Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

После того как я, чуть побледнев, решительно кивнула в ответ на испытующий взгляд Савинкова, он и сообщил имя жертвы.

–Кто?! – переспросила я его одним лишь шевелением губ.

– Сам император Николай II… – в тишине торжественно ответил он, – гордись, Дора, ты войдешь в историю.

Я задохнулась от восторга при мысли о том, что мне предстоит подорвать вместе с собой русского царя, вечного угнетателя и палача нашего народа. Подвиг, что непременно будет запечатлен на скрижалях истории! Умереть, забрав с собой в небытие кровавого сатрапа и народного мучителя! Привыкая к этой мысли, я ощущала мелкую дрожь во всем теле, что никак не желала униматься. Товарищи смотрели на меня с таким уважением и таким дружеским участием, с такой любовью, что я едва сдержалась, чтобы не расплакаться от умиления и нежности к ним, ставшим моей семьей, вдохнувшим в меня уверенность в себе и открывшим мне смысл моего существования…

Я слушала, как Савинков своим уверенным, хорошо поставленным голосом, наполненным страстью и силой, объяснял мне, что я должна делать. Он очень хорошо объяснял – само строение его фраз вызывало во мне восхищение, заставляло непроизвольно тянуться к этому человеку; казалось, он обладал магнетическим даром.... А в моей голове, усиливая значимость произносимых им слов, торжественным фоном звучали фанфары… Это будет твой главный выход, Дора Бриллиант! И ты блестяще исполнишь свой номер в этом представлении – ради него ты и жила все эти годы… Ты сделаешь это на благо народу, во имя справедливости, и товарищи будут произносить твое имя с трепетом и благоговением.

План Савинкова выглядел следующим образом – меня опояшут взрывным устройством и я под видом просительницы должна буду вплотную приблизиться к царю. Есть такой дурацкий обычай, позволяющий подданным подавать прошения прямо в руки монарху. Затем, якобы в порыве чувств, мне нужно будет броситься к императору и обхватить его так, чтобы он не смог сразу вырваться. И именно эти объятия приведут в действие взрывной механизм, потому что для того, чтобы нательная бомба взорвалась, потребуется широко развести в стороны руки …

В комнате стояла тишина, в которой звучал лишь голос Савинкова. Товарищи не сводили с него глаз. Лишь изредка я ловила на себе их взгляды – они словно заранее прощались со мной, и в то же время старались ободрить. Но смерти я не боялась, я боялась лишь того чувства боли, которое, наверное, возникнет хоть на короткий момент. Хоть все уверяли, что почувствовать человек ничего не успевает, я в этом сомневалась. В том же, что я не отступлю и не передумаю в последний момент, у меня сомнений не было. Собственно, к чему мне была вся эта никчемная жизнь? Я вообще удивлялась, как тысячи людей могут проживать свои дни в какой-то мелкой суете, без смысла, без идеи, без жертвенности. Точно черви, копошащиеся в земле! Ничего, настанет такое будущее, когда сердце каждого будет объято великой идеей, люди будут идти в ногу и ощущать свое нерушимое единство… Наверное, борьба закончится еще не скоро. Но даже тогда, когда она закончится – лет, наверное, через сто или двести – люди уже будут другими. Они будут жить светлыми идеалами, культивируя равенство, братство и справедливость, и навсегда оставят свое бессмысленное копошение поодиночке в жалких попытках хоть немного улучшить свою жизнь…

И вот теперь, находясь в этой камере, я пыталась вспомнить все, что предшествовало моему попаданию сюда. Очень медленно в голове прояснялось. С раздирающей болью пришло осознание, что никакого дела не было. Не было! Мы не успели. До покушения нам предстояло собраться еще неоднократно, кроме того, нужно было изготовить бомбу и продумать конкретный план действий. «Они» взяли нас прямо там, на конспиративной квартире, когда туда зашел Азеф проверить нашу готовность к покушению на Плеве… К тому делу мы тоже готовились, но как-то не всерьез. Видимо, Азеф и в самом деле был предателем и, заметив эту несерьезность, решил сдать нас полиции.

