Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Однако голову Сергея Петровича уже отягощали новые заботы. Боялись они этих Волков чуть ли не полгода, а разгромили меньше чем за полчаса. При этом почти семь десятков взрослых мужчин и два десятка мальчиков-подростков, у которых в руках было оружие, оказались убиты на месте, а судьбу чуть больше полутора сотен взрослых женщин и девушек, а также почти сотни детей обоих полов, еще предстояло решить. Но одно дело – превентивная атака в порядке самообороны, и совсем другое – массовое убийство беззащитных. От такой идеи сразу подступает дурнота. Хотя Сергей Петрович знает, что стоит только отвернуться в сторону, как полуафриканки, у которых нет никаких комплексов по этому поводу, разом отсекут головы бабам и ребятишкам, как только что после кивка Андрея Викторовича отсекли ее мальчику Тэру, с которого и началась вся эта история.

– Нет, – сказал Великий шаман Петрович, – это не наш метод, будем все делать совсем не так. Получилось с полуафриканками, получится и с волчицами. Надо дать команду, чтобы готовили большую баню. Будем стричь, мыть и прожаривать от насекомых их шмотье. И вообще – есть один метод, Фэра рассказывала…

Два часа спустя. Промзона Дома на Холме.

Полуафриканки сновали вокруг бани как черти в пекле в разгар аврала. Топка, в которой постоянно поддерживали огонь ради того, чтобы после грязной работы на стройке или кирпичном заводе люди могли ополоснуться и привести в порядок свою одежду, на этот раз пылала как в полный банный день, а в самой бане было жарко как в преддверии ада. Так было потому, что процедура условной смерти, обязательная в процессе смены идентификации, требовала большого количества горячей воды и мыла. Кроме того, немаловажным был психологический эффект от сочетания горячей воды, пара и березовых веников. Недаром же средневековые монахи из Европы, побывав в русской бане, были свято уверены, что именно таких образом ортодоксальные фанатики умерщвляют свою плоть.

Помимо бани, полуафриканки растопили очаги также и в оставленных было казарме и семейном общежитии, так как там планировалось поселить пленных «волчиц» на период перевоспитания. И пусть плотность населения в таком случае окажется достаточно высокой, но все же место должно хватить всем. Правда, совсем маленьких детей – тех, кто не дорос до тележной чеки – было решено сразу забрать в Племя Огня и передать для воспитания в семьи вождей, а дети постарше должны были жить своего рода интернатом. То, что у детей при этом были настоящие живые матери, никого на самом деле не волновало. Обычай усыновления в эти времена священен; и чужак, принятый в клан или племя согласно этому обряду, становится в нем по-настоящему своим.

Шаману Петровичу было откровенно жаль пышных и длинных – у кого-то соломенных, у кого-то рыжеватых, волос женщин из клана Волка. Но если подумать о том, сколько среди этих волос зловредных насекомых… Допущение приноса в племя Огня насекомых – это одно из тягчайших преступлений, которое только можно совершить в такой ситуации. Также стоило подумать и о платяных вшах, которые с древнейших времен сопровождают человечество на его пути к цивилизации. Однако главной в этом мероприятии была все же переидентификация личностей, а избавление от насекомых проходило по статье «дополнительные услуги». Кроме того, ритуал очищения был несколько упрощен, ибо «волчицы» все же принадлежали к клану грабителей, а не людоедов, а еще потому, что поздней осенью у нас не было возможности одеть с нуля полторы сотни взрослых женщин и подростков и почти сотню детей.

