Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

В итоге все получилось так, как я и предсказывал. Не успев развернуться для боя, турецкая полубатарея прекратила свое существование. Если в расчетах еще и оставались живые, то они не подавали признаков жизни. И дело было даже не в винтовках. На таком расстоянии по групповой цели станкач не оставил турецким артиллеристам ни единого шанса. Оберст Слон сказал, что будь в ленте какие-то там зажигательные патроны, можно было бы показать туркам мастер-класс по фейрверкам. Но чего нет, того нет. И вообще, пора подводить итоги и уносить отсюда ноги, ибо его «чуйка» предсказывает нам большие неприятности. К ночи нас на этих позициях турки возьмут тепленькими, а пока будут развлекать спецэффектами и, возможно, еще одной атакой.

И точно – вскоре из отрога противостоящей нам горы забухали турецкие пушки. Правда, снаряды у них летели лишь примерно в нашем направлении, без особой точности, не представляя особой угрозы. Но все равно у нас появились раненые и даже убитые. Оберст Слон приказал отвести большую часть людей в относительную безопасность на обратный скат высоты, а потом сказал, что через некоторое время, когда туркам надоест кидаться снарядами на деревню дедушке, будет еще одна атака, которая оставит нас почти без патронов – поэтому мы прямо сейчас соберемся и уйдем отсюда тихо, не прощаясь, оставив в заслоне пулеметчиков-добровольцев.

Добровольцами вызвались, разумеется, черногорцы, которым в итоге удалось отбить вражескую атаку на последнем рубеже, где под каждым камнем были натыканы бомбы-лимонки, а по земле во всех направлениях переплетались шнуры растяжек. Но патроны у них вышли почти до конца. У кого осталась обойма для винтовки, а у кого и два-три патрона. Однако когда под ногами у турецких аскеров стали греметь взрывы, они поначалу замешкались, а потом побежали вниз по склону, стремясь поскорее убраться от гребня горы, пока по нему вновь не стала стрелять их артиллерия. А потом, уходя, мы еще часа полтора слышали буханье турецких пушек, отчаянно лупящих по пустому месту.

Тем временем наше прикрытие, соответственно, стало собираться совсем в другую сторону. Эти люди – храбрецы, а не самоубийцы, да и задача умирать в бою перед ними не ставилась. Вскочив на уже оседланных лошадей, они как раз к наступлению темноты догнали наш отряд. После того как мы соединились, Оберст Слон сказал нам, что все прошло удачно, ибо по-настоящему воевать отрядом в две сотни человек против пехотного корпуса даже в таких легких условиях и при таком качественном превосходстве просто невозможно. Тогда я спросил: а что было бы, если бы с нами пришло не двести человек, а полк или бригада? Слон посмотрел на меня и ответил, что попытка протащить в турецкие тылы полк или бригаду, желательно с артиллерией, закончилась бы, даже не начавшись, поскольку сделать такое незаметно невозможно. Мы сделали все что могли, задержали врага не менее чем на сутки, и понесли при этом совсем небольшие потери. И это хорошо.

15 августа 1907 года, утро. Македонский фронт, окрестности селения Урошевац.

Первыми, как раз когда оберст Слон уводил своих людей от места боя с частями пятого турецкого корпуса, к будущему полю битвы при Урошеваце с севера подошла третья сербская армия, включающая одну сводную черногорскую дивизию. В местечке Раховица прибывшая с севера сербо-черногорская группировка сомкнулась своим левым флангом с правым флангом первой сербской армии. Практически сразу, как только войска установили контакт, между штабами первой и третьей сербских армий была протянута телефонная связь. Чуть позже, когда солнце уже низко висело над вершинами гор, с юга к селению Старый Качаник подошли кавалерийские авангарды, а потом, уже в сумерках, и основные силы восьмой Тунжанской дивизии болгарской армии. С этого момента превосходство объединенной черногоро-сербо-болгарской армии над противником стало почти трехкратным. А если учесть чувство непререкаемой моральной правоты, владеющее каждым солдатом объединенной армии, то османские аскеры должны были ощутить себя загнанной в угол крысой, которую окружили злые и жаждущие крови коты.

