Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Вернувшись в отель после встречи в Зимнем дворце, Ильич пребывал в невероятном возбуждении и бегал по номеру как возбужденный бабуин по клетке. Эмоции требовали выхода. А то как же. Быть может, быть впервые в жизни ему прямо сказали, каким образом оценивают и его личность, и его деяния. Нет отбросов – есть кадры. У будущего вождя мирового пролетариата не было ни малейших сомнений, что, если бы им не требовался министр труда из фанатичных эсдеков, эти четверо с легкостью приговорили бы его к лютой смерти в подвалах Петропавловки. А что теперь? Теперь служи верно – и все твои дела, и прошлые и будущие, будут если не забыты, то засунуты на дальнюю полку, чтобы там покрываться пылью до первого прегрешения. А какова оказалась молодая императрица?! Бывшего царя Николашку Владимир Ульянов не уважал. Дрянь он был, а не император, и давно лелеемая Ильичом социалистическая революция выглядела при его правлении вполне вероятной. Совсем другое дело – государыня Ольга Александровна. Совсем молодая девчонка, но держится так, будто вместо позвоночника в нее вбит стальной стержень, а на руках надеты ежовые рукавицы. Какая уж тут революция. Шею свернет – и скажет, что так и было. А если у самой сил не хватит, попросит мужа. Этот подковы, может, и не разгибает (как Ольгин папенька император Александр Третий), но зато чрезвычайно быстр и свиреп; и лощеный мундир на нем так и трещит от перекатывающихся под ним тугих мышц. В присутствии князя-консорта Ильичу становилось откровенно неуютно. Такой свернет шею одним движением – и даже не поморщится.

И вообще, если оценивать картину непредвзятым взглядом, становится понятно, что люди, собравшиеся в кабинете канцлера, императрице не столько подданные, сколько товарищи-единомышленники. А где единомышленники, там и общая великая цель, которую они перед собой поставили. Не может не быть. Иначе после захвата власти им ничего и делать не требовалось, разве что за исключением продолжения борьбы с заговорщиками и террористами, как у какой-нибудь латиноамериканской диктатуры. Но нет – страницы русских газет так и пестрят сенсационными материалами об арестованных имперской безопасностью чиновниках-казнокрадах и нечистоплотных поставщиках, и слово «чистка» прочно заняло свое место в российском политическом лексиконе. «Чистильшики» в черных мундирах и тщательно отглаженных белых рубашках по ночам врываются не в нищие лачуги бедняков, а, в полном соответствии с его, Ильича, заветами и при полном одобрении общества, берут штурмом особняки богатеев и дворцы аристократов. Сначала публика считала, что вал арестов уляжется через два-три дня после перехода власти к новой императрице, и при этом самая жирная рыба так и останется невыловленной; но, судя по всему, репрессивная машина имперской безопасности, набрав ход, не желала останавливаться. Если дело дошло даже до отстранения от должностей двух Великих Князей (один из которых прежде контролировал русский военный флот, а другой – всю русскую артиллерию), то остальным сошкам размером поменьше ждать снисхождения уж точно не приходится.

И теперь Ильичу требовалось понять, какова та цель, которую поставили себе окружившие трон люди, и может ли он служить им, не поступившись своими главными принципами? Подписанный им договор сам по себе ничего не значит, без мотива делать дело настоящим образом он представляет собой всего лишь лист испачканной чернилами бумаги. При этом сказанные в узком кругу слова тоже ничего не значат. Сам Ильич в этом смысле тоже был хорош, и иногда в глаза и за глаза костерил своих оппонентов так, что эпитет «мерзавец» еще мог бы показаться комплиментом. Императрица и ее подручные просто показали, как они к нему относятся, но при этом дали понять, что, невзирая ни на что, согласны иметь с ним дело, если он будет добросовестно выполнять свои обязанности – защищать рабочих от произвола хозяев. А зачем им вообще все это – министерство Труда и прочие реверансы в сторону простонародья (вроде царского Манифеста о мерах для облегчения положения крестьянства)?

