Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Крепитесь, государь, – так же тихо ответил Иванов, – самое страшное еще не случилось, и ничего еще не предрешено. Возложите свои надежды на Господа и хороших врачей. Если они будут действовать заодно, то глядиш, все и обойдется.

– Да, в самом деле, – встрепенулся император, – Дмитрий Оскарович – самый лучший специалист в России по женским болезням. Но, Михаил Васильевич, что же мне делать, пока он еще не прибыл и не взялся за спасение нашего сына?

Каперанг Иванов пожал плечами.

– Я не врач, ваше Величество, и поэтому могу посоветовать только полную тишину и покой при отсутствии всяческих раздражителей, да и господин Гирш наверняка посоветует вам то же самое.

– Да-да, – откликнулся означенный лейб-медик, – только полный покой и ничего больше. А весь остальной действий должен будет делать доктор Отт. Я в этом акушерство совсем ничего не понимать.

– В первую очередь, – шепнул императору на ухо каперанг Иванов, – скажите госпоже фрейлине, чтобы она уняла свои рыдания или удалилась прочь. Не думаю, чтобы эти траурные звуки улучшали состояние императрицы.

– Но Государыня же находится без сознаний, – воскликнул доктор Гирш, – как могут слезы госпожа Анна неблагоприятно влиять на ее состояний?

– Слух, в отличие от зрения, – ответил каперанг Иванов, – работает даже тогда, когда человек находится без сознания. Находящаяся в беспамятстве государыня может не воспринимать смысла наших слов, но она очень хорошо воспринимает негативный настрой этих всхлипывающих звуков, навевающих похоронное настроение.

– Да, действительно, весьма разумный мысль, – пробормотал доктор Гирш, – но что же вы в таком случае будете советовать? Неужели радость?

– Радоваться сейчас действительно пока нечему, – ответил каперанг Иванов, – но тишину и покой обеспечить ведь можно? А потом, когда ее величество придет в себя, будет необходимо сделать так, чтобы она видела, насколько все присутствующие рады ее возвращению из той страны счастливых грез, в которой она пребывает в настоящий момент. Так что, девушка, – обратился он к всхлипывающей Танеевой, – вытирайте слезы и будьте уверены, что ничего плохого с Александрой Федоровной не случилось и не случится.

– Хорошо, господин капитан первого ранга, – ответила фрейлина, вытирая слезы, – я постараюсь.

И вовремя, потому что как раз в этот момент до того плотно закрытые веки императрицы затрепетали и приоткрылись.

Тогда же и там же.

Императрица Всероссийская Александра Федоровна, она же Аликс или Алики.

Мне казалось, что я парю на белом облаке – вернее, что я повисла внутри этого облака между небом и землей, потому что вокруг меня был сплошной белесый туман и я ничего не видела дальше кончиков пальцев. Тело мое объято теплым, мягким и плотным – это само облако укутало, обволокло меня; оно согревает и оберегает меня, при этом сковывая мои движения, не давая пошевелиться. Слышу вокруг себя тихие голоса, чей-то плач, но слов не разберу… Кто это? Неужто ангелы Господни? Голоса тихи, но слышится в них печаль и тревога. Но мне хорошо здесь, внутри облака. Оно защищает меня от всего мрачного, трагического, болезненного. Защищает от собственных воспоминаний… Кто я? Знаю только, что женщина – и больше ничего. Как это прекрасно – быть чистой душой и ничего не помнить, ничего не знать о себе… Так бы всю оставшуюся мне вечность и парила в этом облаке… Но я знаю, что когда-нибудь мне все равно придется выйти из него, вернуться в свою жизнь, и надев свое тело, как привычную ношеную одежду, принять свою судьбу как данность со всеми ее радостями и скорбями…

Кажется, облако опускается к земле. Мое тело тяжелеет, в белой пелене появляются мутные просветы. Голоса становятся громче и отчетливей…

– Она приходит в себя! – звонко возвещает смутно знакомый мне голос молодой женщины.

