Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

После того, как «Малютка» перевезла на европейский берег два оставшихся отделения из взвода подпоручика Акимова, все наши дела на Босфоре были закончены, и появилась возможность планировать дальнейшие действия. Но первым делом хотелось поближе познакомиться с людьми лейтенанта Гаврилова, которые, несомненно, являлись настоящими советскими людьми, и в то же время лежал на них отсвет чего-то чужого для нас, ужасного и победоносного. Из вооружения, имеющегося у советских морских пехотинцев, знакомы мне были только самозарядные винтовки Токарева в снайперском исполнении, а также переделанные под девятимиллиметровый патрон штурмовые автоматы ППШ, висевшие на груди у половины бойцов. Все прочие таскали через плечо автоматические карабины образца сорок второго года и единые пулеметы, чем-то похожие на немецкие МГ.

По словам лейтенанта Гаврилова, он воюет с двадцать второго июня сорок первого года, и принимал участие в боях в дельте Дуная, десанте на Килию, обороне Одессы и Севастополя и неизвестном мне Евпаторийском десанте, где он повстречался с теми, кого называет «потомками».

«Понимаете, товарищ Голованов, – сказал он, – до Евпатории немцы напирали, а мы только яростно, но неумело, отбивались. Но когда к нам на помощь пришли потомки, все в одночасье переменилось. Враг был еще силен, но мы его все равно били, а он только огрызался».

Рассказали мне и про «общих знакомых» – выходцев из двадцать первого века полковника Бережного и адмирала Ларионова, которые каким-то образом в составе крупного корабельного соединения оказавшись сразу в двух мирах, с одинаковой яростью и решимостью бились и за Российскую империю, и за Советский Союз. Для поручика Авдеева товарищ Бережной – это герой русско-японской войны, участник разгрома Первой армии генерала Куроки под Фузаном, а также десанта на Окинаву, создатель и бессменный командир лейб-гвардейского корпуса морской пехоты. И в тоже время он зять русского императора, женатый на его сестре Ольге – той самой, что в мире подпоручика Акимова стала императрицей. Уже в следующей войне его корпус отличился при прорыве австрийского фронта в Татрах, что привело империю Габсбургов к быстрому и страшному краху, после чего в Будапеште вспыхнула народно-демократическая революция, на знаменах которой были написаны лозунги, требующие немедленного заключения мира, равенства всех общественных слоев перед законом и социальных свобод. Товарищ Бережной поддержал эту революцию, использовав весь свой политический вес и авторитет. Именно по его рекомендации император Михаил дал восставшему венгерскому народу все гарантии сохранения революционных завоеваний.

И в то же время для лейтенанта Гаврилова товарищ Бережной – это герой войны с немецко-фашистскими захватчиками и их сателлитами. Начав свой путь под Евпаторией, где потомки оказали решающую помощь советскому десанту, в дальнейшем товарищ Бережной показал себя как решительный и грамотный танковый командир, которого советское командование повсюду ставило на острие главного удара. В его послужном списке -освобождение Крыма и Донбасса, снятие блокады с Ленинграда, освобождение Риги. А потом, летом, во время Великой Курско-Белгородской битвы, наши войска не только выдержали вражеский удар, но и сумели сломать немецкой армии становую кость – и именно механизированный корпус особого назначения товарища Бережного поставил тогда кровавую точку в существовании гитлеровской группы армий Юг, после чего, где быстрее, где медленнее, фронт покатился на запад, и за полгода успел докатиться до ближних подступов к Константинополю. Так, за полгода Красная Армия прошла путь от отчаянной обороны и контрударов на избранных направлениях к общему наступлению широким фронтом, от которого у Гитлера из обоймы один за другим с треском стали выпадать явные и тайные союзники: Финляндия, Румыния, Болгария, Швеция и Турция. Такой у лейтенанта Гаврилова и поручика Авдеева оказался «общий знакомый».