По классической схеме опорой монархических и диктаторских режимов являются армия, полиция, но самое главное – узкий слой крупной буржуазии и помещиков. А эти, продолжая опираться на армию и имперскую безопасность (их благосклонность при мирной передаче власти является делом первостатейным), пытаются перенести опору трона на широкие слои населения, заигрывая с рабочим классом и крестьянством. Или нет… не похожи эти четверо на тех людей, которые будут играть с людьми в игры – слишком уж они для этого серьезны и не похожи на европейских демократических политиков, которые привыкли обещать всем и все сразу. Да и не требовалось бы в таком случае вытаскивать из Швейцарии его, Ленина; с имитацией заботы о народе справился бы не только товарищ Красин, которого эти люди уже купили с потрохами, но и какой-нибудь заштатный чиновник минимально левых убеждений. И все. А тут все не совсем так, точнее, совсем не так… Неужели и в самом деле господин Одинцов и компания при полном одобрении правящей императрицы Ольги собрались осуществить социалистическую революцию сверху? Мысль нелепая и невероятная сама по себе, ибо ни один человек в одиночку (или с группой соратников), прорвавшись даже в самый верхний эшелон правящего класса, не будет иметь возможности сменить саму господствующую политическую формацию… Или этот Одинцов настолько безумен, что верит в такую возможность и всерьез ставит ее своей целью? Впрочем, и в его, Ленина, идею о возможности осуществления социалистической революции в России тоже не верят даже ближайшие соратники, а она, как оказалось, вполне реальна. И революцию сделали, и пролетарское государство создали, и социализм в нем построили – и неважно, с какими жертвами, ибо большие дела без жертв не делаются. Не зря же древняя мудрость гласит, что дело стоит крепко только тогда когда под ним струится кровь. Важно то, что попытка прийти к справедливому обществу, по большому счету, оказалась неудачной; большевистского запала хватило всего на семьдесят лет, после чего все шлепнулось обратно в буржуазную грязь… Нет, не может быть такого, чтобы этот Одинцов решился на то же, что и он, но только с другой стороны, потому что такого не может быть никогда…

Наденька при обдумывании этого вопроса ничем помочь не могла, а потому сидела в углу тихо и помалкивала, пока ее супруг ходил по номеру из стороны в сторону, что-то бормоча себе под нос. И вдруг в дверь номера постучали… Крупская тут же сорвалась со своего места и, подбежав к двери, срывающимся голосом спросила: «Кто там?». Но вместо «откройте полиция», или «вам телеграмма…» с той стороны двери с грузинским акцентом ответили: «Товарищ Крупская, это я, товарищ Коба. Мне необходимо срочно переговорить с товарищем Лениным…».

– Коба?! – машинально переспросил моментально остановившийся Ильич и тут же предвкушающе потер руки. – Впусти его, Наденька, он-то мне и нужен…

Это действительно оказался товарищ Коба, собственной персоной; когда Крупская на мгновение приоткрыла дверь, он ужом проскользнул внутрь. Но – ради Карла Маркса и Фридриха Энгельса – на кого он был похож! В первое мгновение Ильич его даже не узнал. На Кобе был щегольский светло-серый летний костюм, шляпа того же цвета, начищенные до блеска штиблеты, а в руке он сжимал трость полированного дерева с удобной рукоятью. И даже его вечная небритость сейчас имела вид короткой аккуратной бородки. Ну, чисто аристократ, щеголь, выбравшийся на вечернюю прогулку по Невскому проспекту…

– Добрый вечер, товарищ Ленин, – сказал он, едва увидав Ильича, – у меня к вам есть очень важный разговор.

– Разумеется, Коба, – кивнул немного ошарашенный этим явлением Ильич, – нам действительно требуется поговорить, но прежде ты должен мне многое объяснить. В первую очередь – как ты, сидящий в Петропавловке, можешь свободно разгуливать по городу, да еще и в таком виде? Ты бежал, да?! Но ведь бежать из Петропавловки невозможно… Кто тебе помог?

– Не все вопросы сразу, товарищ Ленин, – сказал Коба, – Я не бежал из Петропавловской крепости, на самом деле все значительно проще и одновременно сложнее…

– Таак… – протянул Ильич, презрительно прищуриваясь, – значит, ты, Коба, пошел на сотрудничество с этой новой охранкой и стал провокатором…

– Ни в коем случае, товарищ Ленин! – взвился Коба, глаза его возмущенно сверкнули. – Я не предавал и не буду предавать наших товарищей! И также я не изменил и не изменю нашим идеалам! Это исключено, да и такого от меня никто не требует. Я поклялся перед своей совестью бороться за общество всеобщей справедливости – и я продолжу за него бороться, так или иначе.

– И бороться за эту справедливость ты собираешься вместе с господином Одинцовым? – с оттенком ехидства спросил Ильич.