– Это есть хорошо! – произносит глухим баритоном еще один человек.

– Аликс, дорогая Аликс, скажи мне, ты меня слышишь… – говорит еще один знакомый голос, при звуках которого у меня теплеет на душе.

Аликс – это я. Нет, голоса вокруг меня – это не ангелы. Я их знаю… От острого разочарования мои глаза увлажнились слезами. Греза таяла, постепенно возвращая меня в реальность. Не хочу, не хочу! А все потому, что еще я императрица всероссийская Александра Федоровна, стоически несущая свой крест. Я уже родила своему мужу четырех дочерей, но пока не сумела произвести на свет ни одного Наследника, а совсем недавно я узнала, что мальчик, которого я должна родить этим летом, будет страдать ужасной наследственной болезнью моих предков и едва доживет до четырнадцатилетнего возраста… Не хочу ему такой судьбы, каждый день и час пронизанной мучительными болями и бесконечным ожиданием ужасного конца…

Вздохнув, я открываю глаза. Я в кабинете своего мужа, лежу на его любимом диванчике. Возле меня сидит наш добрейший доктор Гирш, а в изголовье на коленях стоит моя любимая фрейлина Анна Танеева и гладит мои волосы, бормочет, что она так рада, что я все-таки очнулась. Скосив глаза в сторону, я вижу, что здесь же находится мой муж, император всероссийский Николай, голос которого я слышала недавно, и комнатная девушка Демидова с тазиком в руках, и еще один незнакомый мне немолодой уже морской офицер. Я его никогда не видела, но он кажется мне связанным с моим нынешним несчастным положением. Кажется, что совсем недавно людей здесь было значительно больше, но и сейчас их слишком много… Мне становится не по себе. Хочется укрыться от всех, никого не видеть, не слышать… Пусть все они уйдут!

Мне кажется, последние слова я произнесла громко, но на самом деле лишь неразборчивый шепот вырвался из моих уст. Мною овладевала паника. И вдруг я вспомнила, что совсем недавно мой живот пронзала страшная боль. Сейчас я ничего не чувствую, но это ничего не значит. Ребенок! Мой сын! Кажется, мне уже не суждено родить его… От этой мысли я застонала, непроизвольно скорчившись, и тут мое тело снова пронзил приступ острой боли. Потом я отчетливо вспомнила все то, что предшествовало моему обмороку. Хотелось закричать от безысходности и возвратившегося ужаса, но тело мое одолела непривычная слабость.

И тут мой муж подошел ко мне и опустился на колени рядом с диванчиком. За его спиной стоял тот самый незнакомый мне морской офицер, при взгляде на которого я сразу поняла, что он «из тех». Нет, в нем не было ничего мефистофельского или потустороннего. Но все же чувствовалось, что этот человек чем-то неуловимо отличается от нас – так же, как волк отличается от собак. Что-то в лице, в жестах, в жестком оценивающем взгляде… Тем временем мой муж взял за руку и принялся поглаживать ее. Его глаза были полны тревоги.

– Аликс, милая Аликс… – сказал он, – я очень рад, что ты очнулась, прошу тебя, не волнуйся. Все будет хорошо, я тебе обещаю…

Я только кивала в такт его словам. Мне становилось намного легче от его участия. Мне хотелось верить, что все и вправду будет хорошо, но я понимала, что так, как я когда-то мечтала, никогда уже не будет… У меня шла кровь, и ребенок уже не ворочался в моем чреве. Боль, похожая на схватки, то и дело пронзала мое тело. Скорее всего, не будет у меня сына Алешеньки… Почему-то по этому поводу я испытывала только светлую грусть. Ведь я знала, что мой сын должен был родиться больным, обреченным на страдания и раннюю смерть. А так, может, будет лучше, без боли и страданий его нерожденная душа из нашего мира сразу перенесется в райские кущи…

Никки поднял голову и вопросительно взглянул на доктора Гирша. Тот покачал головой и развел руками. Муж прикрыл глаза и какое-то время сидел так, шевеля губами. Очевидно, он молился…

Очередной приступ боли заставил меня вскрикнуть. Боль была невыносимой, непохожей ни на что обычное – и я с силой вцепилась в руку мужа.