Узнав, что он окружен, командующий Западной армией турок понял, что следующее утро для него и его армии наверняка станет последним, а пятый корпус на соединение с основными силами, пожалуй, так и не подойдет. Поэтому ночь у турецкой армии ушла на перегруппировку сил, а утром с первыми проблесками рассвета турецкая артиллерия открыла ураганный огонь по болгарским позициям, стремясь до начала штыковой схватки расстрелять максимально возможное количество боеприпасов, ибо брать с собой в прорыв сковывающие армию орудия никто не собирался. И вообще, планируя сражение, турецкий командующий собирался спасать только себя и свое ближайшее окружение. Выскочить из уже захлопнувшегося капкана хоть сколько-нибудь значительными силами уже не представлялось возможным. Быть может, если удастся прорвать боевые порядки болгарской пехоты, и в эту брешь удастся проскочить сотне-другой всадников, а потом многократно превосходящие силы сербов сомнут арьергарды, и сражение превратится в избиение младенцев.

Раньше надо было отходить на юг, не дожидаясь подхода пятого корпуса, или вообще собрать все силы в кулак и ждать сербского вторжения в окрестностях Куманова. Кто же знал, что итальянцы введут морскую блокаду, из-за чего резервные дивизии из Анатолии, Сирии и Палестины не смогут вовремя прибыть в Салоники для подкрепления Западной Армии. Но теперь поздно рвать волосы на интимном месте, необходимо навалиться на врага лучшими частями армии, чтобы их аскеры ценой своих жизней (гурии заждались) прорвались через болгарские боевые порядки. А что будет потом – об этом паша не задумывался. Ведь власть осман в Македонии пала, болгарские и сербские четы вышли из подполья, и два сотни турецких всадников не смогут прорваться на юг к спасению через территорию, где болгарский крестьянин с ружьем уже сказал, что он тут власть.

Но вырваться из западни для турецкого командующего тоже было недосягаемой мечтой, потому что возглавлял болгарскую группировку не какой-то лощеный прозападный говнюк вроде адъютанта свергнутого князя Данаила Николаева, а вполне боевой генерал Иван Сарафов, участвовавший и в войне за освобождение Болгарии, и в сербско-болгарской войне, и в патриотическом перевороте, свергнувшем князя Александра Баттенберга. Политическую ориентацию господин Сарафов имел пророссийскую, и тот факт, что на болгарский престол был избран брат русской императрицы, наполняло этого человека, приносившего присягу и России, и Болгарии, чувством глубокой внутренней гармонии. А еще он не так давно закончил академию Российского Генштаба, и понимал, что турки будут пробивать себе путь к спасению именно через боевые порядки его войск. Поэтому во время марша от Куманова к Урошевацу он постоянно предпринимал меры к тому, чтобы не быть застигнутым врасплох. Когда болгарские войска дошли до позиции будущего сражения у села Старый Качаник, он сказал своим солдатам: «так надо, братцы» – и приказал без сна и отдыха первым делом рыть траншеи.

Закончив эту работу уже под утро, болгарские солдаты от усталости заснули на дне этих траншей в обнимку со своими винтовками Манлихера. И если бы турки просто без артподготовки и диких воплей в предутренний час кинулись в штыки на повально спящих болгар, то дело могло закончиться плохо. Однако турецкий командующий действовал строго по шаблону, как его учили германские инструкторы, и потому начал дело с артподготовки. Но получилось так, что благодаря окопам артиллерийский обстрел не смог нанести болгарским солдатам значимого ущерба, зато разбудил их и хорошенько взбодрил.