В какой-то момент я осознала, что это и вправду одиночная тюремная камера, а вовсе не ад… А похожий на Сатану господин – вовсе не Князь Тьмы, а следователь охранки господин Мартынов. Правда, он упорно говорит о том, что он не имеет отношения ни к охранке, ни к жандармам, ни даже к Департаменту полиции (святая истинная правда), а служит в какой-то там имперской безопасности. Сначала я ему не верила, и, как оказалось, зря. У царя и вправду появились новые кровавые цепные псы, по сравнению с которыми все прежние ничего не значат, потому что главный над ними служит самому Сатане. Он все знает, он все видит, он с беспощадной точностью угадывает мои болевые места. Впрочем, этот факт меня не утешает, а, скорее, наоборот. Оставаясь одна, я начинаю тихонько завывать, царапая ногтями обшарпанную стену. Мучительные воспоминания снова и снова встают передо мной с беспощадной ясностью…

Итак, конспиративная квартира, первое собрание в присутствии Азефа, посвященное планированию фальшивого покушения на Плеве… Армагеддон начался внезапно. Последнее, что я помню – это ослепительная вспышка и оглушительный грохот, расколовший череп. Дикие вопли, мечущиеся силуэты, чьи-то грозные выкрики…Не могу сказать, почудилось мне это или нет, но на мгновение передо мной возникли глаза Савинкова – круглые, полные ужаса и изумления, какие-то разом посветлевшие, словно в них выжгли все разумное. А потом я провалилась в какую-то глубокую бездну. Очнулась я уже здесь, в камере, мокрая с ног до головы и в одной грубой рубашке на голое тело…

Как же так получилось, что нас взяли? Кто предатель? Неужели… неужели Азеф?! Но кто-то выдал нас, иначе у нас бы все получилось. Выходит, ОНИ все знали заранее и «пасли» нас…

Мне было тяжело примириться с мыслью, что моя карьера в терроре, скорее всего, закончилась – причем закончилась вот так, бесславно. Мне не пришлось уйти ярко и символически, забирая с собой жизнь кровавого самодержца… Теперь мне предстоит гнить в этих казематах неизвестно сколько, а в конце меня ждет виселица… И народ – тот народ, на благо которого я собиралась положить свою жизнь – будет проклинать меня и плевать в мою сторону… Несчастный, темный, обманутый народ! Народ, что терпит издевательства над собою и продолжает возносить своего жестокого, равнодушного к его нуждам царя…

Я тихонько подвывала, лежа на своей жесткой, холодной койке. Перед глазами плыл серый туман. И там, в этом тумане, мне брезжило зловещее видение – виселица, и на ней мое висящее раскачивающееся тело… Как же так, Дора Бриллиант? Твой номер не получился. Кто-то подрезал подпруги коню революции… Ни за грош теперь сгинешь ты, и с тобою вместе пропадет твое блистательное имя… Не героиней будешь ты в умах людей, а подлой заговорщицей и убийцей, что пошла против своей Родины…

Где ты, мой любимый? Почему я не слышу тебя, не чувствую тебя рядом? Тебе хорошо – ты уже ТАМ. Для тебя не было вонючей камеры, допросов, очных ставок, брезгливых взглядов и тумаков надзирателей – всего того, что ожидает меня. За что мне такая доля? Ведь пламень любви к народу всегда горел в моем сердце. Ведь ради блага своей страны я с радостью шла на смерть! Проклятый предатель! Это Азеф, несомненно. Он, наверное, на воле сейчас, проматывает свои тридцать сребреников…

Я задыхалась от возмущения и отчаяния. Досада и душевная боль раздирали меня. Мне хотелось немедленно убить себя, чтобы не испытывать этих чувств, причиняющих нестерпимые мучения. Но сделать это было невозможно – в этих тюрьмах все предусмотрено, все сделано так, чтобы попавший сюда даже не мог распорядиться своей жизнью…