– Доктор, сделайте же что-нибудь! – глухо произнес Никки.

Доктор засуетился. Он стал доставать из своего чемоданчика какие-то пузырьки и расставлять их на столе, что-то бормоча себе под нос. Наконец он нарочито бодро обратился ко мне:

– Ваше Императорское Величество, сейчас я вам сделаю укол морфия, чтобы вы не чувствовали боли, а затем помогу вам разрешиться… – он помолчал, затем, покашляв, продолжил: – Я очень сожалею, но ребенок, вероятнее всего, погиб…

Хоть я и готова была это услышать, слезы ручьем хлынули из моих глаз. В то время как доктор делал укол, Никки утешал меня, и его глаза тоже блестели от слез.

– Аликс, дорогая, такова воля Божья… Нам нужно смириться…

– Да-да… – отвечала я, сквозь пелену слез глядя на своего мужа. Как он изменился за последние несколько дней! Словно бы постарел, осунулся. Правду говорят, что во многих знаниях многие печали. Милый Никки! Нет, обстоятельствам не сломать нас. Теперь, когда мы знаем о собственных ошибках, легче будет все исправить… Ведь это возможно, правда, Никки?

Этот вопрос я задаю ему молча, одними глазами. Но он понимает меня и сильнее сжимает мою руку.

– Я обещаю… Мы сделаем все, что в наших силах… Мы еще будем счастливы с тобой, дорогая Аликс…

Два часа спустя. Царское Село, Александровский дворец, гостиная

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Поскольку рабочий кабинет царя превратился в импровизированную родильную палату, мы с ним, прихватив эти злосчастные книги, тихонько удалились прочь, туда, где нам никто не помешает поговорить за жизнь. Слишком много вопросов накопилось у всероссийского императора обо всем на свете. Я бы не сказал, что он был таким уж безразличным к судьбе своей страны, скорее можно сказать, что нынешний император страдал от отсутствия системного мышления, которое усугублялось царящей вокруг него какофонией различных мнений, зачастую авторитетных лишь в силу своего происхождения.

Самое большое влияние на Николая оказывали его дядья со стороны отца, занимающие высокое государственное положение. Великий князь Владимир Александрович командовал русской гвардией и всеми войсками Петербургского военного округа, Великий князь Алексей Александрович носил чин генерал-адмирала и являлся главнокомандующим все русским флотом, Великий князь Сергей Александрович занимал должность московского генерал-губернатора и командующего войсками московского военного округа.

Перед всеми этими тремя младшими братьями своего отца, по выражению современников, император Николай II испытывал чувство робости, граничащее с боязнью. А ведь помимо них существовали и другие не менее авторитетные деятели – как, например, Михаил Николаевич (к которому у меня имеется рекомендательное письмо) и Великий князь Николай Николаевич (младший) довольно значимая фигура в армейских кругах. Помимо всего этого, та самая дорогая Аликс тоже имеет свое мнение практически по любому вопросу и ничуть не стесняется его высказывать, причем это у нее только начинается. Особо остро эта проблема встанет во время распутинщины, когда влияние на царя Великих князей в значительной степени сменилось влиянием Распутина и императрицы, что тоже не привело ни к чему хорошему.

И это только те члены семьи Романовых, о которых я вспомнил навскидку. Помимо них, был еще такой человек, как Витте, который, конечно, не оказывал на Николая прямого давления (рылом не вышел), но, находясь на высоком государственном посту, проводит финансово-экономическую политику в интересах так называемых франкобанкиров. А ведь были еще более мелкие агенты влияния, которые влияли как в свою личную пользу, так и в пользу различных иноземных держав. Это самое влияние в каждый отдельный момент времени имело совершенно нулевую результирующую. Каждый из великих князей хотел своего, а вот о благополучии России в целом никто из них не думал. Пока в верхах вокруг безвольного императора идет драчка, государственный корабль Российской империи несет по бурному морю международной политики без руля и без ветрил. И несет его не в тихую гавань, а на острые скалы войн и революций, столкновения с которыми он не выдержит.