Те из них, кто еще несколько часов назад крыл своего генерала последними словами, теперь благодарили его от всей души за спасение жизни. Скорострельные пушки трехдюймового калибра зарывшимся в землю войскам серьезного вреда не причиняли. Снаряды на настильных траекториях бессильно свистели над болгарскими головами, разрываясь в чистом поле. Вот если бы это были гаубицы или минометы, бьющие по крутой траектории – тогда другое дело. Но ни гаубиц, ни минометов в турецкой армии нет. Первые считаются непригодными для быстрой маневренной войны, а вторые пока умеют изготавливать только в Российской империи. Вот и получилась у турок вместо артподготовки отсрочка с предварительным оповещением о своих намерениях.

Этот артобстрел поднял на ноги не только болгар, начавших готовить к бою новинку «пулеметы» (их они получили перед самой войной из России), но и сербов, которые, глядя, куда летят турецкие снаряды, сразу угадали направление будущего удара турецкой армии. Над сербскими позициями в небо взвились аэростаты наблюдения – и вскоре турецкая армия, готовящаяся к прорыву, сама оказалась под градом снарядов. При этом, помимо трехфунтовых (75-мм) гранат полевых пушек, на османские головы падали чемоданы неприятно крупного калибра, выпущенные из девятифунтовых (105-мм) осадных орудий Круппа[96] 96
  Наличие в сербской армии орудий этих типов подтверждают множество фотографий с фронтов Балканской войны, где возле таких пушек позируют солдаты в сербской форме. Это орудие можно спутать с его русским клоном 107-мм осадной пушкой, но при этом достаточно вспомнить, что до переворота, организованного Димитриевичем, Сербия железной цепью была прикована именно к Австро-Германскому альянсу.


[Закрыть], для которых земляные редуты, возведенные турками, были на один зуб. Но главной целью дальнобойных осадных пушек стали позиции турецких артиллерийских батарей, и они весьма преуспели в сокращении их огневой мощи.

Болгарская полевая артиллерия пока по большей части молчала. Укомплектованная скорострельными трехдюймовками образца 1900 года[97] 97
  Более совершенное орудие образца 1902 года было выпущено, можно сказать, вдогон орудию образца 1900 года, и сразу стало активно его заменять: из 2300 пушек, выпущенных российскими заводами, к 1914 году в строю осталось около 800. Предположительно часть снятых с вооружения новеньких пушек была продана в «братскую» Болгарию, армия которой, несмотря на проавстрийскую ориентацию князя Фердинанда, была сильно завязана на Российскую империю. И хоть винтовки в болгарской армии на вооружении стояли австрийские, пушки были русские.


[Закрыть], с боекомплектом преимущественно из шрапнельных снарядов, она выжидала, когда турецкие аскеры поднимутся в штыковую атаку и их можно будет поприветствовать в лицо градом шрапнели. Молчали и немногочисленные полевые шестидюймовые мортиры образца 1885 года[98] 98
  Серийный выпуск этой мортиры начался в 1895 году, производился ни шатко, ни валко, и был прекращен в 1902 году. Выпущено всего 150 экземпляров. Причина – небольшая дальность стрельбы (3,7 км) и малая мощь фугасного снаряда (5,4 кг черного пороха в 34 кг чугунной бомбе). Ну а потом, во время Балканских войн болгарские артиллеристы неоднократно позировали фотографам с этими мортирами. Очевидно, их тоже сплавили в «братскую» страну вместе с другим неликвидом.


[Закрыть]. До рубежей развертывания турецкой пехоты со своих позиций эти устаревшие на начало двадцатого века орудия просто не добивали, и поэтому тоже ждали своего часа.

Все самое интересное началось тогда, когда турецкая артиллерия стихла, и в атаку, подбадривая себя воинственными криками, мерным шагом пошли аскеры в синих мундирах и красных фесках. Болгарские пехотинцы, поняв, что на их головы перестал лететь всякий мусор, быстро сдернули с пулеметов промасленные чехлы и выставили их на брустверы окопов, а артиллеристы первого и второго скорострельного дивизионов восьмого артиллерийского полка вскрыли снарядные ящики и начали быстро-быстро подавать их содержимое к орудиям.