И хоть сами женщины и дети клана Волка и не чувствовали себя такими виноватыми, как полуафриканки четыре месяца назад, но все равно они были крайне унылыми и подавленными. Еще бы – их клан, считавшийся самым могущественным и сильным из тех, что обитали в долине Гаронны и Дордони, был разгромлен, уничтожен, стерт в прах, а сами они осиротели и подпали под власть чужаков. Эти чужаки были настолько безжалостны, что приказали убить всех до единого, кто поднял на них оружие. Ходили среди первобытных кланов истории, веками предававшиеся в устных преданиях из поколения в поколение, о том, как группы бродячих охотников-мужчин нападали на чужие кланы, оставляя в живых только молодых девушек, еще не знавших мужа, которых брали себе в жены. Но тут было совсем другое дело; женщин в этом клане хватало и, более того, они представляли в нем подавляющее большинство, деля между собой очень небольшое количество мужчин. Зачем им еще «Волчицы» вместе с их детьми?

Тем временем шаман Петрович готовился к обряду, а в голове у него боролись между собой два человека, два внутренних «я». Одно «я», оптимистичное, говорило, что он, шаман Петрович, все делает правильно, что только так можно создать великий народ, что чем дальше, тем больше им нужны будут рабочие руки и носители генетического разнообразия, а эти «Волчицы» – по крайней мере, рожденные в клане девушки – больше напоминают европейцев будущего, чем белокожие австралоиды-кроманьонцы*, представленные в племени Огня бывшими Ланями.

Примечание автора: * Мутации, сформировавшей современный европейский облик, произошли примерно 40-36 тысяч лет назад, при этом белая кожа, рыжие или светлые волосы появились значительно раньше, примерно 65-55 тысяч лет назад, когда закончился предпоследний ледниковый максимум и предки будущих европейцев, в момент ледникового максимума отсидевшиеся в Закавказье, двинулись осваивать свою новую родину.

Возможно,что именно члены клана Волков и были первыми европейцами современного нам облика. Позже этот облик, как более приспособленный к холодному климату, за счет генетического дрейфа распространился на народы, которые мы считаем европейскими. Но Сергея Петровича все это не волновало. Широкая переносица, вздернутый курносый нос, высокие скулы и курчавые светлые волосы женщин из клана Лани, а также смуглая кофейная кожа и черные курчавые волосы полуафриканок вождям племени Огня были теперь даже более милы, чем привычный «европейский» облик «волчиц». Лани и полуафриканки были своими, родными и близкими, а «волчицы» пока чужими.

При этом другое, пессимистическое, «я» Сергея Петровича, признавая все аргументы первого, оптимистического, хваталось за голову и в ужасе закатывало глаза с вопросом:

– Как мы вообще все это будем осеменять, товарищи? Своих девок буквально девать некуда, а тут еще и эти, числом в три раза больше! Караул! Тут даже не три жены выходит, не пять и не восемь, а как минимум по двадцать штук на одно мужское рыло. Кошмар, хоть стой, хоть падай – целый взвод жен. Равняйсь, смирно, на первый-второй рассчитайсь, в постель шагом марш.

Первое «я» (то, которое оптимистичное) при этом возражало, что распространять среди местных гены «человека цивилизованного» все одно надо, и кто же займется этим, если не мы. Тем более, убив мужчин и подростков клана Волка (на что они имели полное право, как обороняющаяся сторона), вожди племени Огня просто обязаны были взять на попечение их жен и детей, иначе в глазах местных (полуафриканки не в счет) это будет выглядеть уже не как самооборона, а как полный беспредел.

Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают, и пришло Петровичу время приступить к очищающему обряду. В первую очередь от взрослых женщин, собранных за столовой, отделили детей, которых женщины и девочки-подростки бывшего клана Лани раздевали и стригли наголо, затем их одежду обрабатывали настойкой чемерицы и относили в сушилку для дерева, из которой устроили прожарочную, а самих малышей мыли в бане. Потом тех, кто был назначен к усыновлению, забирали их новые родители, а остальных ребятишек постарше отводили в бывшее общежитие, где размещали по десять-двенадцать человек в комнате. Вожатыми к ним были назначены самые добрые и ответственные девочки-подростки из бывшего клана Лани.