И только самый младший из родных братьев императора Александра III, Павел Александрович, ведет сугубо частную светскую жизнь, не вмешиваясь ни в какие государственные дела. К тому же после того как его молодая жена умерла от преждевременных родов их третьего ребенка, ВК Павел женился морганатическим браком на разведенной бывшей жене своего подчиненного. В результате он оказался отлучен как от своей романовской родни, так и от России, и проживал в настоящий момент в Париже на положении высокопоставленного изгнанника. Как говорила в аналогичных случаях Шахерезада: «Вот и все об этом человеке».

Но прямо всего этого в глаза императору говорить нельзя – человек он болезненно самолюбивый и очень не любит, когда это принижают или «заслоняют». И в то же время ему совершенно чужды всяческая осмысленная и достаточно продолжительная созидательная деятельность. Совсем не в его стиле взяться за такие насущные в России и титанические из-за ее масштабов проекты, как ликвидация безграмотности, сельскохозяйственная реформа и индустриализация, и тянуть их изо всех сил, сцепив зубы. И все это только для того, чтобы через двадцать или сколько-то там лет на смертном одре передавая страну преемнику, с удовлетворением можно было сказать, что, мол, «принял страну с сохой, а передаю ее с атомной бомбой и космическими ракетами». Этот примет страну с сохой, с сохой и передаст, и развитие при нем не превысит тех процентов, которые достигаются сами по себе, самотеком. А этого сейчас совершенно недостаточно, потому что, несмотря на всю громадность России и наличие на ее территории любых природных ресурсов, мир сейчас развивается значительнее быстрее России, и если так будет продолжаться и далее, то ее сожрут во время очередного передела мира, как это могло случиться в наши девяностые, не попадись России прямая противоположность Николаю II.

А Николая тем временем не волнуют далекие последствия и перспективы, касающиеся всей страны, его интересует свое, то, что лежит на поверхности и находится совсем близко к телу. К его телу, Николая Романова, и больше ни к чьему.

– Знаете, Михаил Васильевич, – сказал он мне, разминая папиросу, – в последнее время я явно испытываю какое-то ощущение нереальности всего происходящего. Как будто меня, как щепку, несет бурным потоком и сам я, несмотря на полное осознание такого порядка вещей, ничего не могу с этим поделать. И даже ваше вмешательство ничего не изменило, просто поток повернул в другое русло и несет меня в новом направлении. Мне кажется, что наш несчастный нерожденный сын стал жертвой за мои с Аликс прегрешения, и впереди нас всех ждет что-то на самом деле ужасное…

– Государь, – ответил я, – человек предполагает, а Господь располагает. В данном случае нам остается только смириться с его приговором и стойко перенести утрату, памятуя о том, что вместе с жизнью ваш сын был избавлен от грозивших ему неимоверных страданий.

Император бросил в мою сторону пристальный взгляд.

– Да, господин Иванов, мы это понимаем, – медленно произнес он, – но мы так же помним, что вы обещали избавить нашего сына от страданий, не лишая его при этом жизни. Неужели Господь не мог принять этого во внимание и сохранить жизнь нашему сыну?

– Там, – ткнул я пальцем в небо, – зачастую просто не успевают воспринять наши частные желания и побуждения, важные для нас, но не играющие никакой роли в глобальном масштабе. Что для них значит обещание одного смертного другому смертному, когда они нас в таком разрезе меньше чем десятками тысяч не считают… Это как мы, стоя у муравейника или пчелиного улья, видим не отдельных пчел или муравьев, но единый социальный организм, будучи не в состоянии отличить одно насекомое от другого. Для того, чтобы мы смогли выделить в толпе других этого конкретного муравья или эту конкретную пчелу, мы должны их пометить. Такие же пометки иногда стоят и на некоторых людях, что означает, что за их судьбой на Небесах внимательно следят. Такая отметка, несомненно, стояла и на вашем сыне. Учитывая его роль – точнее, роль его болезни – в разрушении русской монархии, она просто не могла на нем не стоять. Именно на болезнь вашего сына был завязан Распутин, уронивший в грязь авторитет монархии, именно она стала причиной многих ваших судьбоносных и в корне неверных политических решений. И вот Высшие Силы, в корне поменяв свои планы в отношении русской монархии и не приняв во внимание смягчающих обстоятельств, снимают фигуру юноши Алексея с игральной доски. Тем более что вы сами помогли принять им такое решение, когда оставили эти книги просто так, открыто, лежать на столе.