Впрочем, товарищу Гаврилову (тогда старшине первой статьи) повоевать под началом столь выдающегося командира не довелось. Во время Евпаторийского десанта он был тяжело ранен, два месяца провалялся в Евпаторийском госпитале, где ему вручили орден «Боевого Красного Знамени» и документы на присвоение звания младшего лейтенанта. Потом были форсирование Днепра во время Херсонско-Николаевской наступательной операции, еще одно тяжелое ранение, три месяца в том же госпитале, второй орден «Боевого Красного Знамени», звание лейтенанта и назначение командиром взвода в легкодесантную аэромобильную бригаду ОСНАЗ РВГК, приписанную к Черноморскому флоту. В нее советское командование собирало лучших из лучших, таких же битых войной и тертых со всех сторон бойцов и командиров. Аэромобильной эта бригада называлась потому, что высаживать ее планировалось для захвата важных объектов на некотором удалении от побережья на десантных планерах Г-11.

Каждый такой планер вмещал одного пилота-планериста и отделение десантников с грузом патронов, гранат и выстрелов к каким-то там реактивным гранатометам, ведь захватившим цель десантникам предстояло долго сражаться в полном окружении. А если задание было сложным, а враги вокруг цели особо многочисленными, то каждому взводу придавался еще один дополнительный планер, груженый вторым боекомплектом. Тренировали десантников как последних Сидоровых коз, через усталость и боль, люди из легендарного в том мире полка специального назначения главного разведывательного управления, которым командовал еще один пришелец из будущего генерал-майор Гордеев – человек отчаянной храбрости и непреклонной решимости. «Тяжело в учении, легко в бою», – говорили его люди, загоняя своими тренировками советских бойцов до изнеможения. Впрочем, лейтенант Гаврилов рассказывал об этом без всякого неудовольствия, можно сказать, с улыбкой, а это значит, что суровые наставники оказались правы на сто процентов.

И аккурат после того, как подготовка легкодесантной бригады была окончена, товарищ Сталин решил, что у Красной Армии за спиной не должно остаться никаких недоделанных дел, и важнейшая задача – выбить из Босфора и Дарданелл турецкую пробку, чтобы дать Краснознаменному Черноморскому флоту свободу действий в Средиземном море. Если уж Швеция за помощь Гитлеру попала под тяжелую руку набравшего силу советского вождя, то окончательно решение вопроса Черноморских проливов было неизбежным.

Во время стамбульской операции батальон, в который входил взвод лейтенанта Гаврилова, получил приказ захватить стамбульский аэродром и держаться там до прибытия подкрепления. Но на подлете к цели, когда планеры уже отцепились от буксировавших их бомбардировщиков и бесшумно скользили к цели западнее Стамбула, все четыре планера взвода влетели в облако, выйдя из него уже на этой стороне. Хорошо, что высоты было еще достаточно, и пилоты смогли сориентироваться и посадить свои машины небольшой поросшей травой поляне. А дальше началась полная неизвестность: местность вокруг незнакомая и совершенно дикая, с командованием по рации связаться не удалось...

– У вас имеется рация? – спросил я.

– Да, – ответил товарищ Голованов. – Коротковолновая десантная рация «Прима», дальность связи в телеграфном режиме до трехсот километров, питание от батарей или ручного генератора.

Я прикинул, и понял, что до Аквилонии десантная рация не добьет, слишком маломощная, но вот между собой, после того как разделимся, мы связь держать сможем. Триста километров – это как раз масштаб примерно от Стамбула до устья Дарданелл. Было бы совсем хорошо, если бы у нас имелась еще одна такая переносная рация для оснащения передовой разведывательной группы. Но чего нет, того нет; другие взводы по причине неразвитости радиодела в начале двадцатого века переносных раций не имели. За три-четыре года люди из будущего, взнуздавшие в тех мирах клячу истории, просто не успели добиться в этой области существенного прогресса. На кораблях во флоте достаточно современные радиостанции имеются, а армейская рация, считающаяся мобильной, и в мире императрицы Ольги, и в мире царя Михаила требует для транспортировки как минимум подрессоренной пароконной повозки – то есть может использоваться на уровне полков и дивизий, но никак не взводов. Поэтому даже лейб-гвардейский корпус морской пехоты, лучше всех экипированный и вооруженный, радиосвязью на взводном уровне оснащен не был.