И мне оставалось только корчиться в ужасных муках нереализованного призвания, когда ничего уже не исправить и вспять не поворотить. Так пусть это все поскорее закончится! Пусть виселица – но потом меня примет в объятия блаженное Небытие… Ведь впереди – только оно, и священники нагло врут, будто душа наша вечна… Священники взывают к любви и всепрощению – но это рабская философия! Весь смысл человеческого существования – в борьбе. Только в борьбе рождается настоящее счастье – общее для всего человечества. Когда-нибудь народные массы дорастут до понимания этого, и тогда – горе всем кровавым сатрапам! Идеалы революции вечны, и вечен террор, и нам на смену непременно придут другие – те, чьи сердца горячи и бесстрашны, кто готов принести себя в жертву!

Срывающимся шепотом я повторяла и повторяла себе эти слова и боялась замолчать. Ибо стоило мне оставить голову пустой – как в ней начинал звучать смех. Смех этот пугал меня, так как означал, что я схожу с ума. Либо же, если отмести такое объяснение, он принадлежал какой-то другой части моего «Я». Другое мое «Я» тоже умело нашептывать, но я всегда глушила его поползновения повлиять на меня. Ведь стоит начать прислушиваться к тому, другому голосу – и я просто потеряю себя. Стержень, что держал меня все это время, рассыплется в прах, будто трухлявая соломинка. И что тогда? А тогда произойдет самое страшное, что может быть – я пойму, что все было напрасно… Я пойму, что я заблуждалась… И это будет посерьезней теперешних мук…

31 мая 1904 года, ранее утро. Желтое море, координаты 34,0 с.ш. 125.5 в.д.,

Мостик флагманского корабля крейсерской эскадры китайской станции Роял Нэви «Левиафан».

Командующий китайской станцией вице-адмирал Жерар Ноэль .

В тот момент, когда адмирал Ноэль вышел на мостик флагманского «Левиафана», рассвет едва-едва окрасил розовым цветом небо на юго-востоке – там, где полчаса спустя покажется солнечный диск, сияющий, как расплавленный металл. День обещал быть жарким – когда солнце поднимется на небосклон и разгуляется во всю мощь, только растянутые над мостиком и палубами парусиновые тенты и белые пробковые шлемы будут спасать джентльменов от тропической жары. А как же иначе – тропик Рака тут совсем недалеко, всего шестьсот морских миль, да и до летнего солнцестояния осталось всего три недели. Из-за этого солнце в этих местах днем жарит так, будто за эту работу ему платят сдельно и в звонкой монете, а не какими-нибудь бумажками. Поэтому самое благословенное время суток – это ранее утро, когда все вокруг освещено нежным предутренним светом, и еще, пожалуй, вечером, когда на западе догорает багровый закат, похожий на траурное зарево над погибающими Помпеями.

Адмирал Ноэль оглянулся. Броненосный крейсер «Левиафан», массивный и ужасающий, шел головным в левой колонне крейсеров, правую крейсерскую колонну возглавлял броненосный крейсер предшествующей серии «Кресси». Следом за ними в кильватерной колоне двигались большие бронепалубные крейсера «Пауэрфул» и «Террибл», а замыкали строй колонн бронепалубные крейсера 1-го класса «Эдгар», «Кресчент», и «Тезеус», а также крейсера 2-го класса «Телбот», «Эклипс», «Венедектив» и «Гладиатор». При этом входящие в состав китайской станции малые бронепалубные крейсера «Пик» и «Ифигения» дымили где-то далеко впереди, составляя головной дозор. А между этими двумя колоннами из серой стали, подобные сельди в большом кошельковом неводе, дымили британские (больше половины), голландские, датские, норвежские и прочие, включая германские и французские пароходы, которые везли армии микадо все необходимое для войны. Дым из пароходных труб, затягивающий всю северную сторону небосклона сплошной пеленой копоти, создавал впечатление ужасающей мощи. Конвой шел на скорости всего в восемь узлов, потому что некоторым трампам, построенным лет двадцать назад, трудно было держать даже такую скорость.