– В этом смысле, конечно, вы правы, – перекрестился император, – но я даже и не предполагал, что моя Аликс вот так неожиданно поднимется с постели ни свет ни заря и отправится разыскивать меня в моем собственном кабинете. И тем более я не думал, что она решится читать лежащие на моем столе книги… Это же неприлично.

– Господи, государь, – вздохнул я, – вы же совершенно бесхитростный человек, у вас же прямо на лбу крупными буквами написано «Я ЗНАЮ УЖАСНУЮ ТАЙНУ, НО НИКОМУ НИЧЕГО НЕ СКАЖУ». Наверняка супруга весь вчерашний день пыталась у вас хоть что-то разузнать, но вы или отмалчивались, или отделывались ничего не значащими словами о том, что «все в порядке». Ведь так?

– Да, так, – ответил император, – и все потому, что вы запретили мне рассказывать хоть кому-либо об этих проклятых книгах.

– Если бы ваш разговор с женой состоялся до разговора со мной, когда вы узнали все то, что я вам сообщил, итог того разговора был точно такой же как сейчас, только вас еще мучила бы мысль о том, что вы сами поднесли своей супруге чашу, полную ядовитого сока цикуты. А уж потом, когда бы выяснилось, что все это не имело такого большого значения, угрызения вашей совести и связанные с ними моральные страдания должны были возрасти многократно. Наилучшим образом все могло бы сложиться в том случае, если бы отправившаяся на ваши поиски жена не нашла бы в том кабинете ни вас, ни этих книг…

– И снова вы правы, – вздохнул Николай, – как я сразу не догадался убрать эти проклятые книги хотя бы в ящик стола… Наверное, меня извиняет только то, что я был слишком взволнован и не придал этому большого значения.

– Для таких важных документов, Ваше Величество, – сказал я, – необходимо иметь служебный сейф с ключом, существующим только в единственном экземпляре. Безопаснее было бы вот так беспечно оставить валяться неразряженную бомбу, присланную от господ эсеров. Жертв и разрушений от взрыва пяти или десяти фунтов динамита было бы значительно меньше, чем от этих книг. Воспримите этот случай, как предупреждение свыше, оплаченное ценой жизни вашего сына. В следующий раз число жертв вашей беспечности может исчисляться миллионами православных душ, и среди этих миллионов окажетесь и вы сами, и вся ваша семья.

Император недоверчиво покачал головой – наверное, он был уверен, что раз уж мы пришли и все решили, разгромили японцев и устрашили англичан, теперь уж ничего подобного ему не грозит. Нужно было как можно скорее ломать эту уверенность, пока не стало совсем плохо.

– Один раз так уже было, – веско сказал я, – и все это может повториться, несмотря на все наше вмешательство. Для этого будет достаточно одного или двух неверных решений во внутренних или в международные делах. За ними последуют несколько критически важных утечек информации и наши с вами тайные дела, вдруг ставшие явными, с последующей истерической антимонархической пропагандистской компанией в либеральной прессе, которой в вашей России хоть пруд пруди. Потом, как вишенка на торте, проигранная война в Европе – и все, извольте бриться, свержение самодержавия снова становится неизбежным. Вот, например, когда мы вошли, в вашем кабинете толпилось множество самых разных слуг. Вы можете дать гарантию, что ни один из них не подрабатывает, составляя донесения в британские посольство, охранное отделение, или во дворец к одному из ваших родных или двоюродных дядей, втихаря мечтающих нацепить на свою голову корону Империи?