Кстати, интересно было наблюдать за встречей подпоручика Акимова и поручика Авдеева (как-никак они соотечественники и почти современники). Пожав друг другу руки, они коротко обнялись, и поручик Авдеев принялся расспрашивать подпоручика Акимова о том, как шли дела у них дома с две тысячи двенадцатого по две тысячи семнадцатый год. Слушая своего собеседника, он хмурился, и становилось понятно, что дела эти там шли так себе. Но, впрочем, для нас это в настоящий момент не было столь важно. Главное – то, что творится у нас здесь и сейчас.

Когда стемнело, мы собрались, чтобы решить, как жить и действовать дальше. В другой ситуации, там, у себя дома, я бы просто отдал приказ, но тут, когда подчинение в командной иерархии сугубо добровольное, а сами подразделения автономны, приходится вспоминать вычитанный в книжках опыт гражданской войны.

И вот командиры и коммунисты расселись вокруг костра, в котором с треском сгорали смолистые сосновые ветки, а остальные собрались за нашими спинами в молчаливый круг.

– Итак, товарищи, – сказал я, – первый этап нашего похода в Аквилонию завершен, но это еще далеко не счастливый конец. Впереди Дарданеллы, которые для нашей подводной лодки могут оказаться даже более сложным препятствием, чем Босфор. Наибольшее сомнение при взгляде на карту вызывает у меня сужение у Чанаккале. Но, прежде чем принимать решение, я должен увидеть это место собственными глазами. И если

мои сомнения оправдаются и станет понятно, что пройти Дарданеллы на подводной лодке невозможно, то нам придется бросить свою «Малютку», взять с собой все, что можно унести на руках, и по кратчайшему расстоянию всем вместе идти пешком к предполагаемому побережью Эгейского моря.

– Вполне разумная программа, – кивнул лейтенант Гаврилов. – Я предлагаю утвердить это решение без обсуждения, ибо обсуждать тут нечего. У кого еще есть мнения по этому вопросу?

– Я тоже думаю, что план Николая Ивановича следует принять за основу и уточнять по мере поступления новых данных, – сказал поручик Авдеев. – Пока мы будем идти в обход по берегу Мраморного моря, его команда как раз успеет совершить разведывательный поход и вернуться к месту якорной стоянки подводной лодки. Ведь, насколько я понимаю, спешить нам особо некуда, ведь фрегат за нами придет не ранее, чем через два месяца.

– Примерно так, – ответил я, – или даже позже. Выход в поход намечен на десятое мая, еще месяц уйдет на то, что бы достичь Эгейского моря, ну и какое-то время понадобится, чтобы найти наш лагерь. Очень хорошо, что во взводе товарища Гаврилова имеется переносная рация. Даже если нам придется бросить «Малютку», благодаря этой рации у нас останется возможность связаться с фрегатом, едва тот войдет в Эгейское море.

– А что, в Аквилонии на фрегате тоже имеется рация? – спросил подпоручик Акимов и добавил: – Раньше вы мне об этом не говорили.

– Это трофейная рация, – сказал я, – снятая с захваченной аквилонцами на абордаж итальянской подводной лодки, в тумане севшей на мель прямо напротив их столицы. О ней нам сообщили только вчера вечером, когда мы готовились форсированию Дардалелл. Рация уже стоит на фрегате и подключена к питанию и антенне, а со всем недавно, буквально пару часов назад, мы установили с фрегатом отдельный независимый канал связи.