Жерар Ноэль относился к той когорте британских адмиралов, которая никогда и ни с кем не воевала. Разгон во время второй войны с Ашанти толп голых негров, вооруженных копьями и луками, и карательная экспедиция против греческих повстанцев на Крите – не в счет. Никогда адмирал не стоял на мостике под градом вражеских снарядов, не слышал он даже посвиста пуль и осколков, в истории британского флота отметился вопиющей апологией рутины, произнесенной им во время выступления в 1903 году в Институте соединенных служб. «Я думаю, – сказал он, – что те, которые не знают, что значит командовать флотом и что есть обязанности морских офицеров, страдают заблуждением, полагая, что военное судно даже в военное время непрестанно или, по крайней мере, очень часто находится в бою. Это – большая ошибка. Многие из наших судов даже в военное время могут не быть в бою".

Итак, сей почтенный деятель, наверное, надеялся, что если сто лет с момента гибели Нельсона прошли для Роял Нэви без сколь-нибудь крупных сражение, то и следующее столетие будет таким же безмятежным. Вообще на это надеялись очень многие, в том числе и в России, но из них не угадал никто. К тому моменту человечество было уже беременно бурным двадцатым веком, который принес с собой в мир две мировые войны и множество локальных конфликтов. Что же касается вице-адмирала Жерара Ноэля, то как истинный служака, во избежание наступления неприятностей, он предпочитал действовать в точном соответствии с инструкциями Адмиралтейства, ни на йоту не отклоняясь ни от одного пункта. За всяким непослушанием, недопониманием инструкций или даже просто вынужденной ошибкой ему сразу же виделись призраки виселицы и палача, намыливающего ему петлю. В Роял Нэви для адмирала не так страшно потерпеть поражение и потерять эскадру или флот, как не выполнить одного-единственного пункта инструкции.

Вот и сейчас, когда впередсмотрящий на марсе, непрерывно наблюдающий за морем в бинокль, вдруг закричал, что «Пик» и «Ифигения» разворачиваются на обратный курс, это стало для адмирала настоящим шоком. Такой ход означал, что крейсера-разведчики встретили превосходящего по мощи противника и, пользуясь своим превосходством в скорости, стремятся вернуться и доложить о том, что увидели. Причем мчались эти малые крейсера с такой безумной скоростью, будто по пятам за ними гнался как минимум сам дьявол. А кто здесь в Желтом море работает за дьявола? Правильно, служащие русским корабли-призраки. Их пока не видно ни невооруженным глазом, ни в бинокль, но они там, впереди, прямо по курсу – иначе от кого так резво удирают «Пик» и «Ифигения»? Это был второй рейс конвоя из накопителя в Гонконге к берегам Кореи, и тогда, в первый раз, три недели назад, все прошло как нельзя лучше. Транспорты пришли в Чемульпо и встали под разгрузку. Все остальное вице-адмирала Ноэля уже не касалось. Обратно, в балласте, они пойдут уже самостоятельно, ибо без факта наличия на борту военной контрабанды по призовому праву нейтральные суда не вправе тронуть ни один блокадный дозор.

Но это явно было еще не все. Полчаса спустя, когда солнце выглянуло из-за горизонта и бросило вдаль свои лучи, сигнальщик на марсе закричал, что позади удирающих во всю прыть британских крейсеров-разведчиков он видит дымы множества крупных кораблей, как будто весь русский флот вышел из своей базы в Порт-Артуре и идет им навстречу. Вот тут-то сердце адмирала Ноэля екнуло и упало куда-то вниз. Его конвой своей мощью мог запугать одиночный крейсер блокадного дозора или два таких крейсера, но вот целый русский флот, включающий линейную эскадру, был ему не по зубам. Прибрежные воды Кореи почти с самого начала войны были объявлены зоной боевых действий между Российской и Японской империями, и британскому флоту тут точно делать было нечего.

