, и благодаря своему уникальному положению и происхождению она могла бы занять вполне достойное место в этом обществе.

– Точно не знаю, дорогая, – пожал плечами Сергей Петрович, – могу предположить только, что это была своего рода детская обида на всех – и на нас, и на Северных Оленей, и даже возможно, на ее будущего мужа, который не оградил ее от унижения таскать тяжелые корзины с подарками, как будто она какая-то местная скво, а не принцесса крови, которая даже какает исключительно золотыми самородками. Обычно в таких случаях избалованные люди обижаются, как малые дети, и готовы убежать из дома, спрыгнуть с крыши или броситься под поезд, лишь бы «эти» осознали всю тяжесть своего проступка и поплакали бы на могилке дорогого им существа. На самом деле примерно в девяноста пяти процентах случаев все так и ограничивается демонстрацией; беглецов благополучно находят, возвращают к перепуганным родителям, и те готовы уступить своему чадушке во всем, лишь бы «такое» никогда не повторилось. Тебе этого не понять, потому что ты человек прямо противоположного склада характера, имеющий другой, тоже прямо противоположный, жизненный опыт. И тут все тоже было точно также, можешь мне поверить – только убегать «из дома» тут смертельно опасно. Смерть – частая гостья в здешних кланах, и вы все должны знать, сколько усилий мы прилагаем для того, чтобы держать ее подальше от нашего порога. Фактически, Марина – это только вторая наша потеря за год нашего существования в этом мире…

– Третья, Петрович, третья, – поправила своего мужа Ляля, – мальчик Тэр – это тоже наша потеря, как бы оно там ни выглядело с вашей, мужской, точки зрения.

– Возможно, это и так, – согласился Сергей Петрович, – но даже вместе с ним смертность в нашем клане куда ниже, чем у аборигенов, и это меня радует. Вспомни – сколько у нас родилось младенцев за эту зиму и весну, и сколько из них умерло? Ни одного! Мы потеряли только одну молодую мать, рожать которой вообще было категорически противопоказано! У местных за первые полгода жизни погибает до половины младенцев и каждая десятая роженица, я узнавал. Еще половина от оставшихся погибает в возрасте до трех лет… Взрослые зимой тоже мрут как мухи – кто от простуды, кто от травм, кто от цинги, а кто от голода и холода. У нас самый сытый, благополучный и здоровый клан во всей округе, который как магнитом притягивает к себе разных сирых и обездоленных, и эти сирые и обездоленные на самом деле и становятся основной причиной нашего благополучия. Мы помогаем им выжить, даем стол, кров и коллектив, в котором они после некоторых умственных усилий способны почувствовать себя «своими», а они своим трудом тем временем поднимают благополучие этого коллектива. Потом, на следующем этапе, уже эти вчерашние «вдовы и сиротки», будут оказывать помощь следующим обездоленным, вводя их в наш коллектив и тем самым увеличивая его могущество. А вот Жебровская понять этой истины не смогла и не захотела, а потому хватит о ней! Завалили камнями и забыли. Не было ее никогда с нами! Вы лучше присмотритесь к тому, с какими вдовами и сиротами Ксим согласен расстаться. Так, на всякий случай – а вдруг пригодится поторговаться, кого мы еще снимем с его шеи к обоюдному удовольствию.

Тогда же и там же

Люси д`Аркур – медсестра, замужняя женщина

Я долго не хотела верить в то, что Марину Жебровскую растерзали львы. Меня не подпустили близко к ее телу, но того, что мне удалось увидеть, было вполне достаточно, чтобы меня замутило. Случись подобное полгода назад, я бы упала в обморок от вида окровавленных останков, но теперь я просто побледнела и зашаталась, почувствовав рвотный позыв. И тогда Ляля, будучи гораздо более хладнокровной, отвела меня в сторонку, за холм, и усадила на травку.

– Тебе нельзя волноваться, Люся, – сказала она.

– Это правда… она? – спросила я слабым голосом. Дурнота стала проходить, но я ощущала ужасную подавленность.

– Увы, да, – кивнула Ляля, успокаивающе поглаживая меня по плечу. Она тоже была потрясена, хоть и не показывала этого так явно. И ее глаза тоже странно блестели. Но жена вождя имела хорошую выдержку. Она совсем не была толстокожей, как мне когда-то казалось – нет, просто она умела не выставлять на показ своих эмоций.