– Вместе с ТОВАРИЩЕМ Одинцовым, – поправил Ильича Коба. – И вообще, товарищ Ленин, зачем вы так ехидничаете, если сами подписали с товарищем Одинцовым соглашение о сотрудничестве в качестве министра Труда?

– Подписал, не буду врать, – пробурчал Ильич, – а вот сейчас думаю, не зря ли я это сделал, ибо мне не нравится идея укреплять царский режим, заигрывая с рабочими вместо подготовки его полного разрушения…

– Все это ерунда! – отмахнулся Коба. – Один царский режим отличается от другого так же сильно, как и многочисленные большевистские режимы пока неосуществленного будущего. Режим императора Николая Второго действительно стоило снести. Единственное, в чем я с вами бы разошелся в таком случае – это то, что я предпочел бы сохранить основу русского государства, а вы разнесли бы его вдребезги, чтобы из щебня на руинах попытаться построить что-то свое. Но, как сказал товарищ Одинцов, это занятие дурацкое, поскольку на руинах Российской империи из ее обломков ничего, кроме ее подобия, построить не получится. Моисей не зря сорок лет гонял евреев по пустыне – иначе у него не получилось бы вычеркнуть из их голов образ Египта фараонов. У нас такой возможности нет, да и не нужно это. Люди должны помнить, из какого мрака мы их вывели, чтобы направить к свету и счастливому будущему. Что же касается режима императрицы Ольги и канцлера Одинцова, то есть мнение, что его снос не приблизит, а отдалит вожделенный социализм. Тем более что снести этот режим нам, скорее всего, не дадут. Да и глупо это – все равно что ломиться в открытую дверь.

– И вы, Коба, – спросил Ильич, – верите, что товарищ Одинцов и иже с ним действительно хотят построить эдакий монархический социализм? Мне что-то сомнительно, не говоря уже о том, что такой диковинный зверь окажется полностью нежизнеспособным.

– Вы ошибаетесь, – ответил Коба, – жизнеспособность такого зверя зависит только от жизнеспособности того монарха, который поставил себе такую цель. Ольга Александровна – девушка молодая, она способна надолго пережить нас с вами; а ее команда обеспечит сохранение курса на социализм. Не забывайте, что вся нынешняя верхушка в Российской империи либо прямо происходит из мира будущего, либо находится под непосредственным влиянием этих людей. Они знают, что происходило в начале того пути к социализму, какое было в ваши времена, им известна и эпоха товарища Сталина, а также правление Хрущева, Брежнева и Горбачева (если вам знакомы такие фамилии). Они знают все допущенные нами ошибки, а также то, как их можно исправить…

– Хорошо-хорошо! – замахал руками Ильич, – допустим, что это и в самом деле так, и товарищ Одинцов и компания нам действительно товарищи, которые стремятся к построению странной формы социализма…

– Ничего странного в их идеях нет, – сказал Коба, – ведь любая действующая и дееспособная организация – это тоже своего рода маленькая монархия. Даже у нас в партии большевиков всегда должен быть кто-то, кто будет руководить и направлять Центральный комитет, чтобы тот не забрел в дебри и не наломал дров. В настоящий момент этот человек – вы, товарищ Ленин, ведь без вашего руководства партия тут же выродится в кондовый травоядный меньшевизм… Как мне сказал товарищ Одинцов, нашим меньшевикам можно поручить только одно дело – стоять на огороде и пугать своим видом ворон, ибо любой другой вопрос они тут же заболтают до смерти.

– Ну что же, – хмыкнул Ленин, – это хорошо, что товарищ Одинцов тоже не любит пустопорожних болтунов. И, кстати, товарищ Коба, какую работу он поручил вам?

– Для начала, – сказал Коба, – мне предложили наладить выпуск двух газет. Одной легальной – социал-демократического толка, и одной нелегальной – с чисто большевистской направленностью…

– Так, – удивленно произнес ошарашенный Ленин, – а нелегальная газета товарищу Одинцову еще зачем?

– Запретный плод сладок, – сказал Коба, – к тому же деятельность господина Победоносцева по зажиму цензурных гаек привела к тому, что никто не верит легальным изданиям, которые напропалую врут под давлением цензуры. А вот если газета нелегальная, то в ней непременно напишут самую настоящую правду. По мнению товарища Одинцова, легальная газета должна называться «Известия», а нелегальная – «Правда», и при этом «Правда» должна быть чуть острее «Известий», но вот именно что чуть… и если мы не будем нарушать некоторых простых правил, то типографию и редакцию нелегальной никто не будет разыскивать…

– Так уж и никто, товарищ Коба? – усомнился Ленин.