Вой при этом со стороны мамаш-«волчиц», правда, стоял такой, что, казалось, детей забирают исключительно для того, чтобы съесть, хотя Фэра на чистейшем кроманьонском языке объяснила им, что ничего страшного с детьми не произойдет, и что им, членам клана, задумавшего грабительский поход, чтобы взять то, что им не принадлежит, лучше бы подумать о своей собственной судьбе.

Но вот дети закончились и настала очередь подростков и взрослых. Вот тут уже было над чем работать, потому что в отличие от детей эти люди вполне осознавали свои побуждения и одобряли действия руководства своего бывшего клана, пока они шли им на пользу. Первыми обработке подверглись мальчики-подростки в возрасте примерно от десяти до тринадцати лет, которые не имели в руках оружия и вследствие этого сохранили свои жизни. Их заставляли раздеваться догола под мелким моросящим дождем, одежду отправляли на прожарку, а самих обстригали наголо. Далее Сергей Петрович плашмя проводил им ножом по горлу, а потом по губам, после чего пацанов отправляли в баню, где четыре взрослых полуафриканки мучили их веником, паром и горячей водой, а оттуда в казарму, которую охраняли вооруженные своими дубинками полуафриканки, контролировавшие процесс переидентификации взрослых. Инструкции полуафриканкам были даны самые жесткие, и любое сопротивление подавлялось беспощадно. Так, например, уже почти взрослый мальчик, решивший сопротивляться своей стрижке наголо, получил удар дубинкой по голове от Таэтэ-Тани, супруги Сергея-младшего, который по несчастной случайности стал для него последним. Значит, решили все, такова была его судьба. Вскоре голова этого несчастного заняла свое законное место в Частоколе Смерти на берегу, а процедура переиндификации продолжилась своим чередом.

После мальчиков под ножницы Дары и Мары, которые стригли, меняясь по очереди, попали девочки-подростки, и ни одна из них даже не вздумала сопротивляться; а за ними пошли и взрослые женщины. К вечеру, когда вся казарма оказалась битком набитой голыми женщинами и девушками, из прожарки начали доставать и заносить в казарму штаны, парки и мокасины, которые их хозяйкам еще требовалось смазать свиным и оленьим жиром, а потом как следует размять. Ночь вчерашним «волчицам» предстояло провести в казарме на голодный желудок, после чего с утра у них должна была начаться совершенно новая жизнь, и по истечении периода искупления, который может быть сокращен ввиду хорошего поведения и ударного труда, все они имели шанс влиться в ряды нового племени.

Тогда же и там же. Люси д`Аркур – бывший педагог и пока еще убежденная радикальная феминистка

Как оказалось, зря я паниковала насчет всеобщей мобилизации. Про меня никто даже не вспомнил. И вообще, внимательно понаблюдав, я с облегчением поняла, что воевать никого не принуждали – женщины сами рвались в бой. Они воспринимали предстоящую битву как развлечение, пусть даже и опасное. Они были возбуждены, но никак не напуганы. Почему-то, глядя на них, таких уверенных в себе, деловитых и явно настроенных на победу, я испытала нечто вроде стыда, что вот никто не впадает в панику и не трясется от страха, лишь я одна накручиваю себя и бледнею перед лицом опасности. Я постаралась успокоиться, проведя для себя нечто вроде медитации с закрытыми глазами (здесь я частенько стала это практиковать, чем, конечно же, вызывала еще больше насмешливо-снисходительных взглядов; наверное, со стороны казалось, что у меня появляются психические отклонения).

Мой ум, склонный все анализировать, пропуская через призму феминизма, работал на полных оборотах, пытаясь примирить мои убеждения с реальностью. Как стройно и логично укладывались мои идеи в действительность там, в нашем мире; все было просто и понятно как дважды два: вот это истина, а это ложь; это белое, а это черное. Но я никогда – никогда – не пыталась посмотреть на жизнь под другим углом. А наверное, стоило бы. Тогда бы мне не пришлось так страдать – в полном одиночестве, всеми избегаемой… Лучше бы мне иметь чистый и доверчивый, гибкий и податливый, как у моих бывших учеников, разум – тогда мне было бы легче принять ЭТУ реальность, которая сейчас меня убивает, а их, наоборот, бодрит.

