Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

И вот подозреваемые снова выстроились в одну шеренгу, они стоят лицом к смертному ложу и палачам. Шаман заходит в шатер посоветоваться с волшебным котлом. Потом он выходит с мрачным видом и говорит: «я знаю, кто преступник!». Наступает тишина. И в этом тяжелом безмолвии вожди и две полуафриканские жены Андрея Викторовича идут позади строя, осматривая ладони подвергшихся проверке. Тех, у кого ладони рук были измазаны сажей, оттаскивают назад, к безопасности и к жизни. Таких набралось всего шестеро, и среди них оказался один из тех, что вчера до последнего дрался с усмиряющими волчат полуафриканками. Загадка, однако. Те, кто не рискнул положить руки на котел Истины, и поэтому на ладонях отсутствовали следы сажи, получали тычок дубинкой между лопаток и вылетали из строя к той черте, за которой уже нет ничего, кроме загробного мира. И те трое «злобных», потенциальные организаторы мятежа, конечно же, вошли в число приговоренных к смерти. Сергей Петрович быстро прочел молитву, поручая души виновных в грехе неблагодарности Великому Духу, после чего процесс вышел на финишную прямую.

А дальше все было без сантиментов. Организаторов, уже явно заметных в толпе по поведению, казнили первыми. Вот Волчонка, яростно бьющегося в руках полуафриканок, силой укладывают на скамью и две женщины придавливают его своим весом. Сверкнуло мачете в руках Алохе-Анны – и голова, еще вчера воображавшая себя будущим вождем, отделилась от тела и покатилась по траве, а из перерубленной шеи хлынул ярко-алый фонтан крови. Полуафриканки Сергея Петровича скинули со скамьи еще конвульсивно подергивающееся тело, а их товарки из числа жен Андрея Викторовича уже подвели к месту казни следующего заговорщика – из числа тех, кто казался им наиболее опасным, – и все повторилось снова. Еще одна отрубленная голова, еще один фонтан крови и еще одно дергающееся в конвульсиях тело, из которого быстро уходит жизнь.

Марина Витальевна с ужасом смотрела на происходящее. Если первые трое приговоренных принимали смерть со злобным яростным сопротивлением до самого последнего момента, то четвертый заговорщик, вырываясь из рук Ваулэ-Вали и Оритэ-Оли, разрыдался и на двух языках, русском и местном кроманьонском, взмолился о пощаде – и тут же зарыдали и заголосили остальные приговоренные. И тут отец Бонифаций что-то сказал Виктору де Леграну на латыни. Все время от начала экзекуции священник был очень взволнован, он нервно тер пальцы и беспрестанно шевелил губами. Казалось, даже борода на его бледном лице встопорщилась под воздействием обуревавших его чувств.

– Моя тебя просить остановить казнь, – перевел Виктор слова отца Бонифация, – они раскаяться во имя милосердий и Бог-отец просить дать им шанс на жить!

Алохэ-Анна остановила очередной замах мачете как раз за секунду до того момента, после которого было бы уже поздно менять ход событий. Отрубленную голову назад не приставишь. Впрочем, осужденный, помилованный коротким жестом руки шамана, не успев понять, что он еще жив, ушел в глубокое беспамятство. Нервишки, стало быть, не выдержали.

– Мы один раз уже давали им шанс, – сказал Сергей Петрович, – но они использовали его во зло. Впрочем, если вы, отец Бонифаций, возьмете на себя ответственность по перевоспитанию этих молодых людей и превращению их в полезных членов общества, то я готов пойти вам навстречу. Эти молодые люди теперь все равно что умерли, поэтому их никчемные жизни и мелкие душонки принадлежат отныне только Великому Духу. Пусть они станут вашими первыми монахами… Но если они захотят изменить этот статус, бежать или каким-либо образом возвыситься, то будут немедленно убиты. Все, это мое последнее слово.

– Я принимать этот щедрый дар, – перевел Виктор ответ отца Бонифация, – у Христа быть дюжина апостолов, и у меня тоже быть столько же учеников. И пусть они не думать, что просто отделаться – настоящий мучение им только начинаться. Пост, молитва и, как это у вас говориться, лечение труд – вот что их ждать впереди. Первым делом мы строить храм и келья для служитель и они работать и молиться, работать и молиться, тогда грех в них больше нет.