– Вам товарищ Баев американский анекдот про неуловимого ковбоя Джо рассказывал? – вопросом на вопрос ответил Коба, и Ленин кивнул. – Так вот – мы будем, как этот ковбой, делать вид, что старательно прячемся, притом что нас никто не будет искать. Товарищ Мартынов лично дал мне гарантию…

– Ну ладно, – махнул рукой Ленин, – я уже все понял, хотя идея монархического социализма не укладывается у меня в голове.

– На самом деле, – пожал плечами Коба, – социалистическая монархия по своему устройству ничуть не менее вероятна, чем социалистическая республика. Тут все зависит от личности монарха и его окружения, насколько стойко они придерживаются социалистических идеалов. Но это только в первом поколении. Во втором и последующих поколениях возникает проблема, свойственная любой монархии. Старший, или, может быть, даже единственный, наследник может оказать непригодным к управлению государством. Но это опять же проблема любой монархии. Впрочем, негодный преемник может оказаться при власти и при исполнении всех догм демократического централизма. Не знаю, насколько хорошо вы посвящены в историю будущего, но там при каждой передаче власти с каждым новым руководителем партии и правительства живые правила партийной жизни превращались в закостеневшие догмы, качество международной дипломатии постоянно падало, как и качество управления внутренними процессами, а последние финансовые резервы растрачивались на политические авантюры…

– Эту тайну, – мрачно кивнул Ленин, – передо мной раскрыли. Если бы не она, я бы еще потрепыхался, несмотря ни на какие угрозы. Но, знаете, Коба, вот смотрю я на этого человека… не хочу ему верить, а сам знаю, что он не врет. Не врет – и все, и поэтому так оно и было. Или почти так, поскольку историки тоже могли немного приврать, излагая ход событий… Но ведь страшный же соблазн – попробовать все сделать заново, лучше и точнее, когда нам открыты все карты, а штаб врага уже захвачен нашими людьми…

– Да, товарищ Ленин, – сказал Коба, – тот, кто нам раньше мешал, тот нам и поможет. Товарищ Одинцов обещает. Но сейчас главное – составить список товарищей, которые смогут помочь нам на различных государственных и общественных постах. Если из них кто-то сидит по тюрьмам, каторгам и ссылкам, то нужно обратиться к товарищу Мартынову. Он обещал помочь в максимально короткие сроки доставить всех в Петербург и освободить.

Два дня спустя после разговора Одинцова с Лениным в том же кабинете собрались почти те же люди. Большевиков представляли Ленин, Коба, Красин и сочувствующий Савва Морозов, а власти Российской империи – соответственно, канцлер Одинцов и замначальника Службы Имперской Безопасности полковник Мартынов. Императрица и ее супруг на этой встрече отсутствовали. Полковник Новиков, которому вся эта политика была не по профилю, занимался боевой подготовкой со своей бригадой. В то же время императрица Ольга вместе с вдовствующей императрицей Марией Федоровной и в сопровождении статс-дамы Дарьи Михайловны Одинцовой инспектировала Смольный институт, вызывая своим прибытием приступы тихой паники у тамошнего начальства и такой же тихий восторг у девиц-пансионерок. Да, кстати, к Дарье Михайловне вдовствующая императрица отнеслась значительно теплее, чем к Новикову и Одинцову, полностью одобрив дружбу младшей дочери с этой пришелицей из будущего, имеющей несвойственный обычным дамам офицерский чин.

Итак, после того как в головах улеглись страсти и осели мысли, канцлер Одинцов еще раз официально пригласил к себе актив большевиков для откровенного разговора о том, кому на Руси жить хорошо и как дальше взаимодействовать власти и большевикам – через ведомство товарища Мартынова (вот он стоит), или напрямую. И мизансцена на этот раз в кабинете была совсем другой: туда наконец доставили длинный стол для совещаний, приставив его торцом к столу хозяина кабинета – так, что получилась буква «Т». Вдоль этого стола гости и расселись, причем полковник Мартынов в своем устрашающем черном мундире очутился по одну сторону, а большевики и сочувствующие уселись по другую, как бы непроизвольно дистанцируясь от этого палача и держиморды. Канцлер Одинцов только усмехнулся, глядя, как товарищи большевики и сочувствующие непроизвольно стараются держаться подальше от пугающего их человека в черной форме.

