Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

К полудню в городе был уже восстановлен относительный порядок. После того как был основной очаг мятежа на Сенатской площади удалось раздавить, в остальных частях города по большей части обошлось не только без стрельбы, но даже и без мордобоя. Главари оправлялись в казематы Свеаборга для предварительного дознания, а оптом осужденную пехоту мятежников (преимущественно из числа студентов) навалом грузили в трюмы пароходов для отправки на каторжные работы. Клин клином выбивают, и излечить застарелые комплексы зажравшейся национальной интеллигенции можно было только таким вот ударом в челюсть. Сгрести всех недовольных в кучу – и послать их осваивать далекую Сибирь, желательно в районах Крайнего Севера… На отдельный пароход погрузили и бывший финский лейб-гвардейский стрелковый батальон, за соучастие в мятеже низведенный до статуса строительного. Ближайшие десять лет махать этим деятелям кирками на постройке железных дорог в отдаленных уголках нашей необъятной Родины; и для почина им, скорее всего, выпадет трасса Мукден-Тюренчен-Пхеньян-Сеул.

А в Великом княжестве Финляндском началась новая жизнь. Уже оглашен манифест Императрицы Ольги Александровны о том, что Великое княжество Финляндское является автономной, но неотъемлемой частью Российской империи, где действуют все ее законы, установления и правила, работают общероссийские службы безопасности и ходит единственно верная валюта – рубль. А все те, кто хотят это оспорить, должны сначала выиграть у России войну. Следом за манифестом императрицы зачитывали и манифест Великого князя Николая Александровича, в котором говорилось, что в связи с состоянием мятежа, потрясшего Великое княжество Финляндское, отменяются все былые вольности-привольности, распускаются Сейм, Сенат и находящийся в Санкт-Петербурге Статс-секретариат, а вместо этого образуется нормальный кабинет министров. Председатель кабинета министров, он же Канцлер великого княжества Финляндского – капитан первого ранга Михаил Васильевич Иванов. Точка. Государь он или нет? Подписано собственноручно, Николай.

Существовавшее прежде положение было терпимо, когда Финляндская корона находилась на голове Всероссийского императора, а трон в Гельсингфорсе был как бы виртуальным. Теперь все по-другому: виртуальный монарх превратился в реального и желает править сам, а не через посредство наместника. А те, кому это не нравится, сами виновны в своих несчастьях, ибо бунт против законного государя есть деяние уголовно наказуемое. А посему Великое княжество Финляндское вычищается от нежелательных элементов с той же решительностью, что и вскрытый хирургом гнойный нарыв. В частности, землевладельцы, хоть каким-то краем принявшие участие в мятеже, также отправятся по этапу (как и те, кто митинговал на Сенатской площади), а их земли будут конфискованы. Но государство не оставит их себе и не продаст тому, кто сможет больше заплатить, а передаст в вечное, безвозмездное наследуемое пользование арендаторам торпарям, которые обрабатывали эти наделы на момент конфискации. И нацики с государственного возу, и финскому мужику легче.

Как они орали – Циллиакус, Свинхувуд и компания – когда их ставили перед следователями, которые сразу же начинали задавать им вопросы. Господа радикалы и в мыслях не держали, что однажды им придется за все отвечать – особое положение Великого княжества Финляндского придавало им ощущение полной безнаказанности. Но за все приходится платить… и не только главарям. Пехота, онижедети, молодые люди из состоятельных дворянских и купеческих семей с неопределенными занятиями – они тоже получат свое, кто что заслужил. Непосредственно участвовавшим в мятеже, таскавшим в карманах браунинги и наганы, планировавшим убийство русских чиновников и офицеров – пожизненная каторга. Остальным, составлявшим массовку и кричавшим ораторам одобрительные слова – такое же пожизненное поселение в Восточной Сибири без права появляться в крупных городах. Для России это был вопиющий пример, когда дворянство, вместо того, чтобы быть опорой трона и государства, превращается в их злейших врагов.

При этом не осталось без внимания и расследование убийства наместника Бобрикова. Людей из ближайшего окружения убийцы Имперская Безопасность взяла в особую разработку. Для многих из них (как, например, для несостоявшейся невесты Эйгена Шаумяна Эйлин Боргстрем или ее будущего жениха Эйнара Флорина), такое повышенное внимание компетентных органов стало настоящим шоком. Зато напарник убийцы графа Бобрикова, его второй номер, студент Александровского (Гельсингфорсского) университета Леннард Хохенталь, вопросам следователей ничуть не удивился, ибо отрицать участие в подготовке убийства было бесполезно. Господин Хохенталь был сговорчив еще и потому, что во время облавы в руки имперской безопасности, помимо прочих фигурантов, попала и его невеста и соучастница Александра Зеттерберг. В результате у следствия возник еще один вопрос. Чьим попущением при первоначальном расследовании убийства Наместника Бобрикова эти концы были спрятаны в воду, в результате чего Эйген Шауман прослыл террористом-одиночкой?