Подростки-волчата из всех этих высокопарных речей понявшие только то, что их не будут прямо сейчас казнить смертью через отсечение головы, упали на колени и удвоили интенсивность рыданий. Вот и их приятеля, уже подготовленного к обезглавливанию, полуафриканские жены вождя-шамана уже поднимают со скамьи и, приводя в чувство, хлещут ладонями по щекам. А руки у них ой какие тяжелые: вот и голова у пацана мотается из стороны в сторону, как воздушный шарик на ветру. Ага, пришел в себя, убедился, что голова еще на плечах – и снова попытался уйти в аут, но очередная пощечина окончательно привела его в чувство. Ну, значит, можно подводить итоги.

– Итак, – сказал шаман Петрович, обращаясь к помилованным, – ответив презлейшим за предобрейшее, вы были повинны смерти, но добрый служитель Великого Духа попросил у меня ваши жизни, и я снизошел к его просьбе. Теперь вам не принадлежат даже ваши жизни, они уже отданы Великому Духу. Для всех остальных вы уже умерли, и ваши головы лежат отрубленными вон там, вместе с головами тех, кто подбил вас на мятеж. А сейчас подходите по одному к этому добрейшему человеку и кайтесь, кайтесь, кайтесь, несчастные, чтобы облегчить свои черные души…

Подростки-волчата, проигнорировав команду подходить по одному, гурьбой на коленях кинулись к своему спасителю. Полуфриканки, поняв, что казнь закончилась, без всякой команды покидали обезглавленные тела в кузов УАЗа, а вожди тихонько отошли в сторону, чтобы наскоро посовещаться.

– Ну ты могуч, однако, Петрович! – сказал Андрей Викторович, глядя на толпу кающихся грешников, буквально облепивших отца Бонифация, – так лихо разрулил вопрос, отрубив всего три головы… Я бы так не смог.

– Это не я, – пожал плечами шаман племени Огня, – это все отче Бонифаций. Он-то у нас настоящий Служитель Божий, истово верящий, и в то же время не боящийся смотреть в лицо реальности. Не то, что некоторые пузоносцы, преисполненные злобы и тщеславия. Другой бы на его месте давно впал в истерику или неумеренный миссионерский зуд, а он все держится молодцом. Думает над созданием Писания Шестого Дня Творения и просвещением аборигенов.

– Он прав, – кивнул Андрей Викторович, – без теории нам смерть. Помнишь, кто сказал?

– Помню, – кивнул Сергей Петрович, – Сталин.

– Вот-вот, – подтвердил Андрей Викторович, – он самый. Ты у нас, конечно, мастак разруливать острые ситуации в ручном режиме, но с этими плясками на канате пора заканчивать. В любом деле должен быть устав, и в духовном тоже…

– Да понимаю я все, – вздохнул Сергей Петрович, – была уже беседа на эту тему. Вот только отче Бонифаций русский язык подучит – и начнем…

– А все же, мальчики, – немного невпопад сказала Марина Витальевна, – лучше было бы нам обойтись вообще без убийств…

– Увы, не обошлись бы, – сказал Андрей Викторович, – эти, безголовые, были самыми упертыми, можно сказать, организаторами заговора, и если бы не мы их, то они нас. Живя в относительном покое и безмятежности, нам не следует расслабляться… Казнь послужит хорошим назиданием остальным и останется, так сказать, в анналах истории нашего племени как жестокий урок того, что гордыня и самонадеянность не способствуют долголетию. Ты же не можешь не понимать, что ситуация и вправду была чрезвычайно опасной: все наше великое начинание могло окончиться крахом и тленом – только потому, что у глупых, несознательных мальчишек разыгрались амбиции… К сожалению, это так, Марина. И не надо жалеть о пролитом молоке. Что сделано, то сделано.

Тогда же и там же. отец Бонифаций, капеллан племени Огня.