Ответом на это заявление было ошеломленное молчание и недоуменные взгляды, которыми перекидывались товарищи командиры.

– Подводную лодку – на абордаж? – выражая общее изумление, переспросил лейтенант Гаврилов.

– Да, – ответил я, – на абордаж. Председатель аквилонского высшего военного совета товарищ Орлов -как я понимаю, человек с большим боевым опытом – сообщил нам, что дело решили минуты, если не секунды. Когда рыбаки рассказали о появлении на реке недружественных пришельцев (ведь советской эта подводная лодка быть не могла), к месту событий спешно выдвинулся взвод лейтенанта Петрова (а этот человек сначала метко стреляет во врага, и только потом проверяет документы). В результате часть команды погибла, истребленная кинжальным пулеметным огнем, а все выжившие попали в плен...

– Хорошая новость, – хмыкнул поручик Авдеев. – Мы-то думали, что идем в Аквилонию защищать мирных поселян, а там, оказывается, устроила себе логово настоящая волчья стая...

– Как следует из сообщений ее руководителей, – сказал я, – Аквилония – это совсем не обычное государство, скорее, наоборот. Одни ее граждане в безвыходной ситуации добровольно присоединились к их обществу, другие были освобождены ими из рабства, с третьими для начала пришлось повоевать и взять их в плен, после чего у них было только два выхода. Или этот человек встанет на путь исправления, со временем превратившись в полноправного гражданина, или его ликвидируют без всякой пощады, ибо это общество, держа оборону на все тридцать два румба, не имеет возможности до бесконечности возиться со злобными упрямцами. Так что мы не должны удивляться, когда встретим в тамошнем руководстве бывшего итальянского офицера или римского центуриона.

– Скажите, товарищ капитан-лейтенант, а кого аквилонцы считают своими, и кого чужими? – с украинским акцентом спросил незнакомый мне пока морской пехотинец из взвода лейтенанта Гаврилова, на петлицах которого щетинилась зубьями мичманская «пила»¹.

– В первую очередь, – ответил я, – аквилонцы хотят видеть в своих рядах советских людей, за исключением пустопорожних болтунов, умеющих только сотрясать воздух своим языком. Во вторую очередь, им нужны русские в широком смысле этого слова, но тут исключений гораздо больше, потому что такие люди не всегда способны искренне воспринять их законы и правила социалистического общежития. Беглые белогвардейцы, изменники Родины, буржуи и закоренелые крепостники прошлых времен будут отвергнуты без всякой пощады. Для таких в Ак-вилонии места нет. В третью очередь, они примут к себе всех прочих, без различия расы, национальности или вероисповедания, кто согласится мирно жить вместе с ними и выполнять их законы. Чужим для них будет любой враждебный вооруженный отряд, который пожелает захватить Аквилонию и ее ресурсы. Таким может оказаться любое армейское подразделение, оторвавшееся от породившего его феодального или буржуазного государства. Вот в таких следует сначала метко стрелять, и лишь потом перевоспитывать пленных. Нас с вами аквилонцы обещали принять к себе без всяких дополнительных условий, ибо считают полностью своими. Ну и сидеть без дела нам явно не придется, ибо еще неизвестно, какие новые испытания подкинет Аквилонии таинственный Посредник, желающий отковать из нее общество совершенно нового типа.

– Вы, товарищ Голованов, нам об этом уже сообщали, – сказал лейтенант Гаврилов. – Впрочем, и повторить это вслух для всех присутствующих тоже было не лишним. А то имелись у бойцов определенные сомнения...

– Сейчас в Аквилонии объявлено положение повышенной боеготовности, – сказал я. – Есть подозрение, что пока там снаряжается спасательная экспедиция, где-нибудь прямо под боком может случиться внезапная проверка бдительности. Посредник – он такой, не прощает даже малейшего ротозейства. И в наш адрес тоже имеется предупреждение быть начеку. Во время похода вокруг Мраморного моря вы можете встретиться с русскими и турецкими отрядами, пропавшими сюда с войны за освобождение Болгарии, а также не исключено столкновение с одичавшими бандами врангелевских офицеров, несколько лет изнывавших от безделья в своем Галлиполийском лагере...