Но по большому счету все это было не более чем стрельба из пушек по давно улетевшим воробьям. Разгром националистического шведско-финского подполья можно было считать состоявшимся фактом, дальнейшую работу в этом направлении предстояло проводить новоорганизованным территориальным органам СИБ уже в текущем режиме. Едва какой-нибудь сторонник шведско-финской национальной исключительности поднимет голову, как его сразу, голубчика, за цугундер – и в путешествие по следам Бременских музыкантов, то есть в далекую Сибирь. А то взяли моду – шведских шпионов высылать в Швецию, как того же маннергеймовского брата Карлушу… Да от такой инновации в деле обеспечения государственной безопасности куры с насестов валятся от хохота как подстреленные.

Но это все вопрос вполне решаемый, гораздо сложнее дело обстояло с левым флангом оппозиционного политикума. Борцов за права рабочего класса нельзя вымести из Финляндии так же просто, как и нациков. И непросто тоже нельзя. Если уж императрица Ольга вполне сочувственно относится к борьбе русских рабочих за свои права, то почему она должна делать исключения для финнов? Ведь Финляндия является неотъемлемой частью Российской Империи – следовательно, и законы о труде в ней должны быть такими же, как и на остальной территории государства… Объясняться с означенными борцами полковник Баев отправился лично, взяв с собой в качестве верительных грамот молодого Кобу. Это ему тоже своего рода университеты: век живи, век учись. Ну и заодно пришлось запастись рекомендательным письмецом от товарища Ленина. Местные эсдеки – это, конечно, и не большевики, и не меньшевики, а нечто среднее: ни рыба ни мясо; но с Ильичом они, по крайней мере, не в контрах.

Продвигаясь по улицам Гельсингфорса в сопровождении четырех вооруженных до зубов штурмовиков, полковник Баев разъяснял Кобе «политику партии».

– Понимаешь, генацвале, – говорил он, – националисты, какие бы они ни были: шведские, финские, украинские, грузинские или армянские – это всегда зло, причем даже не столько для окружающих соседей, сколько для собственного народа. Ненависть к соседям иссушает и истощает, и к тому же противоречит пролетарскому интернационализму – что делает невозможным союз между большевиками и националистами…

– А вы, русские, – спросил Коба, – вы ведь тоже так любите свою Россию, что вас тоже можно считать русскими националистами?

– Э нет, товарищ Коба, – покачал головой полковник Баев, – любовь к своей стране и своему народу и ненависть к другим народам и государствам – это очень разные вещи. Мы, русские, скорее, шовинисты, с эпитетом «великодержавные» – и готовы поделиться этой великодержавностью со всеми народами, которые разделяют с нами это государство. Вот ваш земляк, герой Бородинской битвы Багратион, говорил, что лучше быть русским генералом, чем грузинским князем. Так он и вошел в бессмертие наряду со многими и многими положившими конец европейской гегемонии Наполеона.

В ответ Коба пожал плечами и сказал:

– А вот товарищ Ленин считает ваш великодержавный шовинизм, как он говорит, явлением архивредным и архиопасным, а вашу империю – тюрьмой народов. Вот и товарищи финны попытались совершить из вашей тюрьмы побег, а вы их силой вернули обратно в камеру, да еще и попутно наглумились над самым дорогим, что у них есть.

– Ага, – криво усмехнувшись, пробормотал Баев, – над их шведскими господами…

– Что вы сказали, товарищ Баев? – переспросил не расслышавший Коба.

– Я сказал, – ответил полковник имперской безопасности, – что подавляющая часть участников и организаторов только что подавленного мятежа – никакие не финны, а самые настоящие шведы, угнетавшие финнов пятьсот последних лет. Только при Империи финны начали обретать равноправие со шведами, ведь еще пятьдесят лет назад им было запрещено говорить на своем языке, а все документы записывались только на шведском. Так что еще непонятно, кто бежал и куда. Вы думаете, финнам будет приятно, если верхушка повстанцев отдала Великое княжество Финляндское в шведские вассалы? Впрочем, товарищ Сталин, когда стал вождем первого в мире государства рабочих и крестьян, тоже стал шовинистом – быть может, и не великорусским, но уж точно советским, а разница между этими двумя понятиями для меня лично совершенно незначительна.