Мне кажется, что я знаю истину, а остальные нет – но разве это делает меня счастливее здесь, в этом мире, на этой юной земле, среди детей природы и суровых русских? Мои идеи гендерного равенства выглядят смешно и жалко, и никто не воспринимает меня всерьез. Но я знаю, что в моих идеях нет ничего дурного или неправильного. Но почему же, когда я пытаюсь применить их к происходящему, у меня создается стойкое ощущение, что что-то не так с самими идеями? Надеюсь, мне удастся во всем этом разобраться, и в один прекрасный день я обрету гармонию в душе, которая, как известно, не должна зависеть от обстоятельств… Пока же я буду наблюдать.

Итак, подготовка к предстоящему сражению протекала в деловито-спокойной обстановке. Вожди отдавали распоряжения, заряжали свое оружие, о чем-то невозмутимо совещались.

Поначалу я не собиралась наблюдать это столкновение, а отсидеться где-нибудь в уголке, но отчего-то вдруг почувствовала нечто сродни так называемому «чувству локтя» и желание увидеть все своими глазами. И я присоединилась к наблюдателям, число которых составляли в основном дети, женщины на сносях и, за исключением нескольких человек, мои бывшие ученики.

И вот наконец то, к чему так тщательно готовились, свершилось. Странно было наблюдать происходящее – казалось, словно я нахожусь в 3D кинотеатре и смотрю кино. Мне даже приходилось время от времени напоминать себе, что все это – реальность, а не спецэффекты, что эти ужасные раскрашенные дикари – настоящие, и они действительно нападают на нас.

То, что происходило на моих глазах, собственно, даже боем трудно было назвать. «Наши», несмотря на то, что противник превосходил количеством, ликвидировали угрозу в самом начале при помощи хитрости и огнестрельного оружия. Надо отдать им должное – благодаря продуманности действий и изобретательности враждебный клан не успел нанести нам практически никакого вреда. Но я имела блестящую возможность убедиться, какое уродливое явление – война. Я увидела жестокость, возведенную в ранг необходимости, я слышала предсмертные стоны, я ощущала доносимый ветром сладковатый запах крови… Наблюдая это сражение широко открытыми глазами, я поняла, что имею весьма неустойчивую психику, и этот вывод меня не порадовал. Я буквально заставила себя досмотреть до конца. Все мое существо противилось и возмущалось, когда свирепые темнокожие дикарки стали добивать раненых врагов огромными дубинками. Я слышала, как лопаются кости черепа, и меня от этого корежило и передергивало. А другие дикарки в это время стреляли из своих луков в спины отступающим…

Увиденное явилось для меня настоящим шоком. Но это был еще не конец. Борясь с приступами тошноты, я смотрела, как русские стреляют в убегающих женщин и детей… Я хотела крикнуть: «Остановитесь!», но из горла вырывался лишь тихий нечленораздельный писк.

В то же время от меня не ускользнула реакция остальных наблюдателей, что стояли рядом со мной. Похоже, никто не разделял моих эмоций. Словно толпа футбольных фанатов, они с интересом смотрели на столкновение, на их лицах было написано возбуждение; охваченные азартом, криками они подбадривали «своих», бурно жестикулировали и живо обсуждали происходящее между собой. Что дикари, что французы – все они вели себя почти одинаково, разве что в моих бывших учениках ощущалась некоторая нервозность. Ни сочувствия, ни сопереживания, ни протеста… Да, горько подумала я, человеку понадобились века, чтобы выйти на высокий духовный уровень, и пара месяцев, чтобы утратить все приобретенное…

А вот то, что произошло дальше, я не могла предположить даже в страшном сне – настолько это было кошмарно, абсурдно и сюрреалистично. Дикарки, победно улыбаясь, стали деловито отрезать трупам головы своими жуткими ножами. И эти кошмарные трофеи они насаживали на копья и втыкали эти копья вдоль берега… И все это творилось под благосклонными взглядами вождей.