– Предупреждение понято и принято, – сказал подпоручик Акимов, – но три взвода морской пехоты, объединенные вместе – это серьезная сила, так что со всеми встречными товарищами по несчастью мы поступим по-ак-вилонски – невменяемых уничтожим, а вменяемых, если такие окажутся, присоединим к себе. Тут, скорее, стоит побеспокоиться о безопасности якорной стоянки подводной лодки и разведывательной партии, что пойдет вдоль

«пила» – четыре треугольника в ряд на петлицах, в сухопутных войсках РККА обозначавшие звание старшины, а в морской пехоте звание мичмана. Переход на армейские знаки различия в морской пехоте мира «Крымского излома» был осуществлен потому, что у бойца, обитающего в окопах и брюхом ползающего по земле, обшлага бушлата или шинели, куда нашиваются нарукавные флотские знаки различия, обычно пребывают в крайне непрезентабельном состоянии.

русла Дарданелл. Это в море вы асы-подводники, а вот на суше ведете себя как настоящие телята, которых способен обидеть любой нехороший человек. Предлагаю выделить для этой цели два отделения: одно от моего взвода и одно от взвода лейтенанта Гаврилова. Мои люди пойдут вместе с товарищем капитан-лейтенантом в разведку, а советские товарищи возьмут под охрану и оборону стоянку подводной лодки.

– Согласен, – коротко ответил лейтенант Гаврилов и, посмотрев в мою сторону, спросил: – А вы что скажете, товарищ Голованов?

– Отсюда до предполагаемого места якорной стоянки примерно восемь часов хода, – ответил я. – На это время всем придется набиться в низы и сидеть не шевелясь, ибо места в «Малютке» недостаточно даже для штатного экипажа. Одно хорошо – что поход намечается надводный, и проблем с воздухом для дыхания не предвидится.

– Наши бойцы, – сухо сказал лейтенант Гаврилов, – если надо для пользы дела, и набьются как сельди, и будут сидеть неподвижно. Этот вопрос решен. Что еще?

– Еще, товарищ лейтенант, – сказал старшина Давыдов, – мы хотели бы поднять перед коммунистами ваших подразделений вопрос создания объединенной парторганизации. Если мы поступим иначе, то просто распишемся в своем нежелании оставаться настоящими большевиками.

Возражений не нашлось, так что четверть часа спустя в результате голосования поднятием партбилетов объединенная организация была создана, а ее временным партсекретарем единогласно, при одном воздержавшемся, был избран товарищ... Давыдов (инициатива в нашем обществе наказуема ее исполнением). После прибытия в Аквилонию должно было состояться повторное партсобрание, на котором временного секретаря либо утвердят в этой должности, либо выберут на нее другого, более достойного коммуниста.

– А теперь, товарищи, – сказал новоизбранный партсекретарь, когда организационные вопросы были решены, – нам необходимо рассмотреть персональное дело полкового комиссара Якимчука, который неоднократно вступал с командой в разлагающие разговоры, критикуя наше решение присоединиться к Аквилонии, в то же самое время не предлагая никакой разумной альтернативы. При этом стоит отметить, что товарищ Якимчук в нашей команде воспринимается только как обуза и назойливая докука, мешающая людям делать свое дело...