Несмотря на множество предстоящих дел, отец Бонифаций ничуть не опасался, что порученные его попечению подростки-волчата куда-нибудь потеряются или попробуют сбежать. Об этом не могло быть и речи. Несмотря на то, что от веревок их освободили, они и шагу боялись ступить в сторону: повсюду их окружали недоброжелательно-враждебные лица – такое бывает, когда кого-то изгоняют из клана за серьезный проступок. Но при изгнании несчастный терпит подобное недолго, вскоре следует бегство в лес и, как закономерный итог, смерть. Однако этим мальчишкам предстояло вечно терпеть неприязнь окружающих, по крайней мере, это будет продолжаться очень длительное время. Поэтому будущие послушники ни на шаг не отходили от своего защитника. Все волчата четко слышали слова шамана Петровича, что при попытке бежать они будут немедленно убиты, так что никто не желал проверять, какое расстояние между ними и их спасителем будет считаться попыткой побега.

Самому же спасителю было сейчас не до них. Нет, он, конечно же, помнил о их существовании, как и о том, что, выгоняя банду мятежников на судилище, Сергий ап Петр раздел их догола. Мол, покойникам одежда не нужна. Но все это были второстепенные дела. Главным сейчас было публичное покаяние Эмриса ап Брендона, который уже две недели проводит в посте и молитве. А ведь он не преступник, не злодей, а всего лишь слабый человек, который едва не сломался под давлением внешних обстоятельств. Он не собирался нападать из-за угла на свою мать и сестру, а честно объявил им о своих намерениях, а потом пошел и добровольно признался в своих замыслах ему, отцу Бонифацию. Эти обстоятельства облегчают его участь. И в то же время, в отличие от здешних диких аборигенов, родившихся и воспитанных в полном неведении о том, что есть добро, а что есть зло, Эмрис ап Брендон был крещен и просвещен, а следовательно, должен нести ответственность за свой грех.

Оставив место суда и казни, отец Бонифаций, князь Сергий ап Петр и сопровождающие их помилованные волчата быстрым шагом двинулись к берегу заводи для купания, где корабль «Фортис» чудесным образом стоял, не заваливаясь на бок, даже будучи наполовину вытащенным на берег. За те дни, что прошли с момента прибытия с Берега Нерожденных Душ, трюм освободили от груза, благодаря чему корабль смог подняться сюда, к верхней пристани. Идти тут было недалеко, всего шагов пятьдесят – и вот священник с шаманом поднимаются на палубу корабля – и поскуливающие волчата, боясь отдалиться от своего защитника, лезут за ними следом. Две темные княжеские жены ныряют в трюм и через пару минут выныривают обратно, держа под руки злосчастного Эмриса. Тот гол, чрезвычайно грязен и вонюч: видимо, в конце отсидки бак переполнился и содержимое расплескалось. А на голове сына леди Гвендаллион по-прежнему красуется кожаная шапка, лишающая зрения и слуха, из-за чего он даже не знает, на каком свете находится. Но, несмотря на все это, он не чертыхается и не проклинает судьбу, а продолжает бормотать молитвы – следовательно, стремится изменить свою жизнь к лучшему.

Обернувшись к своим будущим послушникам, отец Бонифаций только сказал: «мыть!» и указал на беднягу Эмриса, а князь Сергий ап Петр добавил еще несколько слов от себя, благодаря которым будущие послушники сгребли свою жертву под руки и ссыпались вместе с ним по сходням в заводь для купаний. И что удивительно: их, выполняющих прямое распоряжения князя Сергия ап Петра и самого отца Бонифация, никто не тронул и не обидел. Пока одни из бывших волчат набирали на берегу большие пучки травы, другие, зайдя по пояс, усиленно макали купаемого в воду, отчего по ручью вниз по течению медленно зазмеилась желто-коричневая мутная полоса. Народ смотрел на это действо молча, даже с некоторым оттенком сочувствия. Почти все из этих женщин в свое время пережили процесс покаяния за свои и чужие грехи, и теперь многие сочувствовали несчастному Эмрису: уж очень, видимо, был грешен этот парень, раз его не выпустили сразу после прибытия, а держали взаперти еще четыре дня.