Мне было приятно оттого, что она проявляет такое участие ко мне и так заботится о моем состоянии. Еще я ощущала сожаление. И грусть. И горечь. Жаль было Марину, хоть и нельзя было назвать ее хорошим человеком… Но и конченой злодейкой она мне не казалась. А даже если бы она и была таковой, все равно было бы ее жаль. Ведь такой ужасной смерти не заслуживает никто…

Я содрогнулась, вообразив себе картину гибели своей бывшей ученицы. И слезы полились из моих глаз. А Ляля гладила меня и успокаивала:

– Она сама виновата… Ее никто не гнал в ту сторону…

– Но зачем, зачем она пошла туда?! – всхлипывая, вопрошала я. – Неужели она хотела… вот так? Ужасная, нелепая смерть… Не понимаю, что заставило ее это сделать…

– Да, действительно, непонятно, зачем она это сделала, – соглашалась со мной Ляля. – Я ожидала от нее чего угодно, но не такого… Неужели она предпочла умереть, чем выйти замуж за туземца? Очень странно…

Я повернулась к ней посмотрела ей в глаза.

– Скажи, Ляля… можно ли было что-то сделать? Как это сказать по-русски… пре-дотвратить?

Она немного помолчала. Затем покачала головой и произнесла:

– Не думаю… Но все равно, знаешь, Люси… – она нахмурила брови и устремила взгляд куда-то вдаль, покусывая губу, – все равно, такое чувство поганое, будто небольшая доля и нашей вины в этом есть… совсем маленькая, но есть… – Она снова посмотрела мне в лицо. – Но что толку теперь заниматься самокопанием – что случилось, то случилось. Мы уже никогда не узнаем, что погнало Маринку в пасть пещерным львам. Я склоняюсь к мысли, что у нее просто поехала крыша…

– Крыша? – не поняла я. – Поехала крыша? – Я лихорадочно соображала, что она имеет в виду. – О, вероятно, это русская идиома? – догадалась я прежде, чем она успела дать пояснения.

– Да, – кивнула Ляля, – это означает, что у нее началось умопомешательство… – Видя, что я все равно затрудняюсь с пониманием ее слов, она выразительно покрутила пальцем у виска и сказала: – Сошла с ума! Чокнулась! Понятно тебе, Люся?

– Понятно, – закивала я и постучала пальцем о свой лоб, – сумачечая… Ты это подразумеваешь, да?

– Да, это. – Ляля вздохнула с облегчением и обняла меня. – Знаешь что, Люся – давай просто забудем про нее. Как мой Петрович сказал – не было такой никогда. Не оставила она о себе доброй памяти… И не стоит о ней так бурно сожалеть… Я понимаю, ты впечатлена жутким зрелищем – но это Каменный Век, подруга. Тут всякое случается. И нам остается только благодарить судьбу, что такое произошло не с кем-то из достойных членов нашего племени, а с той, от которой мы и так собирались избавиться… Поплакали по-бабьи – и будет…

Я кивнула. И в этот момент остро ощутила, как важно в подобных случаях иметь рядом так называемое «плечо друга» – я не раз слышала от них, от русских, это выражение, но сейчас впервые испытала на себе его буквальный смысл. Плечо друга! Нет, не мужа, не кого-то еще, а именно того, кто испытывает похожие чувства, кто понимает тебя и искренне любит… Друга! Боже мой, ведь только тут я поняла настоящее значение этого слова… Сначала моим другом был маленький котенок, который единственный искренне любил меня в то время, когда все были ко мне равнодушны. Он тоже утешал меня по-своему, по-кошачьи, помогал воспрянуть духом… Потом – жены моего мужа… Они поддерживали меня и создавали комфорт, всеми возможными способами выражая свою любовь… И вот теперь Ляля – русская жена русского вождя – сидит рядом и делится теплом своей души… Боже, сколько любви вокруг меня на самом деле… Оказывается, это чувствуется только тогда, когда откроешь навстречу ей свою душу… Какая же я счастливая, как мне повезло, что я вовремя осознала это! Ведь мой конец мог бы быть таким же страшным, как и у Жебровской… Когда-то я подумывала о самоубийстве – стыдно вспомнить! Я думала тогда, что все хорошее в моей жизни осталось позади – там, в другом, навеки утерянном мире… А оказалось, что моя душа, что была прежде в спячке, наоборот, расцвела в этом диком, полном опасностей мире, где быстро становится понятно, кто есть кто; мир это бесхитростен, и он делает людей такими же, он меняет их, перековывает, а кто не поддается, тот погибает… Суровый закон Каменного Века… И еще я поняла, что любовь – это главное. И что если есть хоть капелька ее в человеке – то преумножится она и озарит весь мир… А если изгнана она прочь и вместо нее в душе живут демоны – то уже и не вернется снова, ибо любовь сама себя питает, а коли нет ее – то хиреет, умирает душа, побежденная пороками… Но всех любить завещал нам Господь – и даже врагов, и даже ненавидящих нас, ибо в этом и проявляется наша божественная суть… Почему я так жалею Марину? Я никогда не испытывала к ней ненависти. А чем же было то чувство, которое питали к ней члены нашего племени, включая и меня? Трудно сказать за других, но я искренне желала ей добра, чтобы она изменилась. Я беспокоилась и переживала за нее, до последнего надеясь на ее духовное возрождение… Наверное, по-своему я все же любила ее…