Старшины и краснофлотцы из нашей команды подняли одобрительный гул, а лейтенант Гаврилов посмотрел на товарища Якимчука тяжелым взглядом исподлобья и сказал:

– Нам товарищ Якимчук не известен ни с плохой, ни с хорошей стороны, но раз люди, которые его знают, считают этого человека обузой и докукой, то в качестве исключения я предлагаю временно дисквалифицировать товарища Якимчука в рядовые бойцы и прикрепить его к моему взводу. Если он в тяжелом походе покажет, что способен стойко переносить тяготы и лишения, и при этом быть настоящим примером для бойцов, то мы вернем ему комиссарское звание. А если он не покажет необходимых качеств, то по прибытии в Аквилонию мы должны будем исключить этого человека из рядов партии большевиков, после чего решать его судьбу, согласно своим обычаям и законам, будут уже местные власти. Кто за это решение, прошу поднять партбилеты. Кто против? Кто воздержался?

И опять решение приняли подавляющим большинством голосов, при том, что воздержавшихся не было, а против голосовал только сам Якимчук, чем еще усилил подозрения в свой адрес. Ведь с ним поступили еще гуманно: могли бы сразу исключить из партии, после чего судить за ведение враждебной агитации и приговорить к изгнанию из наших рядов. Но так даже лучше. С этого момента он уже не проблема для нашей команды, а потому по этому вопросу мы можем только облегченно вздохнуть. У нас и других забот полон рот.

26 апреля 3-го года Миссии. Пятница. Полдень. Европейский берег реки Дарданеллы, вершина горы Ачи Баба.

Командир подводной лодки М-34 капитан-лейтенант Николай Иванович Голованов

Чтобы добраться от устья Босфора до вершины горы Ачи Баба, господствующей над всеми окрестностями на тридцать-тридцать пять миль, нам потребовалось десять дней.

Сначала наша «Малютка», как и планировалось, за восемь часов пересекла Мраморное море с востока на запад и бросила якорь в обширном заливе, по соседству с истоком Дарданелл. Погода была тихая, дул легкий ветерок, сквозь мазки высоких перистых облаков просвечивало неяркое солнце, так что я разрешил двум подчиненным подпоручика Акимова и двум морским пехотинцам из взвода лейтенанта Гаврилова находиться на орудийной площадке – единственном месте на палубе, где имелось леерное ограждение. Еще четверо – командиры взводов и снайперы – находились вместе со мной и рулевым на рубке, а всех остальных, включая Нату, я загнал в низы. Так и дошли – без всяких происшествий, по пути оставив по левому борту поросший лесом остров Мар-мара.

На берегу морские пехотинцы обоих взводов наскоро произвели разведку окрестностей, чтобы убедиться, что местность безопасна, а моя команда принялась разбивать лагерь и собирать сушняк для костра. Вскоре в холмах треснул одиночный выстрел: это снайпер советских морских пехотинцев старшина второй статьи Попов из своей СВТ-42 убил лесного оленя. Вернулись разведчики-добытчики довольные, доложив, что ни противник, ни местные жители не обнаружены. Население тут крайне редкое, и от стоянки до стоянки, даже если знаешь, где их искать, идти надо несколько дней. Вечером Ната уже безо всякого стеснения льнула к лейтенанту Чечкину, готовая со всей первобытной откровенностью завалить его под куст. При этом объект ее ухаживаний отчаянно краснел, а морские пехотинцы и члены нашей команды, добродушно посмеиваясь, предлагали «посторожить» милующуюся парочку, чтобы ее не съели хищные звери.

В поход выступили с утра семнадцатого числа, плотно позавтракав и попрощавшись с остающимися в лагере у якорной стоянки. Команда для разведки на этот раз была сокращенная: помимо отделения младшего унтер-офицера Неделина и меня, в поход выступили лейтенант Чечкин с Натой, старшина второй статьи Кругликов, старший краснофлотец Алифанов, старшина первой статьи Давыдов и краснофлотец Магелат. Всем прочим было приказано ожидать нас в лагере, под защитой отделения морских пехотинцев главстаршины Усова, немногословного героя многих славных дел. Не навсегда уходим, а только дней на двадцать.