– Итак, – сказал он, открывая толковище, – тем, кто не знает, для начала хочу представить Евгения Петровича Мартынова, полковника имперской безопасности, который у себя на службе занят тем, что помогает разным грешникам покаяться за их прегрешения.

– Товагищ Одинцов, – картавя чуть больше обычного, заявил Ильич, – зачем тут этот человек? Неужели вы думаете, что мы не поняли всех ваших уггоз и посулов, и без пгиставленного к голове пистолета не способны пгодуктивно габотать?

– Нет, товарищ Ленин, – усмехнувшись, ответил канцлер, – я так не думаю. Евгений Петрович необходим во время этого обсуждения. Во-первых – потому, что он, так же как и я, сочувствует всем вашим устремлениям, за исключением низвержения самодержавия Романовых и полного разрушения государства. Во-вторых – из-за того, что крупная буржуазия и ее прихвостни так просто вашим инспекторам не сдадутся. Тут будут и попытки подкупа, и угрозы, и, возможно, даже убийства. Вы не хуже меня знаете, как звереет капитал, когда думает, что хоть что-то угрожает его прибылям. Так вот – поскольку это озверение несет угрозу безопасности империи, в задачу службы имперской безопасности (а если конкретно, то подчиненных господина Мартынова) входит приведение озверевших к общему знаменателю. Это когда они, несчастные, выбритые на полголовы, звеня кандалами, на десять лет отправятся в далекую страшную Сибирь, а все их имущество будет конфисковано в доход государства. Ну и ваши инспектора, конечно. О них тоже требуется позаботиться подобным образом, точнее о тех из них, которые возьмут у хозяев заводов, газет, пароходов на лапу и не доложат об этом по начальству… Думаю, что несколько подобных случаев того и другого рода, широчайшим образом распубликованные в прессе, приведут к тому, что ваша система по охране прав трудящихся заработает как швейцарские часы…

– Да… – покачал головой Ильич, – жестокий вы человек, товарищ Одинцов, а еще меня и моего брата обзывали мерзавцами. Невинных буржуа, нежных, как хорошо откормленные каплуны – и сразу на каторгу…

– «Невинный буржуа», уважаемый Владимир Ильич, – под общие смешки произнес полковник Мартынов, – это такой же оксюморон, как «жареный лед». Работая над расчисткой военных заказов от казнокрадов и коррупционеров, сколько таких «невинных» буржуа мы уже пропустили через свою мясорубку, отправив по дальнему этапу на Сахалин! И вот ведь что интересно – у каждого из этих «невинных» к рукам прилипли государственные деньги, которые по копеечке были собраны с нашего и так не богатого народа. Думаю, что и ваши клиенты так же никуда от нас не денутся. Воровать у собственных рабочих так же нехорошо, как и воровать у государства.

– Гм, товарищ Мартынов, – недоверчиво произнес Ильич, – неужели вы пойдете против представителей своего класса и будете сажать их в тюрьму только для того, чтобы защитить рабочих от разных несправедливостей?

– А почему нет? – пожал плечами Мартынов, – к моему служилому сословию – заметьте, сословию, а не классу – принадлежат только люди, которые верой и правдой служат Отечеству и Государю. Своими мы признаем тех, кто водит в атаку полки и корпит над делами в присутствиях, а также классово близких нам сельских учителей и земских врачей, которые изо всех сил бьются против опутавших Россию всяческих неустройств. С владельцами заводов, газет, пароходов у меня и моих товарищей нет ничего общего. Любой из нас, кто спутает частный интерес с государственным, немедленно будет уволен со службы, после чего на общих основаниях отдан под трибунал.

– Ладно-ладно, – замахал руками Ильич, – мы вас поняли и надеемся, что вы действительно будете так безжалостны с нашими общими врагами, как обещаете. Но я до сих пор не понимаю – ЗАЧЕМ ВАМ ВСЕ ЭТО?! Ведь вы и так достигли всего, о чем только может мечтать человек. Один из вас получил царицу в жены, другие стали подле трона так плотно, что не пробиться, третьи из нижних чинов одним махом выбились в господа офицеры… Зачем при всем этом вам еще и социалистическая революция, улучшение условий жизни рабочего класса и крестьянства и прочий социальный прогресс? И самое главное – зачем это императрице, которая в шелках родилась и в дворцах среди серебра-золота росла?