Мне стало несоизмеримо легче после того, как я поплакала на плече Ляли и поговорила с ней. Мы стали ближе друг другу. Она предстала передо мной в каком-то новом свете – оказалось, что и ей свойственны сомнения, самокопание. Под железной броней суровости у нее оказалось нежное и впечатлительное, сострадательное сердце…

Засыпая этим вечером под бочком своего мужа, сильные руки которого обнимали меня и мой живот, я трепетала от острого чувства упоительного счастья – что я живу, что меня любят, что у меня будет ребенок, что я под надежной защитой нашего Клана, что у меня есть друзья, которые не оставят в беде – искренние и великодушные…

А во сне ко мне явилась Жебровская. Она выглядела так же, как до своего рокового побега. Вокруг нее сиял серовато-желтый ореол; она вышла из клубящегося тумана, наклонилась надо мной и, кривя губы в своей обычной презрительной усмешке, произнесла: «Я хотела убежать от вас… Я хотела найти других людей из других миров, чтобы уничтожить вас… Я ненавижу вас… Да, я мертва, но лучше быть мертвой, чем с вами… Будьте прокляты… Ненавижу… ненавижу!» Ее голос срывался на истерический визг; она тянула ко мне свои руки с растопыренными пальцами, и ее глаза горели красноватым адским огнем, лицо было перекошено судорогой – страшная демоница из преисподней… Я вжималась в свое ложе, дрожа и интуитивно держась за свой живот. Мне было страшно, но я нашла в себе силы прошептать: «Прости меня, Марина…» Лицо покойницы исказило удивление. Казалось, она не верит своим ушам. «Я люблю тебя, Марина… Покойся с миром… Отпускаю тебя… Не держу на тебя зла…» – шептала я, бесстрашно глядя в ее глаза. И постепенно лицо ее приобретало человеческое выражение. И в какой-то момент оно исказилось гримасой глубокой душевной боли; губы ее дрожали, она будто силилась что-то сказать, но не могла совладать с собой. Теперь она выглядела совсем не устрашающе, а жалко. Руки ее повисли, плечи поникли. «Марина, уходи… Уходи в вечный покой…» – шептала я. Туман затягивал Жебровскую в свое клубящееся чрево; он обволакивал ее, тянул. Она не сопротивлялась. Вот она подняла голову и бросила на меня последний взгляд – и в нем было облегчение и благодарность, а еще, казалось, отсвет некой истины, недоступной нам, живым. Она будто бы прислушивалась к голосу, что был недоступен моим ушам. Еще мгновение – и она исчезла в тумане…

5 июня 2-го года Миссии. Вторник. Утро. место слияния Гаронны и Дордони, коч Отважный.

Вся команда, не исключая маленького Петра Сергеевича, мирно посапывающего на руках Ваулэ-Вали, собралась на палубе «Отважного» и с напряжением вглядывалась вперед, желая как можно скорей узреть родной дом. Родной дом! На протяжении всего путешествия они скучали по нему, думали о нем, он снился им по ночам… Уплывая, они оставили там частичку своего сердца, и потому оно сейчас так сладко щемило в предвкушении встречи с ним…

Когда они отправлялись за белой глиной, весна была лишь в самом начале, пойма после разлива только-только просохла, и Андрей Викторович лишь через пару дней после их отплытия собирался приступать к полевым работам. Работа, похоже, была проделана немалая – в глаза бросались четкие прямоугольники картофельных полей, экспериментальные пшеничные делянки и длинные огородные грядки. На этих грядках велением Марины Витальевны чего только не произрастало, включая даже такую экзотику, как арбузы, томаты, перцы сладкие и острые, а также заморские овощи баклажаны. Грядки весело зеленели, обещая богатый урожай. Все выглядело ярко, красочно и необыкновенно притягательно. Островок счастья среди суровой первобытной природы…