Прошло всего лишь несколько мгновений – и все тридцать шесть трехдюймовок выбросили навстречу туркам бешено вращающиеся шрапнельные снаряды, а потом принялись бить часто и звонко, словно пытаясь перекричать друг друга. Ватные клубки шрапнельных разрывов стали вспухать над рядами атакующей турецкой пехоты, и каждая такая вспышка означала сноп шрапнели, с визгом прорубающей турецкий строй под острым углом. Чуть погодя забухали полевые мортиры. Бить наперегонки со скорострелками в силу впятеро меньшего темпа огня они не могли, зато их чугунные бомбы весили тридцать четыре килограмма и были начинены шестью с половиной килограммами новейшей смеси, в равных пропорциях состоящий из тротила и аммиачной селитры. Взрыватель, поставленный в осколочное положение, подрывал заряд в том момент, когда бомба под крутым углом ударялась о землю, после чего в багровой вспышке и облаке черного дыма чугунный корпус разлетался во все стороны огромным количеством острых осколков.

Потери турок при артиллерийском обстреле ужасали, но те шли и шли, уставив перед собой штыки винтовок, а иногда даже и просто палки. Чтобы сохранить кадровые части до решающего момента, турецкий командующий пустил вперед малополезный, с его точки зрения, редиф. А еще эти аскеры были местными македонскими уроженцами, и теперь рвались домой, к своим семьям, которые оказались во власти восставших болгар. И хоть царь Михаил строго запретил насилие над гражданским населением, какой бы национальности и вероисповедания оно ни было, в турецкой армии об этом запрете ничего не знали, а если и знали, то считали, что многовековую кровавую вражду невозможно остановить росчерком пера.

Потом, не выдержав обстрела, турки побежали – но не назад, а вперед, чтобы как можно скорее оказаться в мертвой зоне, по которой не будет бить болгарская артиллерия из опасения попасть по своим.

Когда поредевшие и растрепанные цепи в синем наконец приблизились к болгарским окопам на заветные семьсот шагов, то по ним из-за малоприметных бугорков пулеметных гнезд фланкирующим огнем ударили болгарские станкачи, явив миру образчик того действа, что в самом ближайшем будущем может разразиться на просторах Европы. И сколько бы турецкий командующий ни посылал войск в атаки на болгарские позиции, артиллеристы и пулеметчики всех укладывали штабелями на политую кровью землю. Дивизия за дивизией: сначала редиф, а потом и драгоценный низам уходили в бой и гибли безо всякого смысла, ибо патронов и снарядов для истребления атакующих турок у болгарских солдат вполне хватало. В самый критический момент, поняв, что враг растратил свои резервы и морально надломился от вида этой бойни, генерал Путник бросил сербские полки в решающую атаку, которая завершилась беспощадной рукопашной схваткой на улицах Урошеваца.

И только часть османских аскеров сумела ускользнуть от этой бойни в горы, чтобы, с одной стороны, стать проблемой для местных жителей, а с другой, донести до командующего пятым корпусом, что Западной армии, на соединение с которой он стремился, больше не существует. Да и он сам, наверное, все понял, слушая доносящуюся из-за гор приглушенную канонаду, похожую на звуки далекой грозы. Узкая дорога в обход разрушенного участка с крутыми спусками и подъемами, которую в конце концов показали ему местные жители, была пригодна для передвижения его корпуса примерно так же, как франкский столовый прибор вилка для поедания шурпы. И теперь, когда канонада стихла, ему стало вовсе некуда стремиться. Теперь требовалось искать выход из этой опасной ситуации, а не то его корпус зажмут с двух сторон на горной дороге и истребят до последнего человека.

15 августа 1907 года, вторая половина дня, Стамбул. Дворец султана Долмабахче.