– Вас, товарищ Ленин, – хмыкнул полковник Мартынов, – мама тоже не в хлеву на соломе рожала. И присутствующий тут Савва Тимофеевич тоже не из босяков произошел. Морозовы – это, как-никак, одна из богатейших купеческих фамилий. Если у человека есть совесть, то, вне зависимости от происхождения, при виде несправедливости она гонит его на баррикады. Правда, эти люди с горящей совестью не всегда знают, что им делать, и поэтому пускаются во все тяжкие, – но это не наш случай. Мы знаем, что и как нужно делать для устранения этой несправедливости, и, кроме того, нам обидно за державу, а значит, мы не будем взрывать все до основания, чтобы потом кто-то и что-то построил на руинах, а вместо того медленно и планомерно станем прогибать этот несовершенный и неподатливый мир под себя. И матушка-императрица Ольга Александровна, и ее брат Михаил были как раз из тех, у которых совесть горит, а что в таком случае следует делать, они не знают. Мы поделились с ними своими знаниями и опытом, ну а дальнейшее вы уже знаете. И если кто-то думает, что главным было взять власть, то он жестоко ошибается. Главное у нас еще впереди…

После этих слов полковника Мартынова товарищи Коба и Красин, а также Савва Морозов, видимо, найдя в них нечто созвучное собственным мыслям, немного вразнобой кивнули, но вот Ильич не получил от этих объяснений полного удовлетворения. Пожав плечами, он снова кинулся в бой.

– И все-таки, товарищ Одинцов, – сказал он, – я совершенно не понимаю, как вам удалось уговорить императрицу Ольгу на ваш крайне безумный имперско-социалистический проект. Ее брат Николай, как и прочие члены этой семейки, был совершенно глух к народным страданиям и все на стоны умирающих от голода мужиков он обращал не больше внимания, чем на зудение лесных комаров. Посланные им люди специально гноили миллионы пудов зерна, собранных разными доброхотами из прогрессивной общественности, в то время как в голодающих от недорода губерниях мужики мерли как мухи.

На эти слова глухо, как эхо из бочки, отозвался полковник Мартынов.

– Полковник Вендрих, – сказал он, – который, как вы выразились, специально сгноил предназначенное для голодающих зерно, уже арестован нашей службой и дал признательные показания. Только судить его можно лишь за преступную халатность, а еще за врожденное слабоумие и самонадеянность, но уложение о наказаниях пока не предусматривает воздаяние за эти преступления. Единственное, что мы можем рекомендовать Ее Императорскому Величеству – это уволить этого человека со службы без мундира и пенсии, с запрещением жить в столичных и губернских городах…

– Но все же, – упрямо набычился Ильич, – вы так и не сказали, почему вы считаете, что абсолютно все ваши планы найдут поддержку у правящей царской камарильи? Ведь невозможно же представить, чтобы дочь царя-угнетателя, жестокого ретрограда и держиморды, всерьез решила установить в своей вотчине социализм…

– Был бы здесь товарищ Новиков, – вздохнул полковник Мартынов, – быть бы вам за камарилью спущенным с лестницы, после чего нам пришлось бы искать другого министра труда.

– Да, – подтвердил канцлер Одинцов, – спустил бы. Вы, товарищ Ленин, совершенно замучили нас вашим хроническим недоверием. Во-первых – Ольга Александровна в полной мере наделена человеческой христианской жалостью ко всем сирым, убогим, страдающим и мучающимся. И это уже немаловажно. Во-вторых – на принятое императрицей решение влияет то, что от нас ей уже стало известно о предстоящей лет через десять великой мировой войне… И вы, товарищи, тоже должны знать, что грядущая война охватит всю Европу, от края до края, и будет очень затяжной и кровопролитной.

– Знаю-знаю, – замахал руками Ильич, – читал в ваших книжках. Но я думал, что это был случайный исторический момент, который вполне возможно предотвратить со всеми вашими знаниями и талантами.