Вице-адмирал Ноэль не знал, что ему делать в случае, если русский командующий флотом заявит о своем праве провести досмотр и арестовать суда, везущие военную контрабанду. Инструкции, которые у него имелись, предусматривали только то, что он должен, не ввязываясь в бой, который может привести к войне, с помощью превосходящей силы и угроз отгонять от конвоя крейсера русского блокадного дозора, не доводя дело до боевых действий. И не более того. В крайнем случае, ответственность за открытие огня будет лежать на русских при полном количественном и качественном превосходстве британского флота. Но сейчас все было ровным счетом наоборот – русский флот (если это был он) имел над британским конвоем бесспорное количественное и качественное превосходство. Броненосные крейсера – даже такие монструозные, как «Левиафан» – не в состоянии противостоять даже облегченным броненосцам вроде «Победы» или «Пересвета» не говоря уже о новейших «Ретвизане» и «Цесаревиче».

И понес его черт в это Чемульпо по кратчайшему пути – через архипелаг островов, акватория которого вся без исключения считается корейскими территориальными водами. Кто ему мешал, пройдя вместе с конвоем траверз Шанхая, сначала взять курс на Циндао и только потом, не доходя двадцать-тридцать миль до этой германской колонии, повернуть в сторону Чемульпо? Время нахождения в территориальных водах Кореи и риск столкнуться с русским флотом при этом сценарии сводились бы к минимуму. Как и многие другие, этот британский адмирал был особо силен воевать задним числом. Но тут это было бесполезно – поди, не посиделки в охотничьем клубе с грогом и особыми охотничьими байками, которыми джентльмены обычно развлекают себя после того, как охота полностью провалилась.

Нет, тут дело обстоит совсем иначе и вице-адмирал Жерар Ноэль является не охотником, а жертвой. Чтобы понять это, достаточно поднять к глазам бинокль и увидеть, как тяжко уминает волны Желтого моря своим форштевнем головной броненосец, в котором очень несложно опознать новейший «Ретвизан» американской постройки. Если внимательно присмотреться, то видны даже суетящиеся фигурки матросов в белых робах, которые стаскивают с хоботов орудий закрывающие их чехлы из грубого брезента. А следом и другие русские броненосцы, постепенно из колонны перестраивающиеся в строй пеленга и тоже расчехляющие орудия. А вот это уже полный амбец, означающий, что русская эскадра готовится к бою. Готовится на полном серьезе, будто не замечая, что на мачтах над крейсерами вероятного противника трепещут не японские «солнца с лучами», а британские «юнион джеки».

«Сейчас им уже все равно, – с запоздалым ужасом подумал британский адмирал, – разгромив флот узкоглазых макак и обратив их в пыль, эти сумасшедшие русские и их потусторонние покровители на кораблях-демонах готовы бросить вызов целому миру и, победив его, установить свою гегемонию на руинах. Pax Russia – кошмар для всякого честного англосакса…»

От чувства испытываемого бессилия Адмирал Ноэль кипел еле сдерживаемым гневом.

«Нет, – решил он, – ни за что и никогда! В любом случае у меня нет инструкции попадать под этот паровой каток, ввязавшись в бой с русской броненосной эскадрой. И я не доставлю выскочке Макарову удовольствия получить возможность вызвать меня на сражение, пользуясь тем, что перед ним слабейший противник. Британии это побоище не принесет не малейшей пользы, а Адмиралтейство откажется от нашего ненужного героизма, заявив, что мы действовали самовольно. Сейчас мы уйдем в Порт-Эдвард (Вэй Хай Вей), а потом вернемся и отомстим русским за это унижение – тогда, когда мы будем многократно сильнее… Вот мое решение! Некоторые назовут это трусостью и подлостью, а я назову это здравым смыслом.»

– Гобсон, – сказал адмирал, обращаясь к стоявшему неподалеку старшине сигнальщиков, ожидающему распоряжений, – командуйте поднять сигналы крейсерам эскадры немедленно совершить левый поворот на восемь румбов и лечь на курс вест. Скорость держать максимальную. Транспортным судам конвоя поднимите сигнал рассыпаться и следовать в порт назначения самостоятельно. Сегодня не наш день, и пусть каждый спасается по способности в меру своего разумения. А мы будем за них молиться со всем пылом нашей души…

Тогда же и там же, БПК «Адмирал Трибуц»

капитан первого ранга Карпенко Сергей Сергеевич.