– Не беспокойтесь, товарищ Голованов, – сказал мне главстаршина на прощание, – под нашей защитой с голов ваших людей не упадет ни волоса.

Лейтенант Чечкин предлагал срезать путь, пройдя к руслу Дарданелл напрямую через холмы, но я повел команду вдоль берега, огибая длинный каменистый мыс, отделяющий залив, в котором бросила якорь наша «Малютка», от истока. Хотелось мне своими глазами посмотреть на ту линию, за которой Мраморное море становится Дарданеллами.

Увиденное меня удовлетворило. Река в своем истоке имела ширину около пяти километров и, очевидно, приличную глубину, а потому свои воды на запад несла плавно и величественно, со скоростью чуть больше половины узла.

Полюбовавшись на эту картину, мы двинулись дальше, и остановились на ночевку на другой стороне полуострова, примерно напротив главного лагеря. Дальнейшие шесть дней были похожи один на другой как братья-близнецы. В отличие от Босфора, от самого истока имевшего множество сужений и расширений, а потому то замедлявшего, то ускорявшего течение, Дарданеллы текли среди холмов плавно, почти не меняя ни ширины русла, ни направления. Но я понимал, что все опасные места на этой реке у нас впереди.

Как-то, на четвертый день похода в устье речушки без названия, вытекающей из озера в холмах и обозначенной на моей карте простой голубой черточкой, мы наткнулись на стойбище местных жителей. Этот клан был значительно более благополучным, чем родной клан Наты. Островерхих шалашей-вигвамов тут было раза в три больше, взрослых сильных охотников имелось почти два десятка, а женщины и дети, высыпавшие поглазеть на невиданных людей, выглядели, по местным меркам, вполне довольными жизнью. Ната перекинулась несколькими словами с вышедшими нам навстречу мужчинами и сказала, что мы можем спокойно проходить мимо. Впрочем, прямо через стойбище мы не пошли, ибо не имели желания форсировать водную преграду по пояс или даже по грудь. Вместо того мы обошли местное поселение по краю, поднялись вверх по течению и нашли место, где речушка, сильно мелея, быстрым потоком текла меж нагромождений крупных валунов. Там мы смогли пересечь поток, что называется, не замочив ног, после чего спустились обратно к берегу Дарданелл.

И на шестой день похода, во второй половине дня двадцать второго апреля, мы вышли к первому сужению у мыса Нагара, где нам предстояла ночевка. Впрочем, ничего впечатляющего в сравнении с уже преодоленным Босфором мы там не увидели, разве что склоны окружающих холмов стали крутыми, а полоска каменистого пляжа – очень узкой. Скорость течения по сравнению с избранными местами Босфора была совсем никакая, всего каких-то пять узлов. Огромная река величаво несла на запад свои воды, сразу за сужением отворачивая к югу на семь румбов. И там, впереди, примерно в четырех с половиной милях от места запланированной нами ночевки, в легкой дымке виднелось второе сужение русла. Вот там все было гораздо интереснее: в бинокль, да и невооруженным глазом, отчетливо просматривался настоящий каньон, на несколько десятков метров вздымающий вверх почти отвесные скальные стены. Прочих деталей по причине большого расстояния в тот вечер нам разглядеть не удалось.

На следующий день мы пошли дальше вниз по течению, но за поворотом русла уперлись в подножие покрытого еловым лесом высокого холма, южный склон которого почти отвесно обрывался в воду, будто вырубленный исполинским каменотесом, а восточные подступы были настолько круты, что карабкаться вверх пришлось бы чуть ли не на четвереньках. Мы уже собирались взять к северу и поискать более пологий подъем, но тут Ната показала на диагонально поднимающуюся по склону звериную тропу и сказала: «Идти там».