– Предотвратить детерминированное событие такой силы, – ответил Одинцов, – не хватит никаких знаний и талантов. Ведь вы же сами не далее трех-четырех месяцев назад писали работу, в которой с точки зрения марксизма обосновывали неизбежность мировых экономических кризисов. Но, кроме экономики, резкие и непредсказуемые флуктуации могут сотрясать и политику. В настоящий момент сложилось такое положение, что мир уже поделен – до последнего мало-мальски пригодного к жизни клочка земли. И поэтому для повышения нормы прибыли западным корпорациям необходим передел рынков сбыта и источников сырья. Неважно, где прогремят первые выстрелы и какая страна станет жертвой агрессии, потому что возникший будто на ровном месте очередной экономический кризис обернется вдруг жесточайшей войной, перед которой померкнут наполеоновские походы… Потом историки будут писать, что в какой-то момент Европу охватило какое-то безумие. И русские во всем этом непременно будут играть одну из главных ролей.

– Ах ты! – Ильич хлопнул себя ладонью по лбу. – Да как я сразу не додумался. И ведь в самом деле – если у капиталиста в погоне за прибылями заканчиваются иные аргументы, то он непременно прибегает к вооруженному насилию. Это единственный его инструмент в ситуациях, когда конкурента нельзя ни подкупить, ни разорить….

– Вот именно, товарищ Ленин, – подтвердил канцлер Одинцов, – при этом не исключено, что за нашу победу над Японией нам придется заплатить войной с общеевропейской коалицией. То есть мы должны держать в уме такой сценарий, при котором страны Европы не передерутся между собой, а, объединившись в Альянс, попрут на восток. Случится это или нет, но нам необходимо увеличивать свою военную и промышленную мощь, а наш народ в подавляющем большинстве должен жить настолько хорошо, насколько это возможно, чтобы при первом же зове военной трубы броситься к оружию, чтобы защитить все то, что дало ему наше государство. А такую военно-промышленную мощь и поддержку народа способен дать государству только социализм. И лишь социализм способен вывести Россию в число первых мировых держав. В противном случае, если мы не сумеем сделать всего задуманного, российское государство, скорее всего, навсегда прекратит свое существование.

– Да вы, батенька, фантазер, – вздохнул Ильич. – Построить социализм в отсталом государстве всего за десять лет – это какое-то прожектерство и неумная маниловщина. В России условия для перехода к социализму не созрели, и не созреют еще множество лет. Сперва социализм должен овладеть развитой в промышленном отношении Европой, и только потом она должна разнести его по всему свету.

– Нечто подобное, – сказал Одинцов, – получилось у присутствующего здесь товарища Кобы, когда он, в нашем прошлом в ипостаси товарища Сталина, взялся доделывать-переделывать начатое вами. И именно тогда он сказал фразу «или мы за десять лет сумеем проделать путь, для которого Европе потребовались сто лет, или нас сожрут». Фора оказалась немного большей – тринадцать лет, и не все удалось сделать, а то, что было сделано, не все получилось так как надо; но все же тогда мы в той войне победили и сумели отвоевать половину Европы. Теперь в случае нападения объединенных европейских армий нам будет нужна ВСЯ Европа, до самого Атлантического побережья. Во-первых – это необходимо, чтобы оттуда на русскую землю больше никогда не приходила война. Во-вторых – чтобы распространить по европейским странам нашу социалистическую идею. Но для этого все мы, а не только мужики на полях и рабочие в цехах, должны напрячь силы и навалиться на работу со всей дури, ломая сопротивление косной и отжившей свое системы. Вот и вся задача, ради которой императрица Ольга и Великий князь Михаил впрягутся в работу с такой же яростью, как и присутствующие здесь большевики.

После слов канцлера наступила тишина. Потом со своего стула встал товарищ Коба и тихо сказал:

– Я согласен, товарищ Одинцов, и вы можете располагать мною по своему усмотрению, чтобы ни говорили некоторые товарищи. Задача, которую вы поставили перед собой, достойна каждого настоящего большевика, и я надеюсь, что оправдаю оказанное вами доверие.

– Садитесь, товарищ Коба, – кивнул Одинцов, – благодарю за поддержку, хотя, сказать честно, я не ожидал от вас ничего иного. Теперь вы, товарищ Красин, скажите – вы пойдете с нами или вильнете в кусты?

– Я с вами, товарищ Одинцов, – угрюмо произнес Красин, – я считаю, что в такой ситуации глупо ломаться и строить из себя невинную гимназистку. Если ваше правительство действительно по-настоящему будет бороться за права рабочего класса, то мы, большевики, тоже не должны стоять в стороне. В противном случае зачем, простите, мы вообще нужны людям. Так что я с вами, товарищи, считайте меня своим солдатом.