Вот его, уже вымытого на скорую руку, но все еще слепого и глухого, выводят на мелководье, почти на самый берег, где глубина воды ладонь или две, а там его уже ждут все те же полуафриканские жены шамана Петровича. У Алохэ-Анны в руке баклага с жидким мылом, у Ваулэ-Вали лубяные мочалки, а у Оритэ-Оли деревянное ведро-кадушка, полное подогретой воды. Алохэ-Анна и Ваулэ-Валя расстегивают ремешки шапки-маски на голове Эмриса и стягивают ее прочь. Впрочем, кающийся все равно ничего не видит. Глаза его ослеплены ворвавшимся в них светом дня, которого он не видел почти две недели, и этот свет заставляет его плотно зажмуриться.

– Закрой глаза, вьюнош, и не открывай, пока я тебе не скажу, – слышит он голос отца Бонифация и тут же чувствует, как что-то теплое и липкое льется ему на голову.

Вылив на отмываемого изрядную порцию шампуня, Алохэ-Анна передает баклажку Оритэ-Оле, а сама, вместе с Ваулэ-Валей, начинает намывать несчастного с ног до головы жесткими мочалками с мылом, буквально до костей сдирая память о прошлой жизни. Он даже и пахнуть теперь должен совсем по-другому. Когда мытье закончено, Алохэ-Анна берет машинку для подстригания и решительными движениями оболванивает кающегося грешника «под ноль». Остается последний штрих, и в этот момент Оритэ-Оля возвращает баклагу с мылом Алохэ-Анне и с натугой, двумя руками подняв ведро, опрокидывает ушат умеренно горячей воды на голову кающегося грешника. Все, процесс помывки закончен. Отфыркивающийся и отплевывающийся Эмрис открывает слезящиеся глаза и оглядывается по сторонам непонимающим взглядом.

– Где я? – хрипло, с надрывом вопрошает он, – и кто все эти люди?

– Ты по ту сторону Узкого моря (Ламанша), – слышит он в ответ голос отца Бонифация, – в стране, принадлежащей князю Сергию ап Петру. Радуйся, Эмрис: твое первое испытание закончилось, и ты снова родился на этот свет, голый и чистый аки новорожденный младенец. Вода, мыло и мочало очистили твое тело, а молитва и покаяние – душу… И так же, как младенцу, тебе предстоит выучить все то, что человеку, приходящему в этот мир, следует знать для жизни. Тут все не такое, как то, к чему ты привык. Другой язык, другие обычаи, даже люди и то другие. Так что считай, что ты и в самом деле родился заново…

– Я не хочу заново! – кричит Эмрис, – я хочу обратно в наш дом к маме и сестре! Ну зачем вы меня так мучаете, убили бы лучше сразу!

– Твои мама и сестра тоже здесь, – ответил отец Бонифаций, – и сейчас смотрят на тебя. Но на их помощь ты можешь не рассчитывать, потому что они обе сегодня выходят замуж…

Эмрис замер на мгновение, словно не в силах поверить в услышанное, затем завопил:

– Нет, только не это, нет, нет, и еще раз нет!!! Они мои и только мои! Отче Бонифаций, скажите, что это неправда!

– Это правда, – ответил тот голосом, полным спокойствия, – твоя сестра выйдет замуж за Виктора де Леграна, а я буду ассистировать при этом обряде, а потом твоя мать в соответствии со своим статусом станет супругой князя Сергия ап Петра, и я сам соединю их руки…

С минуту Эмрис молчал, будто осмысливая услышанное, а потом сделал то, чего не ожидал никто.

Пронзительно завопив, он сделал быстрый шаг в направлении стоявшей поблизости Алохэ-Анны и молниеносно и выхватил нож из ножен на ее поясе, так что она даже и сообразить ничего не успела.

– Шайлих!!! – В этом крике было столько тоски, столько безнадежности и драматического накала, что присутствующие невольно поежились, а Алохэ-Анна, так и вообще застыла с воздетыми к лицу руками.

Чего уж там и говорить – все растерялись в этот момент и лишь в оцепенении смотрели на Эмриса. Прошло всего-то полсекунды – и, прежде чем кто-то сумел ему помешать, юноша резким и сильным движением вонзил нож себе прямо сердце.