– Погодите, погодите, господин капитан первого ранга, – остановил меня император, – вы хотите сказать, что, кто-то из моих родственников планировал дворцовый переворот, желая отстранить меня от власти?

– О полноценном перевороте речь никогда не шла, – успокоил я императора, – просто смертельно опасная болезнь наследника-цесаревича давала некоторым вашим родственникам думать, что в силу своей болезни он может умереть в любой момент. И вот тогда, при условии самоустранения вашего брата Михаила, перед вашими близкими родственниками открылись бы блестящие перспективы протолкнуть свое чадо в Наследники трона Российской империи. Сейчас такие интриги возникнут с утроенной силой, ибо наследник-цесаревич уже умер, не родившись, Михаил, чтобы спастись от трона, готов жениться на всех разведенных простолюдинках сразу, после чего вопрос престолонаследия опять подвисает в воздухе. Ситуация чрезвычайно похожа на ту, которая случилась после того, как в конце шестнадцатого века умер бездетный царь Федор Иоаннович, последний из династии Рюриковичей, и создались все предпосылки к схватке за Власть всех против всех, в истории, именуемой Смутой.

Император с мрачным видом кивнул.

– Мы вас поняли, Михаил Васильевич, – сказал он, сжимая кулаки, – и находим ваше сообщение весьма правдоподобным. Наш брат Михаил на трон не хочет ни при каких обстоятельствах, и едва станет известно, что Аликс скинула ребенка, тут же начнет изо всех сил выделываться. Мама, конечно, за него костьми ляжет, но не думаю, что у нее получится преуспеть, ибо трона наш брат Мишель боится больше, чем огня.

– Я лично встречался с вашим братом и думаю, что вы, ваше Величество, совершенно правы, – кивнул я, – Пытаться хоть в сколь-нибудь отдаленной перспективе сделать из вашего брата Михаила II – это путь к катастрофе. Нет, возможны, конечно, варианты, когда он глянет в лицо смерти и, чудом оставшись в живых, переродится в человека, который, даже не желая трона, будет способен встать впереди России, чтобы повести ее в бой. Но шансы на это ничтожны, пока потолок вашего брата – это командир дивизии в мирное время и командующий корпусом в военное. И все.

– Хорошо, – кивнул Николай, – о том, кого назначить нашим наследником, мы подумаем позже, а сейчас, Михаил Васильевич, будьте добры, расскажите нам о людях, которые вожделели о престоле наших великих предков.

Я кивнул и произнес:

– Первым и главным желающим двинуться в этом направлении был, есть и будет Великий князь Владимир Александрович, желающий трон для одного из своих сыновей, предположительно для Кирилла. Но примерно через год от сего момента случится конфуз – Кирилл, сбежавший «лечиться» с фронта японской войны, несмотря на ваш прямой запрет, тайно женится в Европе на своей двоюродной сестре Виктории Мелите, которая к тому же будет разведена и не пожелает переходить в православие. Случится грандиозный эль-скандаль, после которого Владимировичи в списках претендентов на наследование трона значиться больше не будут. Второй такой достоверно известный случай – это Николай Николаевич младший, который в аналогичном случае возмечтал стать императором Николаем Третьим. Может, были и еще желающие побороться за трон, но они настолько хорошо держали свои побуждения в тайне, что о них мне ничего не известно. И все это из-за того, что должность наследника-цесаревича в любой момент могла стать вакантной. При этом надо учесть, что по России уже в достаточном количестве бродят идейки и о конституционной монархии (чтобы царь сидел на троне, но не правил), о полной отмене монархического начала и учреждении республики. Буржуазия рвется к власти, как голодная свинья к огороду, и ситуация с наследником-цесаревичем для них лишний повод проверить устои Империи на прочность.