От многочисленного вражеского племени осталось не так уж много, около двух сотен – только женщины и дети, которых каким-то чудом не пристрелили. Уж не знаю, зачем их оставили в живых – едва ли я когда-нибудь постигну помыслы этих сумасшедших русских варваров. Некоторые из пленных были ранены, и теперь они жалобно подвывали и стонали.

Но кульминацией этого момента стало еще одно событие. Из толпы был вытащен мальчик лет двенадцати, по виду местный. Почему-то все были злы на этого несчастного перепуганного ребенка. Его, визжащего и отчаянно сопротивляющегося, чернокожие дикарки грубо волокли к небольшому плоскому пятачку земли, на котором собрались вожди, а я в это время с безмолвной мольбой переводила взгляд с одного русского вождя на другого – но видела в их глазах лишь холод, равнодушие и осуждение по отношению к этому мальчику. Вот один из них едва заметно кивнул – и одна из женщин преспокойно, не изменившись в лице, отсекла ребенку голову своим мачете… Минута – и голова мальчика пополнила собою ужасный частокол, а тело его, подобно телам остальных убитых, было раздето догола и брошено в реку. Увидев это, я покачнулась и рухнула в обморок, словно типичная, так презираемая мною, «слабая женщина»…

Очнувшись, я увидела, что надо мной хлопочет Ольга, а остальные смотрят на меня – одни с тревогой и любопытством, а другие в общем-то равнодушно. Мне было очень стыдно за этот обморок, и я поняла, что дальше так продолжаться не может. Во мне накопилось столько напряжения, что я боялась непроизвольно взорваться. Неприятие, непонимание мешали мне адаптироваться в этом обществе. Я ломала голову, но не видела решения этой проблемы. Мне казалось, что у меня один выход – просто перестать существовать. Это лучше, чем прожить остаток жизни в мире жестокости и абсурда. Но я слишком малодушна, чтобы покончить с собой, кроме того, подобный выход из ситуации претил всем моим убеждениям. Что же делать? К моим мучительным раздумьям присоединялась настоятельная потребность ощутить рядом хоть какое-нибудь живое существо, которое могло бы меня утешить…

Убедившись, что со мной все в порядке, все разошлись по своим делам. Я встала, осмотрелась вокруг и увидела, что возле тех домов, в которых мы жили до того, как переехали в Большой Дом, творится какая-то приподнятая суета. Наши дикарки младших возрастов – и черненькие и беленькие – сновали туда-сюда с поручениями, топилась баня, а также печи в казарме и общежитии – да так, что из труб валили столбы белого дыма с искрами, а Петрович отдавал своим помощникам какие-то указания. Спросив у Ольги, что там происходит, я получила ответ, что вожди решили принять женщин и детей побежденных дикарей в наше племя. Она сказала, что это делается для того, чтобы не дать этим несчастным умереть с голоду, так как их мужчины убиты, и некому стало добывать для них еду.