Не скажу, что это была легкая дорога, но мы ее прошли, и вышли прямо на край обрыва, под которым, на глубине около сотни метров, через теснину, значительно ускорившись, несла свои воды река по имени Дарданеллы. И опять же ничего особенного: Босфор на предфинишной прямой несся гораздо быстрее, а глубина в нем была раза в два меньше. Полюбовавшись на это эпическое зрелище, я пожал руку товарищу Нате, поблагодарив за то, что она избавила нас от далекого, нудного и ненужного обхода. И мы двинулись дальше. Местность по мере продвижения постепенно понижалась, а отвесный обрыв переходил в крутой склон.

И вот мы достигли мыса Килитбахир – это настоящие ворота Дарданелл. Ширина реки в этом месте меньше полумили, но глубина довольно значительная, поэтому ни запредельных скоростей течения, ни связанных с ними водоворотов я не увидел. Далее прорвавшаяся через теснину вода, почти не меняя направления, растекалась далеко вширь, теряя скорость и глубину. Именно эта теснина, подпруживая ход реки, обеспечивала плавное течение Дарданелл к востоку от этого места.

– Вот смотри, – сказал я старшине Круглякову, – после первой узости держаться следует европейского берега, чтобы, пройдя ворота, сразу выйти на середину потока. Понятно?

– Понятно, товарищ капитан-лейтенант, – ответил тот. – Бывалые мы уже, на Босфоре были места не в пример сложнее.

– Ну вот и хорошо, – сказал я и распорядился останавливаться на ночевку и высылать разведку для осмотра окрестностей.

Теперь, когда мы убедились, что оба сужения для нашей «Малютки» проходимы, нам следовало подняться на гору Ачи Баба, безлесая вершина которой хорошо просматривалась с мыса Килитбахир, и уже оттуда осмотреть ближние и дальние окрестности.

А вечером того дня, когда солнце уже клонилось к горизонту, случилось неизбежное. Ната, это наивное дитя природы, подошла ко мне и сказала:

– Я хотел играть с Алек-сандр, а ты ему не разрешать. Это плохо.

– Как играть? – не понял я.

– Обычно играть, – хихикнула Ната. – Мужчина и женщина играть двое, и им быть хорошо. Алек-сандр говорил, ты не разрешать. Ты разрешать, мы говорил спасибо, играть, и нас был хорошо.

– Нет, Ната, – сказал я, – я не разрешать, то есть, тьфу ты, не разрешаю!

– Но почему, командир? – надула губы Ната. – Мы не делать плохо, только играть, и все!

– Тогда он должен будет на тебе жениться, – с серьезным видом сказал младший унтер Неделин, – потому что иначе это будет блуд.

– А что такое блуд? – делая круглые глаза, спросила Ната.

– Блуд, Ната, – ответил младший унтер отеческим тоном, – это когда ты сегодня «играешь» с Александром, а завтра с другим, а потом с кем-нибудь еще.

– Но мне не нужен другой, – упрямо сказала Ната. – Я хотел играл только Алек-сандр, и он хотел играл только я. Я прийти в твой клан, и теперь он быть мой мужчина, а я его женщина...

Тут лейтенант Чечкин покраснел как помидор, и я понял, что здесь, безусловно, имеется взаимный интерес. Просто мой помощник скорее умрет, чем подойдет к командиру с эдаким личным вопросом. Тем не менее я собирался снова ответить отказом: нам еще тут только первобытнообщинных Любовей не хватало...

Но тут заговорил старшина Давыдов:

– Товарищ Голованов, здесь и сейчас вы – наша главная и единственная власть, а значит, если желания наших товарищей обоюдны, вам следует расписать Нату с товарищем Чечкиным, на чем поставить точку в этом вопросе. Поступить по-другому было бы неправильно.

– Да, Николай Иванович, – поддержал старшину Давыдова младший унтер Неделин, – вы же видели, как Натка увивалась за вашим лейтенантом, да и он от нее тоже никуда не бегал, ну ровно как телок на веревочке. Пожените молодых, да и дело с концом, если на то, конечно, будет их взаимное желание.