Гулкий возглас изумления и ужаса прошел по толпе, и через мгновение все увидели, как Эмрис, откинув голову и развернувшись на пол-оборота, ничком рухнул в воду, подняв целый сноп брызг. И тут раздался пронзительный визг Шайлих – она поняла, как сильно ревновал ее брат. И сразу вслед за тем, исполненное горестного изумления, громко прошелестело «Ох!» – это выдохнула леди Гвендаллион; лицо ее вмиг стало смертельно бледным, она покачнулась и могла бы упасть, если бы ее не поддержали будущие «сестры». Широко раскрытыми глазами она смотрела туда, где лежало тело ее сына; грудь ее тяжело взымалась, но из приоткрытого рта не слетало больше ни звука. Очевидно, она пыталась осознать, как такое могло произойти – так неожиданно и страшно, как раз в тот момент, когда уже казалось, что все было хорошо… Все прочие зрители угрюмое молчали, ошарашенных столь ужасным концом очистительной процедуры.

Виктор де Легран, стоявший здесь же на случай, если надо будет переводить, вышел наконец из оцепенения и непроизвольно перекрестился.

Тогда же и там же.

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, пока еще временная глава клана Рохан.

Нет! Это что, страшный сон? Мой сын, мой Эмрис! Он убил себя! Как ужасно, как дико и страшно! Визжит Шайлих. Лица окружающих людей неподвижны и похожи на маски. Я хочу кричать – так громко, чтобы вопль мой расколол небеса! Но уста мои не могут издать ни звука, из легких вырывается лишь тихое восклицание, – и вместе с ним из меня навеки вылетает нечто теплое, родное, некогда дорогое, оставляя вместо себя саднящую пустоту… Эмрис! Только в миг твоей смерти у меня, наконец, открылись глаза. Любовь к родной сестре! Излюбленная тема романтических баллад, которые ты слушал с таким упоением… Теперь мне многое стало понятно. О, если б я могла заметить это раньше… Я бы предотвратила… Я бы не позволила… Я бы позаботилась…

Но, Боже, что мне теперь в этих пустых сожалениях? Я не верну Эмриса обратно, не исцелю его сердца материнскими наставлениями – уже слишком поздно… Сын мой мертв – мой маленький глупый сын, который был влюблен в свою сестру… Ну почему это все произошло именно так? Ведь Эмрис уже очистился, осознал свои заблуждения, и я даже не сомневалась, что теперь все окончательно наладится.

Да, недаром у меня с утра была непонятная тяжесть на душе, которую я списывала на волнение в связи с предстоящим вступлением в брак. И что ж теперь? О Боже, что будет теперь?! К церемонии все готово… Неужели по злобной прихоти судьбы моя свадьба совпадет с днем смерти моего единственного сына?! Впрочем, все равно. Ведь брак этот заключается исключительно по политическим мотивам и мое женское желание обыкновенного счастья играет во всем этом деле минимальную роль. Нет, я не стану просить своего жениха отсрочить бракосочетание, тем более что я почти уверена, что он не поддастся на мои уговоры. Какой в этом смысл?

Но Шайлих… Как жалко Шайлих! Вон она бьется в рыданиях, выкрикивая имя брата и порывается подойти к его телу. Но ее удерживают. Как, впрочем, и меня. А в это время с телом Эмриса что-то делают. Его вытаскивают из воды и укладывают на берег… В моих глазах опять темнеет. И вдруг я вижу перед собой лицо отца Бонифация. О, его глаза! Они горят особенным светом, словно идущим изнутри. Наверное, это потому, что он Божий служитель. Я нуждаюсь в утешении, отец Бонифаций! Он без всяких слов читает в моей душе. Он прикасается к моей руке и начинает что-то говорить. Речь его тиха и размеренна, и ней звучит Божественная благодать. И боль моя, что только что была такой огромной и бушующей, начинает сжиматься, прячась внутрь моей души…

– Я… хочу попрощаться… – говорю я.