– Мы вас понимаем, – кивнул император, – и постараемся избежать указанных вами опасностей в вопросе об определении того, кто станет наследником-цесаревичем, и будьте уверены – сделаем это как надо. А теперь расскажите нам, пожалуйста…

То, о чем я должен был рассказать Николаю, так и осталось тайной, потому что как раз в этот момент в гостиную буквально ворвался давешний растрепанный лакей с сообщением, что императрица разрешилась от бремени недоношенным младенцем и теперь желает немедленно видеть своего супруга.

30 марта 1904 года, 11:05. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

Император Всероссийский Николай Александрович Романов.

Увы, к Высочайшему огорчению, лакей то ли перепутал, то ли просто выдал желаемое за действительное, но младенец, которым императрица Александра Федоровна разрешилась от бремени, появился на свет уже мертвым. Как объяснил расстроенному Николаю доктор Гирш, при весе в три фунта (1360 грамм) он не имел никаких шансов на благополучный исход. Мол, и доктор Отт, когда приедет, скажет вам то же самое.

Но хуже всего было то, что Александра Федоровна, шокированная всеми последними событиями и особенно потерей долгожданного сына и крахом связанных с его рождением планов, утратила всяческий интерес к дальнейшей жизни. К тому же во время преждевременных родов у императрицы открылось внутреннее кровотечение, которое и не думало останавливаться. С каждой минутой она слабела, теряя все больше и больше крови, и добрейший доктор Гирш ничего не смог с этим поделать. Конец был неизбежен, и даже приезд настоящего медицинского светила лейб-акушера доктора Отта уже ничего не мог изменить, ведь он же был акушер-гинеколог, а не стихийный психолог-экстрасенс*.

Примечание авторов: * Самая главная причина столь быстрого угасания императрицы заключалась в том, что Александра Федоровна больше не желала жить. Имея истерический тип психики, она была одной из тех людей, которые сами способны убедить себя в чем угодно. Вот она и убедила себя, что ей незачем жить и что она умирает. В нашей истории с ней уже случались похожие приступы, выражавшиеся в том, что у императрицы «отнимались» ноги, но тогда ее удерживало на плаву существование долгожданного сына Алексея, ради которого она могла и приблизить к себе грязного сибирского мужика, предать, убить и низвергнуть в ад целую страну. Но теперь он ушел и потянул за собою мать, жизнь для которой потеряла всякий смысл.

Тогда же и там же.

Императрица Всероссийская Александра Федоровна, она же Аликс или Алики.

Все будто в тумане. Все какое-то нереальное, странное. А может быть, это и есть сон? Кажется, я с трудом отличаю явь от реальности. Ах, все равно. Или смерть, или сумасшествие… Мое тело… Оно словно чужое. С ним что-то происходит, но мне это безразлично. Я ненавижу свое тело. Ненавижу за то, что оно чувствует боль – да, даже сейчас, невзирая на укол морфия. Боль слабая, но настойчивая, и я хочу побыстрей избавиться от нее. Хочу, чтоб тело мое больше ничего не чувствовало. Я устала. Почему я здесь? Почему со мной это происходит – весь этот ужас? Мой муж… Он покинул меня. Он уже не держит меня за руку. Хорошо – пусть он не видит меня такую… Кажется, я сама позволила ему уйти… Не помню.

Кабинет Никки – такой привычный, уютный, но именно в нем меня настигло роковое знание. Все здесь теперь приобрело иной, зловещий смысл – кажется, стены его запечатлели в себе отпечаток ужасной тайны. А там, за этими стенами, простор, бескрайнее небо с облаками… Безмятежные облака! Почему я не облако? Я бы нежилась в струях ласкового ветра, ловила бы солнечные лучи, словно благосклонные поцелуи Бога… Была бы бестелесной, чистой, парящей высоко, взирающей сверху на скорби людские, на их земную суету… Заберите меня к себе, облака! Нет, вы не облака, вы ангелы – как часто, будучи ребенком, видела я в вас очертания крылатых созданий; и замирала моя душа от прикосновения к великому, запредельному, мне казалось, что вы оберегаете меня, обещаете счастье и покой… Я была уверена, что вы не оставите меня…