Правда, с большого расстояния возвращающимся путешественникам трудно было определить, где и что растет. Издалека виднелись только всходы на грядках (где пышнее, где пореже) да пропалывающие их стоя «кверху каком» Волчицы. Даже пугало красовалось на своем месте. А чуть в стороне, разумеется, виднелся и большой шалаш, в котором в летнее время прописывался Сергей-младший с семейством. Сергей, категорически не любящий работу и из всех занятий понимающий только охоту, в племени Огня второй год числился главным огородным сторожем. Что толку с огорода, если, едва пробьются всходы, его безжалостно потравят лесные олени, лошади или свиньи. Вот и сидит в своем шалаше Сергей-младший вместе с женами и почти годовалыми серыми псами, бывшими волчатами, приемными Зариными детьми. На охоту с ними ходить еще нельзя, а вот поднять тревогу, если идет кто-то наглый и голодный, они вполне могут. И, собственно, зачем ходить на охоту, если непуганая дичь сама прется на охотника? Только успевай стрелять, или, наоборот, отгонять («кыш, противный!»), если мяса в племени и так в избытке.

Чуть выше полей, между устьем Ближнего ручья и соснового бора, внутри которого скрывался Большой Дом, ровными белеными коробками под потемневшими за зиму тесовыми крышами стоят строения промзоны. Маленькие подслеповатые окошки– форточки, в которых пока еще держится пленка, и вздернутый на высоту фонарный столб, каждую ночь посылающий по окрестностям недвусмысленный сигнал: «здесь живут цивилизованные люди». Там, где и днем, и ночью топятся обжигательные печи керамических мастерских, из-за кустов поднимается густой белый дым. Явно Антон Игоревич растапливает печь, куда только что заложил партию свежевысушенного сырцового кирпича. Также хорошо видны подновленные навесы над значительно расширенными летней столовой и кухней, а также поднимающийся оттуда дымок. В летнюю пору топить очаги в Большом Доме – это значит проявить склонность одновременно и к садизму и к мазохизму; а тем, кто хочет попотеть, добро пожаловать в баню.

Вот и Антон-младший со всей своею бригадой-семьей – рыбачат на своем привычном месте у впадения ручья Ближнего в Дордонь. А вот и лошадь Зорька, всеобщая любимица, умница и красавица, которая сама, без всякого понукания, курсирует с вьючными корзинами между местом рыбалки и летней столовой. Туда с рыбой, обратно налегке или с потрохами и объедками, которые положено кидать в воду в качестве прикорма.

Наиболее внимательно вглядывался в приближающийся пейзаж Виктор Легран. Ведь, как-никак, с этими людьми ему предстоит жить всю оставшуюся жизнь. Маленький коллектив команды корабля – это одно, а вот большое поселение и живущие в нем люди – это совсем другое. Судя по всему, увиденное ему понравилось. Большое, хорошо налаженное хозяйство плюс неказистые, но настоящие дома, невиданные в каменном веке.

Вот на берегу заметили приближающийся коч. Забегали, замахали руками. Наверняка племя Огня исторгало радостные крики, но с такого расстояния ничего невозможно было услышать. Подошла Зорька; одна из Антошиных смуглых девчонок вскочила ей на спину, впереди корзин, и хлопая по бокам черными пятками, погнала четвероногое средство передвижения в сторону летней столовой, а потом и дальше, к керамическим мастерским. Таким образом она оповещала всех о радостном событии – возвращении соплеменников.

– Ну все, будет нам горячая встреча с музыкой… – довольно улыбнувшись, сказал Сергей Петрович. Он был рад возвращению и, прислушиваясь к себе, наслаждался этим чувством. Сейчас, когда берег обетованный был так близко, он наиболее остро ощущал, как скучал по своему племени и как дороги ему все люди, что живут в нем, в сытости и тепле, проводя время в мирных трудах и заботах.

Вскоре на вполне уже укатанной грунтовке показался отчаянно пылящий УАЗ; будь Петрович чуть сентиментальней, прослезился бы от этого давно не виденного зрелища, так милого сердцу. Баранку крутил Андрей Викторович, а рядом с ним сидел Антон Игоревич – надежные товарищи, коллеги и верные друзья. В подпрыгивающем кузове было полно молодежи. От летней кухни (благо недалеко), оставив дела на помощниц, торопилась Марина Витальевна, за ней следовали еще люди (в том числе и большая часть французской молодежи) а также оставшиеся дома жены, друзья и знакомые возвращающихся путешественников. Не хватало только духового оркестра, но только потому, что такового в племени Огня не имелось вовсе, а иначе встреча проходила бы честь по чести, в лучших традициях цивилизованного человечества. Но и без этого ощущалось воцарившееся на берегу радостное возбуждение, мигом пропитавшее воздух над рекой.