Известие о том, что передовые разъезды русских казаков уже видели в пятидесяти верстах от Стамбула, как раз на позициях Чаталжинской линии, привело султана в шок, который быстро сменился яростью. Окружив крепость Эдирне, русские оставили всю грязную работу болгарам, а сами подобно горному потоку устремились к Стамбулу. И впереди всех – тот, кого назвали именем самого воинственного из ангелов, единый в двух лицах: и новый болгарский царь, и любимый брат русской императрицы. И именно этого человека назначили главнокомандующим союзными армиями на Балканах, и, как когда-то Ак-паша (Скобелев), он скачет навстречу судьбе впереди своей армии на гнедом коне.

И это еще до султана не дошли известия о битве при Урошеваце, в которой воины ислама, прорываясь из западни, были почти полностью истреблены сербскими и болгарскими войсками. А если бы узнал, то наверняка раскричался бы, что неверные воюют нечестно, что у турецкой армии пулеметов нет и не предвидится[99] 99
  Пулеметные подразделения, по большей части укомплектованные устаревшими митральезами и картечницами, появились в османской армии только после младотурецкой революции.


[Закрыть], а болгары как любимые дети Иблиса ими уже обзавелись. Впрочем, Македония далеко, и еще дальше Кавказ, где восстали армяне; а русская армия уверенно продвигается вглубь этой гористой, но благодатной страны, которая, согласно преданиям, некогда была прародиной всего человечества.

Наиболее близкий к телу султана фронт проходит сейчас совсем рядом со Стамбулом по Чаталжинскому рубежу, и его, как только что выяснилось, уже частично заняли войска неверных. Султан Абдул-Гамид прекрасно запомнил кошмар тридцатилетней давности, когда русская армия так же подошла к беззащитной Османской столице и под жерлами пушек продиктовала ему условия Сан-Стефанского мира. Сейчас все еще хуже: Франция и Британия настолько озаботились усилением Германии, а также сближением с ней Османской империи и Австро-Венгрии, что и не подумают вмешиваться в русско-турецкую войну.

– Нам уже известно, что на Брестской конференции судьба Оттоманской Порты решалась пакетным способом в разделе «прочее», – сказал министр иностранных дел Ахмед Тевфик-паша. – Русская императрица выговорила себе свободу рук в Черноморских Проливах, и вообще на Балканах, в обмен на участие в антигерманском альянсе, ибо сама Россия готовилась к схватке за выживание с сильнейшим государством Европы и при полном отсутствии союзников.

– По нашим данным, это, по замыслу русских генералов, должно быть вовсе что-то невообразимое, вроде затяжных войн прошлых столетий, – сказал сераскир Мехмед Реза-паша. – Затяжная битва на заранее расчищенном для этого пространстве, новые великие китайские стены, перечеркивающие континент, армии численностью в десятки миллионов солдат. То, что русские бросили против нас на обоих фронтах – лишь небольшая часть тех сил, которые они могут задействовать в грядущей общеевропейской войне против Германии и ее союзников. А нас, смею заметить, в Петербурге, Париже и Лондоне считают как раз союзниками кайзера Вильгельма.

– Англичане уже присматривают себе деликатесные кусочки, которые они вырежут из тела нашего государства после его умерщвления русскими армиями, – скривившись как от кислого произнес Великий Визирь Мехмед Ферид-паша. – А французская пресса после некоторого периода недоумения разразилась серией злорадных статей, проводящих прямые параллели между тем, что делают русские, освобождающие единоверцев-христиан из-под нашей власти, и будущим возвращением в состав Франции отторгнутых у нее после франко-прусской войны провинций Эльзас и Лотарингия. Известия об этом к нам доставил французский пароход под нейтральным испанским флагом, на пути из Марселя в Одессу не сумевший миновать Константинополь. Одним словом, галльский петушок приободрился, распушил перья и запел: «Вперед, сыны Отчизны милой, мгновенье славы настает!», а у британского льва, в полном соответствии с законами физиологии, стал выделяться желудочный сок в предчувствии добычи, которая достанется ему безо всякого труда.