– Не стоит, леди Гведаллион, – отвечает капеллан. – Он совершил тяжкий грех. Он проклят Богом, хоть и тяжело это признать…

– Да-да, отец Бонифаций… – бормочу я, наблюдая в это время, как к телу Эмриса подъезжает самоездящая повозка. – Я понимаю… Я все понимаю… Но только… будьте со мной, умоляю…

– Конечно, я буду с вами, – отвечает он и гладит мою руку. – На все воля Господня. Крепитесь. Читайте молитву…

Я стала шептать первую молитву, что пришла мне к голову. Все это время я не отрывала глаз от тела моего сына, которое подняли с земли двое темнокожих девиц, довольно бесцеремонно бросив его вслед за тем в повозку к телам казненных мятежников.

– Осторожней, вы, там! – вырвалось у меня.

Отец Бонифаций бросил быстрый взгляд в ту же сторону и встал так, чтобы загораживать от меня происходящее с телом моего сына.

– Не смотрите, не надо… – сказал он, – самоубийц не хоронят на кладбище и здесь это правило тоже действует… Молитесь за его душу, ибо вы – единственная, кто имеет на это право, и. быть может, его участь будет смягчена.

– Хорошо… – прошептала я и вновь принялась молиться.

Когда звук отъехавшей повозки стал затихать, я подняла глаза на отца Бонифация.

– Как же теперь быть, скажите мне? Ведь я должна выйти замуж сегодня… От этого зависит подчинение моих людей его приказам и судьба нашего клана… Но как, как я смогу исполнять свой супружеский долг после такой ужасной трагедии?! Ах, Эмрис, Эмрис! Что же ты натворил, глупый мальчишка!

– Шш… тихо… не нужно… – отец Бонифаций понял, что я вновь близка к истерике и ласково погладил меня по плечу. – Я думаю, с князем можно договориться насчет того, что так вас беспокоит. Ведь он тоже все понимает и сочувствует вам. Он далеко не бездушен и, если вы попросите, вполне может дать вам отсрочку в исполнении супружеских обязанностей на один год до следующего такого же праздника… В остальном же ваши люди будут знать, что вы занимаете достойное положение в местным обществе, а князь Сергий ап Петр является вашим мужем – а значит, его приказы для них столь же обязательны, как и ваши.

Я подумала и кивнула.

– Да, наверное, это будет лучший выход. Но должна сказать, что я сама сейчас очень расстроена, чтобы пытаться вести разговоры на эту тему. Прошу вас, возьмите на себя этот труд и как мой духовник через Виктора попробуйте договориться с Сергием ап Петром о браке с отсрочкой. И утешьте, пожалуйста, Шайлих! Бедная девочка так страдает…

1 июля 2-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Окрестности Большого Дома.

Настроение после самоубийства Эмриса среди членов племени Огня было не самым веселым. Леди Гвендаллион и Шайлих, хоть и прекратили всхлипывать, но были мрачны как ночь, и жены их будущих мужей тоже были не веселы. Уже УАЗ съездил с телами казненных волчат и самоубийцы к реке и вернулся обратно пустым, уже все присутствующие собрались вокруг сложенного кострища, приготовившись внимать шаману Петровичу, который, в свою очередь, приготовился отметить середину лета речью. Но настроение было как на похоронах. Жизнь человеку пытались спасти и направить на путь истинный, а все оказалось зря…

– Да, и на старуху бывает проруха, – сказал Сергей Петрович, выслушав объяснения Виктора де Леграна по поводу причин этого самоубийства. – Недоглядели. Но ты, Виктор, не переживай. За три года Шайлих перегорюет свое горе и думать забудет о брате. Такие отношения – мерзость в любом веке: и у нас, и у вас, и там, где жили леди Гвендаллион с Шайлих и даже здесь. Если поймают брата на сестре, то изгоняют сразу обоих. Иначе нельзя.

– Я понимать все, – сказал Виктор, – но не понимать, почему? Лошадь брат сестра играть можно. Раз-раз порода усилить.