Что ж, вот он – наглядный пример того, как мужчины ставят женщин в зависимость от себя, веками и тысячелетиями насаждая в их головах убеждение, что без мужчин они ничего из себя не представляют. А ведь если бы эти невежественные дикарки задумались о том, что они ничуть не хуже мужчин могут справляться с добыванием пищи, они и сами могли бы выжить, и тогда им не пришлось бы зависеть от чужого племени. Хотя какие из них добыватели – они же почти все с маленькими детьми… Как же они их бросят ради охоты? Тут опять постарались мужчины – в постоянном стремлении закрепить и усилить свое гендерное превосходство они внушили этим женщинам, что нужно рожать как можно больше, что это их главная обязанность, что они не могут выбирать собственное поприще… Несчастные первобытные женщины! Никто здесь не борется за их права, и оттого у них жалкая, беспросветная, полурабская жизнь…

И вдруг в моей голове что-то щелкнуло. Стоп! А я? Ведь я ничем не отличаюсь от этих женщин по своему положению. Все достижения феминизма здесь не имеют абсолютно никакой цены – ведь борьба за права женщин еще далеко, за тысячелетия, впереди… И я, увы, ничего не силах изменить сейчас. Не в силах, потому что я одна. Моя жизненная позиция стоит наперекор убеждениям всех остальных. Но все остальные более-менее довольны, одна я несчастна… Наверное, мне стоит смириться. Другого варианта нет. Наверное, мне стоит наконец начать думать позитивно и постараться увидеть хоть что-то хорошее вокруг себя. Ну вот, например, просто справедливости ради, исходя из своих наблюдений, не могу не отметить, что наши вожди трудятся не меньше, а даже больше своих подопечных, и при этом едят то же, что и другие члены племени, и живут в таких же условиях. Это так, но неужели же я начинаю испытывать к ним что-то вроде уважения? Не может быть. Наверное, здесь, где у меня нет ни одного единомышленника, мои мысли стали несколько извращаться – и вот я уже готова зауважать этих русских, этих угнетателей женщин, этих самодовольных обладателей мужских половых органов. Нет, не бывать этому. Они могут запудрить мозг своим затюканным женщинам и темным дикаркам, но только не мне. Меня им не обмануть. Хотя и признаю, что они не такие ужасные и отвратительные, как показалось мне вначале.

Пока я размышляла, в общей суете нашлась работа и мне – Ольга, раздуваясь от осознания своего превосходства, вручила мне веник из прутьев и вместе с другими нашими девочками послала подметать пол в нашей бывшей казарме. Она только и ищет повод, как бы меня лишний раз унизить. Мысленно отхлестав Слепцову этим самым веником по шее, я поплелась исполнять свою повинность наравне с бывшими своими ученицами. Ну что ж – по крайней мере, меня не заставили чистить сортиры…

Пару часов спустя я в числе остальных членов племени наблюдала, как священнодействует Петрович, совершая некий шаманский обряд. В ходе обряда помощницы шамана торжественно раздевали догола женщин и детей побежденного племени, причем делалось это на холодном ветру и под мелким дождем. Потом им обстригали волосы во всех местах, и Петрович зачем-то проводил этим женщинам – обнаженным, обстриженным наголо и дрожащим от холода – плоской стороной ножа сперва по шее, потом по губам, отчего каждый раз неприятный холодок пробегал по моей спине. Было во всем этом что-то глубоко чуждое мне, противнице всякого рода обрядов, которые, как известно, тоже являются не более чем хитрым инструментом подавления и подчинения.

После этого обряда самих женщин отправляли в баню, а их одежду уносили на прожарку от платяных вшей в жаркое место, где до этого сушились бревна для стройки. При мысли о насекомых, которые обычно паразитируют на людях из самых низших слоев, дрожь омерзения прошла по моему телу. Да неужели у всей этой толпы насекомые?! А вслед за этой мыслью подумалось и о других паразитах, от которых так просто не избавиться – о глистах и им подобных, включая возбудителей опасных инфекций. Кто знает, каких мерзких микроскопических тварей носят в себе эти грязные дикари, не имеющие представления о правилах гигиены… Мое богатое воображение уже рисовало картины страшных эпидемий, которые выкосят Племя Огня за несколько дней… И настолько яркими были эти картины, что ком подступил к моему горлу, и тошнотворный ужас от предчувствия грядущих бед едва не заставил меня снова потерять сознание. Но я усилием воли взяла себя в руки.