Почему же лишилась я нынче благодати Божьей?! За какие грехи со мной происходит такое? Стоит напрячь свой разум и открыть глаза – сквозь красную пелену я вижу суетящиеся мутные силуэты. Слышу собственные слабые стоны и другие звуки… Это человеческая речь – но я не могу, не могу понять ее, словно я не знаю ни одного человеческого языка. Я не хочу думать о том, что происходит со мной в настоящий момент. Нет, нет – иначе снова послышится мне хохот злорадствующих демонов… Я лучше буду разговаривать с облаками… С ангелами…

Сквозь стены взор мой простирается к небесам. Крылатые создания смотрят на меня со светлой грустью – в кудрях их золотых играют блики солнца, одежды струятся, сливаясь с воздухом… Как они прекрасны… Их глаза… В них любовь – безмерная, божественная любовь. И мир, и утешение, и истина… Но я не могу стать одной из них – о, как печально… Я – земное существо, душа моя заключена в бренную оболочку… Внутри меня – мой мертвый ребенок. Точнее, его плоть – а где же его душа? Лишь несколько мгновений, находясь в забытьи, я слышала его голос…

Пусть это закончится поскорее! Чувствую легкое похлопывание по щекам. Ну вот, кажется, и все. Что-то вынули из меня, завернули, всплакнула Анечка. Закончилась назойливая боль, внутри меня пустота. И вместе с появлением этой пустоты что-то необратимо изменилось… Пустота словно была не только внутри, но и вокруг. И я медленно и безнадежно растворялась в ней; исчезала, уходила, сливаясь с Вечностью…

Кто-то меня зовет, слезно и участливо:

– Очнитесь, матушка Александра Федоровна!

Я открываю глаза. Анна смотрит на меня – заплаканная, с покрасневшим носом. За ее спиной мелькает еще кто-то – ах да, это доктор и служанка. Не хочу никого видеть… Я снова закрываю глаза.

– Доктор, что с ней? – слышу горестное восклицание Анечки. Вслед за этим чувствую прохладную ладонь у себя на запястье. Не хочу, не хочу слышать, что скажет доктор! Не хочу слышать вообще ничего… Заткнуть бы уши, но я так слаба, что не могу поднять руку.

– Кровотечение… – доносится до меня, но отчего-то слово это не имеет для меня никакого смысла. – Лед! Принесите лед! Быстрее!

Суетливый топот убегающих ног. Ах, вот бы все они ушли и оставили меня одну! Хочу поговорить с ангелами… Но у меня уже не получается. Ушло то чувство, что заставляло меня смотреть в небо так, словно не существует этих стен. Сейчас мне как-то зябко, неуютно. Мысли в голове ворочаются тяжело. Какой-то серый искристый мрак наползает со всех сторон… Но он не пугает меня. Мрак этот ласков, вкрадчиво он шепчет мне тысячей голосов, зовет… Я улыбаюсь, внезапно поняв, что это за мрак. Это – облегчение, покой, это Смерть… Я уйду туда, куда он меня манит, туда, куда ушел мой сын! Мне не нужна эта жизнь без моего мальчика. Я все равно умру – так зачем же мучиться еще долгие годы? Алешенька! Где ты? Я найду тебя там, в запредельном мире, я буду с тобой, ты не будешь одинок, мой милый мальчик, сыночек мой! Не хочу я жить, жизнь – это сплошное страдание… А теперь, когда нет больше тебя и нет больше надежды… К тому же я ЗНАЮ… Я ЗНАЮ – и этого уже ничего не изменит, я знаю свое будущее, будущее своей семьи… И там тебе была уготована нерадостная судьба, Алешенька, трагическая, мучительная смерть… Теперь ничего этого не будет. Ушел сыночек, не познав жизни со всеми ужасами ее – утешение ли это для меня? В чем же смысл теперь моего существования? Пусть будет так, как и было уготовано – умру я вместе со своим сыном, чтоб не было одиноко душе его…