– А потому, – сказал Сергей Петрович, – что порода может не только усилиться, но и ослабнуть. Складываются не только положительные, но и отрицательные качества. Но если убогого жеребенка можно просто прирезать и не жалеть, то с больным ребенком так нельзя. Он Божья душа, и если уж родился, то должен жить. Те, что практиковали такие отношения, должны были совершать грех, пренебрегая этим правилом. Так, например, спартанцы бросали неправильных детей со скалы. К тому же близкородственное скрещивание вредно влияет на умственные способности потомства, ведь под конец их существования спартанцев иначе как «тупые» и не называли.

– Я понимать, – сказал Виктор, – я идти к Шайлих и говорить ей хорошие слова. Все быть хорошо.

– Иди, – сказал Сергей Петрович и повернулся к Андрею Викторовичу.

– В прошлый раз, – сказал тот, имея в виду день летнего солнцестояния год назад, – тоже было не все гладко.

– Да уж, – сказал Петрович, – но тогда вместе с умеренными по тяжести проблемами, мы получили и большие возможности, которыми с успехом воспользовались. Но теперь не вижу, каким образом смерть этого пацана сможет дать нашему обществу дополнительные преимущества.

– Возможно, – хмыкнул в бороду Антон Игоревич, – что это парень, вычеркнув себя из рядов живых, избавил нас от больших проблем. А если бы он убил не только себя, а еще и мать, сестру, Виктора, или кого-то из нас? Если в голове дурь, то недалеко и до беды, особенно если этой голове всего шестнадцать лет и в ней гуляет ветер. Возможно, мы еще отделались самым легким образом.

– Возможно, – нехотя согласился Петрович, – но я надеюсь, что только этим сегодняшние сюрпризы и ограничатся. Не хотелось бы, чтобы на наши головы упало что-нибудь большое и неприятное, а мы не были к этому готовы, как это случилось год назад. Ведь тогда людоеды чудом не застали нас со спущенными штанами.

– Людоеды, – заметил Андрей Викторович, погладив ложе новенькой «американки», – были чисто местной заморочкой, не имеющей отношения к провалам из будущего. Впрочем… оружие требуется держать под рукой, а порох сухим. Еще по стволу я отдал твоему Валере, Ролану, Оливье и Максимиллиану. Помповухи под рукой у наших с тобой темных жен, а обе «люськи» находятся в резерве, смазанные и готовые к бою. Но это для тяжелых случаев, которых я надеюсь избежать…

– Я тоже надеюсь избежать лишних проблем, – кивнул Сергей Петрович, так же машинально огладив свой «мосин», – ну да ладно, я пошел. Будем надеяться, что именно сегодня минет нас чаша сия.

Произнеся эти слова, главный шаман сделал несколько шагов вперед и остановился лицом к солнцу и собравшейся на другой стороне площадки почтеннейшей публики. Тень от гномона^[16] медленно ползла по гладко утоптанной земле, пока не уперлась в камень, обозначающий линию прохождения солнца через меридиан. Тишина стояла такая, что было слышно, как пролетает по своим делам какой-то шальной овод.

– О Великий Дух, – говорит шаман Петрович, вскинув обе руки по направлению к солнцу, – сегодня в день середины лета, когда солнце поворачивает к зиме, позволь представить тебе твоего нового служителя, отца Бонифация, который будет помогать мне во всех важнейших церемониях.

Из рядов вождей выходит отец Бонифаций и, не мигая, смотрит на солнце, после чего обводит взглядом членов племени Огня, собравшихся на этой площадке. На самом деле как раз этим людям представил его шаман. Ведь в будущем именно он, отец Бонифаций, станет духовным лидером нового народа, а князь Сергий ап Петр сосредоточится на чисто светских обязанностях. Хотя священник признавал, что когда князь-шаман заговорил с Великим Духом, у него самого мурашки побежали по коже. А еще он подумал, что, быть может, Сергий ап Петр и есть Спаситель этого мира, принесший себя ему в жертву, но только без Голгофы и распятия на кресте. Он принес себя в жертву, просто придя в этот мир и став в нем жить, отдав ему всю свою жизнь, а также жизнь детей, внуков и правнуков.

Потом шаман Петрович представил племени его новых членов: леди Гвендаллион, Шайлих, а также других прибывших с берегов Британии, не исключая и малыша Идена. Последний был чрезвычайно доволен этой интересной игрой, но по знаку шамана Дженнифер и Уна утащили его туда, где играли малыши.