Мне хотелось верить, что и Петрович, как вождь и духовный лидер нашего племени, и мадам Витальевна, как медицинский работник, знают, что делают, ведь они уже приняли к себе две группы дикарок и вымуштровали их так, что от цивилизованных людей их отличает только одежда, в которой отсутствует хоть малейший клочок тканого материала. По крайней мере, ментальные различия не бросаются в глаза. Все они чистые, регулярно моющиеся, и от них – хоть от темненьких, хоть от светленьких – всегда приятно пахнет, а не воняет козлом, как от некоторых вроде бы цивилизованных людей у нас там, во Франции. Мадам Витальевна – она же ярая фанатка гигиены, и чистота телесная является ее религией, а гигиена ее богом. Не завидую я этим дикаркам, если они вздумают поступать согласно своим прежним привычкам, потому что гнев мадам Витальевны, называемой здесь Мудрой Женщиной, будет тогда ужасен.

Я смотрела на этих дикарей, стараясь абстрагироваться, и мне отчего-то вспомнились толпы беженцев, наводнивших Европу за последнее время благодаря политике Евросоюза… С одной стороны, процедура обработки беженцев не включала в себя таких унижающих человеческое достоинство вещей, как раздевание догола перед всеми, публичную стрижку налысо во всех местах и обряд условной смерти и возрождения к жизни. Все там у нас в Евросоюзе были цивильно, аккуратно и толерантно, все проникнуто уважением к правам человека.

С другой стороны, нашим чиновникам там, в Евросоюзе, было на самом деле глубоко наплевать, что станет с этими беженцами потом, и относились они к ним как к бездушным животным или механизмам, на содержание которых выделены деньги, которые теперь требуется освоить. Потому-то те и не желали адаптироваться. И мне вдруг стало ясно, что в принципе и отношение к нам, гражданам ЕС, было тоже чисто формальным и механическим, в то время как Петрович и другие вожди отнеслись к нам с искренним сочувствием и старались исправить те части нашей натуры, которые, по их мнению, не соответствовали местным условиям. Я говорю себе честно. Иногда от действий этих русских мне было очень плохо, но я никогда при этом не чувствовала, что им на меня наплевать. Никогда!

Точно так же по отношению к женщинам клана Волка и их детям было видно, что все члены племени Огня – от Петровича до самой последней девочки-мулатки – совершенно искренне переживают за женщин бывшего клана Волка и хотят, чтобы те как можно скорее отреклись от своей прежней грешной жизни и влились в наш большой и дружный коллектив. Тому же сопереживанию оказались подвержены и мои французы, которые еще совсем недавно страстно желали, чтобы этих людей убили, а теперь они бережно относят на руках чисто вымытых детей клана Волка в бывшее Общежитие Вождей, где те намеревались сделать что-то вроде детского приюта.

Да, мысленно я одобряла эту процедуру очищения, зная, что по большей части и баня, и стрижка, и избавление одежды от насекомых делаются в целях гигиены и профилактики инфекционных заболеваний, но тем не менее все это было ужасно унизительно для человеческого достоинства женщин, которые подверглись этой процедуре. Но, видимо, по-другому было нельзя. Насколько я знаю, это не первый такой обряд для Петровича, и еще раньше, почти в самом начале, он уже очищал таким образом от скверны тех миленьких афро, которые составляют почти половину нашего племени. Они были – подумать только – людоедами… Но, однако, нет у вождей племени более преданных сторонников, чем эти шоколадно-смуглые женщины и девицы, готовые ради них и на тяжелый труд, и на опасную битву. Видимо, в ходе этого обряда Петрович делает какую-то психологическую установку этим дикарям с примитивными мозгами – впрочем, так, вероятно, действуют все шаманы, колдуны и целители. Я вообще подозреваю, что этот Петрович не так прост, как хочет показаться. Наверное, такое сильное влияние на умы обусловлено хорошей подготовкой специалиста по психологическим техникам – гипноз, внушение, и т. д. Что, если все остальные просто находятся под внушением, и одна я – невнушаемая, потому-то мне так плохо? Да ну, это просто мои фантазии… По крайней мере, очень на это надеюсь.