Неожиданно крейсера британского конвоя сделали поворот «все вдруг» на восемь румбов, и, подобно зайцам, удирающим от появившейся на горизонте лисы, порскнули прочь в западном направлении, бросая на произвол судьбы своих подопечных. При этом крейсера той колонны, которая находилась восточнее скопища транспортов, ни на мгновение не сомневаясь, прорезали их строй, который тут же начал расползаться, превращаясь в бесформенную кучу-малу. Я в тот момент даже не поверил своим глазам. Крейсера Роял Нэви, представляющие военно-морскую силу номер один, трусливо бежали, бросив охраняемые ими транспорты и даже не попытавшись оказать нам хотя бы видимость сопротивления.

– А что ты хотел, Сергей Сергеевич, – резонно возразил мне мой старший офицер кап-два Дроздов, – войны никакой между Россией и Британией нет, и не предвидится. Не в интересах британцев прямо сейчас вписываться в войну на стороне Японии без союзников, которые будут воевать за них на земле. При этом надо учесть, что командам транспортов в случае отсутствия оказания сопротивления не грозит ни сибирская каторга, ни даже сколь-нибудь длительная отсидка в российской кутузке. Посадят в Дальнем в поезд – и ту-ту до самой западной границы без остановок. Заодно повидают – какая она, Россия. Грузы и корабли застрахованы Ллойдом. Ну покряхтят немного страховщики, не без этого, но их кряхтение – не конец света, а вот попытка оказать нам сопротивление в законном требовании досмотра в зоне военных действий была бы действительно катастрофой.

– Страховка, чтобы вы знали, товарищи, – сказал мой главный штурман, ком БЧ-1, кап-два Леонов, – на случай захода в зону боевых действий становится полностью недействительной. Так что страховщики кряхтеть не будут, от этой ситуации они полностью отмазались. Проблемы будут у судовладельцев и грузоотправителей, но они люди не такие богатые, как страховщики, так что им придется не кряхтеть, а стонать и рыдать. Многие капитаны сами являются владельцами своих лоханок, и это у них все, что нажито непосильным трудом. Скорее всего, с момента начала нашего разбоя премия за доставку груза резко выросла и в этот бизнес рванули самые бедные и самые жадные, а респектабельные судовладельцы, наоборот, отпрыгнули. Вы только посмотрите, какой плавучий хлам тут собран – удивительно как эти корыта не потонули по пути.

– Александр Васильевич у нас подкованный, – заметил кап-два Дроздов, – хоть сейчас на мостик трампа, и ведь не пропадет.

– Проблемы британских судовладельцев, – заметил я, – волнуют меня чуть меньше, чем проблемы негров волнуют нынешних американских шерифов. Понятно, товарищи? А пока давайте займемся делом – соберем это стадо в кучу и придержим его до подхода эскадры. А уж кому будут жаловаться и у кого требовать возмещения ущерба владельцы этих посудин, мне совсем неинтересно. Быть может, в Адмиралтейство – ведь завел их сюда британский адмирал; а может, и самому Господу Богу.

– Скорее, в адмиралтейство, – с усмешкой ответил мой главный штурман, – ведь Господь возмещает убытки только в загробном мире, а англосаксы для такой компенсации слишком меркантильны. Кстати, куда это заторопился вон тот белый пароход под голландским флагом? Мы так не договаривались.

– Действительно, – соглашаясь со штурманом, сказал я и обратился к командиру ракетно-артиллерийской БЧ-2: – Андрей Николаевич, будь добр, положи очередь осколочных перед носом этого нахала. Пусть не выделывается, возвращается в общее стадо и ведет себя как все. Был же сигнал лечь в дрейф и приготовиться к досмотру. А тот, кто его не разглядел, сам виноват в своих несчастьях.

Тогда же и там же, трамп «Красотка Лизетт» (Германская Империя) 5000 тн. 12 уз. ход.