Те, что находились на судне, также испытывали приподнятость и нетерпение в предвкушении встречи с родным домом. Казалось, что и небо стало синее, и солнце засияло ярче… И в эфире словно бы звучала неслышная музыка, улавливаемая только на уровне души, наполняя все существо торжеством и ликованием… Туземки слегка приплясывали и тихонько переговаривались, улыбаясь при этом друг другу и вглядываясь в берег. Петрович украдкой наблюдал за их лицами. Вот оно – чистое счастье от встречи с родным, уютным домом, где ждут и встречают, где только родные и близкие, и все рады, что соплеменники наконец-то возвращаются, живые и невредимые… Это наполняло сердце вождя чувством удовлетворения от того, что он делает для этих женщин и для всего Племени. И уже в который раз он мысленно одобрил свое давнее решение покинуть двадцать первый век…

Постепенно толпа на берегу густела. Весь этот комитет по встрече собирался в районе старой пристани – как раз там, где год назад «Отважный» причалил к земле. Туда и вел свое судно его бессменный капитан, на подходе к устью Ближнего отодвинув от штурвала Алохэ-Анну. Дело в том, что тяжело нагруженный каолиновой глиной коч (в море Сергей Петрович не рискнул бы выйти с таким грузом) едва ли смог бы пройти по руслу Ближнего ручья – была большая вероятность, что на одном из поворотов он может застрять в илистом дне. К тому же, разгрузившись, Петрович собирался совершить еще один вояж до берегов Корнуолла (южная оконечность Британии) за разбросанными по его пляжам кристаллами касситерита из размытых морем месторождений. В первую очередь олово требовалось племени Огня для производства оконных стекол – после того, как будет налажена плавка стекла*, которую Антон Игоревич обещал в самое ближайшее время.

Примечание авторов: * для самого производства стекла олово не требуется, оно необходимо для получения ровных и гладких стеклянных листов. Для этого нужно, расплавив олово, вылить его в какую-нибудь емкость прямоугольной формы, а потом сверху вылить из тигля расплавленное стекло. Стекло расплывается по поверхности металла и застывает вместе с ним, после чего слой олова со стеклянного листа просто сдирают, отправляя для повторного использования, а стеклянный лист относят на склад.

Кроме касситерита, для производства стекла требовалось добыть еще и натриевую соду, которую Сергей Петрович и Антон Игоревич собирались получать, сжигая морские водоросли, выброшенные на берег Бискайского залива прибоем. Этот вопрос тоже не терпел отлагательств. Резко выросшему племени Огня, едва перезимовавшему в ставшем тесном Большом Доме, срочно требовалось новое жилье, и если тесовые крыши вождей пока удовлетворяли, то что прикажете вставлять в окна? Бычьи мочевые пузыри? Да нет уж. Если возможно произвести настоящее стекло, то пусть это будет стекло. Впрочем, что и в каком порядке добывать, Петрович собирался несколько позже обговорить на Совете Вождей, а пока предстояло закончить текущее путешествие, и, причалив к берегу, выслушать все приветственные речи и местные новости, сообщив взамен свои. Если кончина скандалистки и диссидентки Жебровской, скорее всего, оставит большинство членов племени равнодушными (разве что втихаря порадуются Волчицы, над которыми она издевалась), то повествование о приключениях Виктора де Леграна наверняка вызовет живой интерес. А то как же – новый человек в племени, да еще происходящий из относительно цивилизованного восемнадцатого века, соплеменник французских школьников и современник Робеспьера, Марата и Наполеона… Одним словом, скучно не будет.

Тогда же и там же

Люси д`Аркур – медсестра, замужняя женщина

Наше плавание подошло к концу. Целый месяц нас не было дома! И, хоть наше путешествие было наполнено событиями, мы все же скучали по своему дому и по тем, кого мы там оставили, кто наверняка волновался за нас и ждал нашего скорейшего возвращения. О, совсем скоро я увижу милых подруг мадам Марину, Ольгу, своих белых «сестричек», а также наших экзотических красоток-неандерталок. А интересно, мой Друг не забыл меня за это время? По нему я тоже скучала, по моему любимому котику и, честно сказать, в путешествии мне его не хватало. В общем-то, мне никто не запретил бы взять его с собой, но я не решилась. В далеком путешествии маленького домашнего кота могло ждать множество опасностей, и я бы не пережила, если бы с Другом что-нибудь случилось. Поэтому, будучи совершенно спокойной за жизнь моего пушистого малыша, я с удовольствием предвкушала встречу с ним.