7 ноября 1-го года Миссии, Вторник, около 8 часов утра. Дом на Холме.

День седьмого ноября, красный день календаря. Правда, эпическая победа над кланом Волков случилась на день раньше, как и связанные с ней приятные и не очень хлопоты. Но последующий «разбор полетов» утомленные вожди решили отложить на завтра, по принципу «утро вечера мудренее». Масштаб событий лучше оценивать по прошествии некоторого времени, и тогда же решать, кто виноват и что делать. А то сгоряча, сразу после битвы, можно принять такое неверное решение, за которое потом будет мучительно больно очень и очень долго.

И вот теперь, глядя на бестолково толкающихся под мелким моросящим дождем женщин и уцелевших подростков бывшего клана Волка, не понимающих смысла мероприятия под названием «зарядка», вожди клана думали о том, какая пропасть, оказывается, отделяет этих новеньких подопечных от полуафриканок и бывших Ланей, вот уже четыре месяца находящихся под их влиянием. Небо и земля. И хоть клан Волков далеко не бедствовал, всегда имея свой кусок мяса с жиром, об этих женщинах и детях сказать такого было нельзя. Марина Витальевна нашла у них целую кучу обычно обостряющихся в холодный период хронических болезней, в основном связанных с неправильным питанием, жизнью в задымленной атмосфере чумов и пещер, тяжелым трудом и рукоприкладством со стороны их бывших мужей, братьев и отцов. По сравнению с ними старожилки племени Огня выглядели как воспитанники элитного интерната рядом с бомжами. Чистые, опрятные, они даже в это холодное и промозглое время года пахли здоровым вымытым телом, а не прогорклым запахом «мертвого ежика».

Кроме того, приняв в себя остатки разгромленного клана Волка, племя Огня увеличилось численно более чем в три раза, а это значило, что весь расчет по зимним пищевым запасам летит к черту. По расчетам Сергея Петровича, если они попробуют растянуть весь имеющийся запас картошки на семь месяцев, то на одного человека в день будет приходиться не более ста грамм, а то и меньше. Урожай, который еще недавно казался вождям вполне достаточным и даже избыточным, буквально в один момент превратился в довольно малозначащий компонент обеспечения их продовольственной безопасности. Природа как бы говорила им:

– А вам слабо добыть где-нибудь еще пятнадцать-двадцать тонн продовольствия, желательно высококалорийного, безопасного с точки зрения паразитов, и такого, чтобы его было легко хранить?

– Да не вопрос, – ответили природе вожди, – высококалорийное продовольствие вот-вот косяками поплывет вверх по течению, да так плотно, что среди этих косяков будет стоять воткнутое весло. Местные бьют этого лосося острогами с мостков и лодок, у нас же для этого есть специальные сети, даже ни разу не использованные. Добыть можно хоть тысячу тонн, хоть две тысячи. Обработать эту рыбу, при наличии почти трехсот трудоспособных взрослых и тридцати шести стальных ножей тоже вполне возможно. Вопрос только в сохранности конечного продукта.

Самым известным и простым способом консервации рыбы и мяса является его засолка, при этом на один килограмм рыбного филе берется сто грамм соли. При подсчете у вождей получилось, что для того, чтобы племя Огня с гарантией пережило зимний сезон и обычную весеннюю бескормицу, необходимо добыть и законсервировать около пятидесяти тонн рыбы в чистом весе, в смысле в филе. Никаких проблем в этом нет, если подходить к задаче с точки зрения наличия рыболовных сетей, пригодных для потрошения стальных ножей, и людей, готовых работать этими ножами посменно хоть круглые сутки и при свете дня и при электрических лампах.