Капитан Фридрих Кнайпфель (56 лет).

О, Майн Гот, наверное, это был самый неудачный и ужасный рейс за все сорок лет моего морского стажа. Проклятый британский адмирал, который завел нас в эти воды, обещая обеспечить нашу безопасность, бросил охраняемые трампы на произвол судьбы и удрал при первых же признаках появления в этих водах русского военного флота. Последний его сигнал выглядел совершеннейшим издевательством: «Конвою рассыпаться. Каждому судну спасаться по способности. Мы молимся за ваши души.» Вот и вся обещанная британцами безопасность. Стоило только на горизонте объявиться русской эскадре, как они тут же, поджав хвост, помчались прочь, и сейчас их дымы уже тают на горизонте.

Несколько трампов, которые посчитали, что они достаточно быстры для того, чтобы последовать за британскими крейсерами, русские корабли-демоны, невзирая на государства флага, останавливали орудийными выстрелами и загоняли к остальным кораблям, лежащим в дрейфе. За время ожидания в Гонконге, пока набирались корабли для конвоя, мы уже были премного наслышаны, об этих чудовищах из ада, которые, надев личины обычных военных кораблей, верой и правдой стали служить русскому флоту. Что я могу сказать? Британцы умеют неплохо брехать свои морские байки; лучше бы они с таким же искусством провели наш конвой в порт, без столкновения со всем русским флотом. Лично я ничего демонического в этих кораблях не заметил. Их невидимость объясняется искусной окраской, позволяющей им сливаться с поверхностью океана, и даже ход без дымов является сильным преувеличением, ибо если присмотреться к ним на полном ходу, то видно, как над трубами дрожит раскаленный от сгоревшей нефти воздух. Эка невидаль – нефтяное отопление. Оно, конечно, применяется еще достаточно редко (из-за малого количества нефтяных станций по сравнению с угольными), но ничего демонического в нем нет.

А потом на нас надвинулся весь русский флот. Броненосцы – огромные и массивные, как паровые утюги, на которые они были похожи даже внешне – подавляли своей мощью и калибром орудий, жерла которых были направлены, казалось, прямо в нашу сторону. Именно этой силы, воплощенной в плавучих островах из броневого металла, над которой трепетали Андреевские флаги, белые с синим косым крестом, и испугались бежавшие без оглядки лаймиз. Оказывается, безопасность нам была обещана только в том случае, если русский крейсер будет один, а британских – много. При всех других вариантах британский лев тут же превращается в забравшегося на дерево испуганного кота. Не знаю, наверное, я к ним очень строг, но то, что я видел сам, в полном объеме соответствует моим словам. Британцы бежали, а нас ожидало посещение русских досмотровых команд, арест и долгое заключение на ужасной сибирской каторге… По крайней мере, так мы думали в тот не самый приятный для нас момент, когда русские броненосцы и крейсера начали ложиться в дрейф рядом с нами и спускать на воду паровые катера и гребные шлюпки.

В Гамбурге в трюм «Красотки Лизетт» были погружены армейские палатки, солдатские сапоги, походные котлы, заступы, киркомотыги и прочий лагерный инвентарь. Но это было далеко не все. Под аккуратно уложенными тюками с инвентарем скрывались партия фугасных снарядов к новейшим гаубицам Круппа, а также ящики с несколькими десятками датских ручных пулеметов Мадсена под японский патрон к винтовкам Арисака и боекомплект к ним. Я не знаю, стоит ли этот груз того ужаса, который нам предстоит пережить. Ведь это не наша война, она идет на другом конце света; и мы, немцы, не имеем в ней никакого интереса. У меня, между прочим, в Риге живет очень много родственников из числа остзейских немцев, и в молодости я даже хотел жениться на одной русской Маше. Я до сих пор иногда жалею, что не смог этого сделать – особенно, когда приближается шторм и у меня начинают ныть старые кости. Сейчас шторма нет и в помине, но кости все-таки ноют. Наверное, оттого, что это мой последний рейс в качестве капитана. Если мне даже удастся выпутаться из этой передряги, вернувшись в Германию живым и здоровым, то какой судовладелец рискнет доверить капитанский мостик человеку, который потерял уже одно доверенное ему судно?