– И даже Германия послала в Средиземное море свою эскадру, – сказал сераскир Мехмед Реза-паша, – но совсем не с целью поддержать турецкую армию огнем ее орудий, а чтобы напомнить всему миру, что германский кайзер – тоже добрый христианин и не чужд сочувствия к гонимым и обиженным единоверцам.

Ахмед Тевфик-паша подвел итог:

– В таких условиях ждать помощи или хотя бы сочувствия хоть от одной европейской державы для нас не представляется возможным… Все они настроены крайне антитурецки или, по крайней мере, не видят никакой выгоды, которую можно было бы извлечь из нашей поддержки, и в то же время все понимают, что попытка перечить русской императрице чревата большими неприятностями.

– Вы, все, безродные собаки! – скрежещущим от ярости голосом сказал султан. – Что дела у нас обстоят хуже некуда, я знаю и без вас! Враг стоит у ворот Стамбула, а солдаты, что должны были его защищать, оказались окружены в крепости Эдирне и не смогут пробиться к нам на помощь. Все, что предложил нам наш сераскир для защиты османской столицы от подступающих полчищ неверных – это второй временный корпус, сформированный в вилаете Айдын, три дивизии редифа, и ни одной низама. Все, что отделяет нас от гибели – это двадцать пять тысяч аскеров старших возрастов и сомнительной лояльности, плохо вооруженных и совсем не обученных. И то же время, как нам сказали, две русских армии, нацеленные на нашу столицу, имеют до полумиллиона штыков, и следом за ними в нашу сторону шагают двести тысяч злых и опасных болгарских солдат. И это при том, что еще одна, стотысячная, болгарская армия осталась осаждать твердыню Эдирне. Что нам делать в тот момент, когда нас собираются раздавить, будто орех в железных клещах, и у нас нет сил, чтобы помешать этим планам?

– В былые времена я бы посоветовал просить у русских мира на любых условиях, – сказал Ахмед Тевфик-паша, – имея в виду, что обещания, данные неверным, не обязательны для исполнения мусульманином. Но сейчас это не возымеет никакого положительного воздействия, потому что люди, собравшиеся вокруг русской императрицы, злы, недоверчивы и наперед знают то, о чем мы не имеем представления. Уже очевидно, что объявление джихада против неверных, вылившееся в самую безобразную резню безоружных, было ошибкой, после которой русских и их родичей болгар не устроит никакое перемирие или даже мир. Теперь они хотят только, чтобы наша Османская империя окончательно прекратила свое существование. Не думаю, чтобы в сложившихся условиях хоть кто-нибудь мог гарантировать вашему султанскому величеству более-менее благополучный исход этой войны…

Абдул-Гамид Второй вскочил с подушек и уже хотел было замахать руками, затопать ногами, приказав, чтобы дерзкого, посмевшего сказать в глаза султану правду, схватили, связали и отсекли голову. И как раз в этот момент двери в Залу Совета вдруг распахнулись – и на пороге в сопровождении множества вооруженных солдат появились три государственных деятеля, хорошо знакомые всем присутствующим.

Первым из них был старенький (74 года) и многоопытный в политических делах англофил Мехмед Камиль-паша, уже два раза занимавший пост великого визиря, а до того губернаторствовавший в Восточной Румелии (будущей Болгарии), Герцеговине и Косово. Ныне этот человек являлся генерал-губернатором вилайёта Айдын, малоазийской области с преимущественно христианским населением. Того самого вилайёта, где набирался второй резервный корпус, направленный решением сераскира на защиту турецкой столицы.