Дальше наступило время бракосочетания. Первая пара выглядела довольно грустной, но Сергей Петрович не колебался ни минуты. Выслушав согласие всех участвующих сторон, в том числе и всех трех темных жен, он быстро завязал брачный узел, объявив этих двух молодых людей мужем и женой. Отец Бонифаций при этом стоял рядом и внимательно наблюдал за тонкостями проведения обряда. Следующей парой должны были сталь леди Гвендаллион и сам Сергий ап Петр. Невеста была мрачна и заплакана, но самым решительным образом на двух языках подтвердила свое согласие. Остаться одной в такую минуту было бы для нее невыносимо, а новые сестры-подружки утешали ее как могли. Перевязав новобрачным руки (с непривычки это получилось несколько неловко), отец Бонифаций сначала поздравил новобрачных по-кельтски, а потом повторил эти слова на латыни, чтобы Виктор де Легран мог перевести их для присутствующих. Вот так клан Рохан через брак своей главы стал составной частью племени Огня.

И уже когда все церемонии были закончены, новобрачных и вождей усадили за праздничные столы, а народ начал вяло веселиться под музыку, льющуюся из динамиков, неподалеку, там, где тропа в сторону ручья Дальнего по кромке картофельного поля огибала лес на холме, раздался топот копыт. Казалось, что в сторону собравшихся быстрым галопом скакало несколько лошадей.

– Только этого еще не хватало! – прокричал Андрей Викторович, вскакивая с места и хватаясь за свою «американку». – Петрович, поднимай своих! Соня, Ира, к оружию!

Да только это оказалось какое-то странное вторжение. Одиночный боевой жеребец без всадника, но с притороченным к седлу двуручным мечом и прочими рыцарскими атрибутами, а также кобыла, навьюченная разным походным барахлом, – и никаких признаков владельца этого походного великолепия.

Андрей Викторович даже наскоро собрал небольшой отряд, который проследил следы этой парочки ровно до того места на лугу за дальним ручьем, где они исчезали, как говорится, на полушаге. Хозяин этого добра или его тело, по-видимому, остались в родном для себя времени, а портал, сглотнувший двух лошадей, или закрылся, или переместился.

Тем временем Виктор де Легран осмотрел жеребца и сказал, что это молодой трехлетка настоящей рыцарской породы, и с таким папашей в племени Огня скоро будут настоящие лошади. Кобыла тоже, конечно, хороша, но жеребец важнее. Несмотря на это, настроение у вождей в конце праздника Солнцестояния оказалось препоганым. Каждый из них думал: а что если бы это оказался враждебный кавалерийский отряд? Такой визит обошелся бы во множество жертв и разрушений… Требовалось выставлять вокруг поселения постоянные наблюдательные посты и начинать заниматься военным делом самым настоящим образом. Праздник там или не праздник, но народ должен бдеть и быть готовым ко всему.

2 июля 2-го года Миссии. Понедельник. Ранее утро. Большой Дом.

леди Гвендаллион, третья старшая жена Сергия ап Петра, главная в клане Рохан.

Проснувшись ранним утром, я некоторое время лежала и смотрела в потолок, точнее, в нависающую прямо надо мной полку второго яруса кровати. Через окошко над дверью сочился неверный сероватый свет. Соседние койки были уже пусты, ибо «сестры», проживавшие со мной в одной комнате, давно уже встали; меня же никто не потревожил. Все было сделано для того, чтобы, оставшись одна, я могла бы спокойно передумать свое горе. Эмрис… Он все что у меня осталось на память от Брендона, ибо Шайлих моя и только моя дочь, а вот сын принадлежал отцу. Вот именно – принадлежал. Брендон пал в бою за год до того, как Эмрис должен был поступить к нему на обучение и воспитание. Тогда я решила, что сама справлюсь с этим нелегким делом, как и со всем прочим хозяйством – и потерпела неудачу, самую большую в своей жизни. Мой сын – моя самая большая неудача, и его дурацкая смерть – на моей совести. Если бы я отдала его на воспитание в семью Виллема-воина, то, возможно, все было бы совсем по-другому.