Досмотровая партия, которая прибыла на борт «Красотки Лизетт», была с броненосца «Цесаревич» – по крайней мере, именно это название было написано на ленточках матросских бескозырок. Лейтенант, командовавший досмотровой партией, оказался моим соплеменником, остзейским немцем по фамилии фон Шульц, прекрасно владеющим немецким языком. Оказывается, в Петербурге (никогда туда не ходил, в основном в Ригу и иногда в Ревель) живет много немцев, даже больше, чем в Риге. Ну, я ему и рассказал все как на духу, показав подлинный грузовой коносамент, включающий в себя снаряды, пулеметы и патроны, которые во втором документе числились как балласт. Не знаю, почему я так сделал – наверное, просто искал защиты у человека, который разговаривал на одном со мной языке.

Так вот, палатки и прочий лагерный инвентарь не особо возбудили лейтенанта фон Шульца. Он сказал, что из-за такой мелочи призовой суд даже не стал бы конфисковать наше судно, удовольствовавшись лишь конфискацией самой контрабанды. Таких трампов, как «Красотка Лизетт», уже захвачено так много, что впору их уже солить, как солят треску (это такой русский юмор). Лейтенант фон Шульц поднял вверх тонкий сухой палец – снаряды и пулеметы с патронами, мол, это уже по ту сторону добра и зла. На каторгу за них я, наверное, все-таки не пойду – ведь это не запрещенные орудия войны; но своего корабля лишусь непременно. Призовой суд наверняка его конфискует, купив всей моей команде билеты третьего класса для проезда в так любимую мною Ригу. Хотя, добавил он, поскольку я сам пошел на сотрудничество с русскими властями в его лице, возможны различные благоприятные для меня и моей команды варианты. Все зависит от нашего дальнейшего поведения. А пока я должен собрать своих матросов и объяснить им, что сотрудничество с русскими властями – это хорошо, а сопротивление – так плохо, что хуже не бывает.

31 мая 1904 года, около полудня, там же, бронепалубный крейсер 1-го ранга «Аскольд».

Командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров.

– Не было ни гроша, и вдруг алтын, – произнес адмирал Макаров, когда окончательно стали известны масштабы произошедшего. – Как же это мы с вами так обмишулились, господа – шли себе брать у японцев Цусиму, а нарвались на британский конвой? А Ноэлишко-то как последний прохвост – как завидел нас, так сразу в кусты, только его и видели. И кто теперь поверит в британскую доблесть, верность, слову и прочие достоинства просвещенных мореплавателей?

– Думаю, Степан Осипович, – ответил контр-адмирал Рейцейнштейн, – что у адмирала Ноэля не было инструкции начинать войну, препятствуя досмотру судов этого конвоя силой. Кстати, господин Карпенко думает точно так же. Расчет был исключительно на действия в открытом море против наших одиночных крейсеров, которые, используя численное преимущество, можно блокировать и оттеснять от конвоя. Сергей Сергеевич (Карпенко), к примеру, считает, что в таком случае британцы могли даже пойти на вооруженный инцидент, который закончился бы гибелью одного из наших крейсеров – но только имея превосходство в огневой мощи и количестве кораблей, а также при том обстоятельстве, что в произошедшем можно было бы обвинить именно наших моряков, которые первыми бы открыли огонь по британским кораблям. А вот здесь и сейчас картина была совершенно иной. Даже если бы в строю эскадры были все британские броненосцы, ситуация для адмирала Ноэля была бы откровенно проигрышной. Его «Канопусы» – не соперники даже нашим «Полтавам» (не говоря уже о «Ретвизане» с «Цесаревичем») ни по качеству орудий и толщине брони, ни по подготовке комендоров, которой мы усердно занимаемся уже больше двух месяцев; а у британцев, насколько мне известно, никакой особой подготовкой не занимаются.