Вторым был командующий этим корпусом известный генерал-смутьян Хуссейн Назым-паша – за гордый и независимый характер Абдул-Гамид не так давно закатал его в ссылку в Эрзерум. В турецкой армии его считали умным, энергичным генералом, дальновидным политиком, упрямым солдатом и просвещенным человеком. Именно поэтому его перед самой войной извлекли из ссылки и направили в Измир, поручив формировать этот самый второй резервный корпус. И именно там он, должно быть, спелся со своим единомышленником Мехмедом Камиль-пашой, который был старше его на пятнадцать лет.

Но главной декорацией в разыгрываемом спектакле (именно декорацией, а не действующим лицом) был единокровный младший брат султана Мехмед Решад-эфенди – человек настолько тучный, что было удивительно, что он вообще стоит на ногах. Тридцать лет он занимал в турецком государстве должность наследника престола, и все это время провел в изоляции, почти не интересуясь политикой и боясь за свою жизнь. По-звериному подозрительный Абдул-Гамид, сам пришедший к власти в результате переворота, подозревал, что среди турецкой элиты могут найтись люди, желающие сменить самовластного султана на безвольную и бессильную марионетку, каковой является его брат. И вот, раз Мехмед Решад-эфенди уже здесь, в окружении деятельных и решительно настроенных людей – значит, для Абдул-Гамида наступают последние мгновенья…

Хуссейн Назым-паша, полный достоинства и ярости, сказал султану:

– Ты, безумный плешивый бабуин, со своим зулюмом доигрался до того, что врагами осман стали все Великие державы и все народы внутри Турции, и в то же время наше государство все глубже и глубже погружается в разруху! Русские и болгары пришли именно за твоей шкурой – и теперь, когда нам всем грозит гибель, ты можешь только шипеть и плеваться. Тьфу на тебя, шакалье отродье! Волей турецкого народа[100] 100
  В отличие от большинства турецких офицеров и генералов, Хуссейн Назым-паша военного образование получил не в Германии, а во Франции, закончив высшую военную школу Сен-Сир, где вместе со знаниями впитал и некоторые специфические политические идеи. Не зря же в нашей истории яростные германофилы Энвер-паша и прочие младотурки не придумали ничего лучшего, кроме физического уничтожения этого генерала.


[Закрыть], не желающего идти на смерть ради твоих прихотей, ты низложен с престола своих предков! У тебя есть выбор: или ты добровольно отречешься в пользу присутствующего здесь наследника престола и проживешь остаток жизни на положении частного лица в одном из своих дворцов, или же будешь низвергнут с трона вооруженной силой и подвергнешься суровому народному суду – все сделанное тобою – хорошее и дурное – он пристрастно разберет на основании конституции семьдесят шестого года, которую ты повелел предать забвению…

Глаза свергаемого султана забегали; он оглядел залу, как бы в надежде на спасение, а потом вздохнул и смиренно сказал:

– Я добровольно отрекаюсь от престола в пользу своего брата Мехмеда Решада-эфенди – и да продлит аллах его существование! – а сам удаляюсь в частную жизнь как простой его подданный…

– А я назначаю своим великим визирем и министром иностранных дел Мехмеда Камиля-пашу, – подал голос Мехмед Решад-эфенди, только что превратившийся в султана Мехмеда Пятого, – а военным министром и главнокомандующим – Хуссейна Назыма-пашу. А вы все ступайте прочь, отныне вы для нас никто! В существовании османского государства наступает новая эра великого процветания, когда оно преисполнится древнего могущества, а все наши враги будут посрамлены!

Едва новый султан закончил говорить, как солдаты – по виду обычные земледельцы, чьи руки были покрыты мозолями от рукоятей кетменей – вывели свергнутого султана и его бывших министров прочь из Зала Совета. Так закончилось правление султана Абдул-Гамида Второго… Что ж, военные и дворцовые перевороты в Османской империи – обычное дело: не он первый, не он последний. Однако следует помнить, что в Стамбуле предполагают, а в Санкт-Петербурге располагают, и именно русская императрица будет решать, сколько доведется править султану Мехмеду Пятому: десять лет или десять дней…