– Я знаю об этом человеке, – тихо сказал Коба, – и пока он меня пугает. Хотя, быть может, он и прав, ведь ему удалось построить то самое справедливое бесклассовое общество, к которому революционеры стремились испокон веков…

– Он был прав в целях, – кивнул Баев, – а ошибался в методах… Впрочем, товарищ Коба, кажется, мы пришли. Если я не ошибаюсь, то редакция социал-демократического журнала «Рабочий» расположена именно в этом доме. А вот и пост морской пехоты, который я распорядился выставить, чтобы ретивые армейцы кого-нибудь случайно не арестовали. Интересно, как встретят нас обитатели сего места?

А обитатели этого места находились в состоянии полного мандража. Когда у дверей редакции встал десяток до зубов вооруженных головорезов в пятнистых мундирах, тельняшках, коротких сапогах гармошкой и залихвастски надвинутыми на одно ухо черными беретами, сотрудники редакции уже было решили, что сейчас их будут арестовывать и бросать к казематы Свеаборга. Но время шло, а вооруженные люди, о которых уже по всему миру разошлась леденящая слава, не только никого не арестовали, но и даже не препятствовали приходу и уходу посетителей и самих сотрудников редакции. Зато когда в редакцию попытались ворваться самые обычные русские солдаты, пятнистые заступили им дорогу и вежливо посоветовали прогуляться в другое место. Очевидно, в русской армии пятнистых тоже побаивались, потому что армейский офицер тут же увел своих людей, несмотря на то, что у пятнистых старшим в команде был всего лишь унтер-офицер. После того случая у всех отлегло, но, видимо, зря…

И вот открывается дверь и в редакцию вваливается полковник в черном мундире, выдающем его принадлежность к новой Тайной Канцелярии. Не самый приятный гость. Уж лучше бы на огонек сюда заглянул сам Сатана, а не сотрудник имперской безопасности (которая, в общем-то, организация молодая, но оттого не перестающая быть до крайности жуткой и опасной) а уж социал-демократам, пусть даже три раза легальным, встречаться с этим человеком и вовсе не с руки. Но он уже здесь – и с этим ничего не поделать, и от этого руки у редакторов и прочих сотрудников журнала непроизвольно тянутся вверх.

– Отставить поднимать руки, – рявкает пришелец в черном, – это не арест.

Члены редакции медленно опускают руки, и в этот момент в дверь заходит еще один визитер, одетый как приличный господин вышесреднего класса.

– Вот видите, товарищ Баев, – говорит он с заметным кавказским акцентом, – как ви запугали людей. Едва они видят ваш черный мундир, как сразу поднимают вверх руки. Нехорошо это…

– Разъяснительная работа у нас еще хромает, товарищ Коба, – оправдывается полковник, – никто не объясняет людям, что бояться нас должны только мятежники, террористы и казнокрады, а обычным людям мы ничего плохого не сделаем, а может даже, наоборот, защитим от каких-либо негодяев.

– Тогда, товарищ Баев, – сказал Коба, – как вежливый человек, вы должны представиться перед этими людьми, и объяснить, какое у вас к ним дело. А то они и в самом деле думают, что вы пришли к ним либо арестовать их, либо убить…

– Вы, как всегда правы, товарищ Коба, – вздохнул полковник СИБ и повернулся к застывшим в ступоре работникам редакции. – Позвольте представиться, товарищи: полковник службы имперской безопасности Игорь Михайлович Баев, прибыл к вам для ведения переговоров. Собственно, нам нужен главный редактор этого журнала, товарищ Эдвард Валпас-Ханнинен…

Это заявление было встречено гробовым молчанием, ибо никто ничего не мог понять. О чем кровавый царский сатрап может вести переговоры с социал-демократическим функционером и редактором газеты левого направления? Это было практически все равно ка если бы волк заявил, что собирается вести переговоры с ягнятами.

Наконец, после целой вечности молчания, из тесной компании сотрудников вышел относительно молодой человек (31 год), средней европейской наружности, с аккуратно причесанными слегка напомаженными светлыми волосами. Довершали портрет короткие английские усы, той же светлой масти, что и прическа. Вполне приятный молодой человек; но если встретишь такого в толпе, то второй раз не обернешься. Внешне он был спокоен, но его волнение выдавало напряженное лицо с поджатыми губами.

– Здравствуйте, господин полковник, – сильно растягивая слова в финско-эстонском акценте, сказал он, – это я Эдвард Ханнинен, которого товарищи зовут еще Эдвардом Валпасом, и в то же время редактор этот газета. Слушаю вас…

– Здравствуйте, товарищ Валпас, – с чувством удовлетворения сказал полковник, – мы с товарищем Кобой прибыли сюда для того, чтобы предложить вам сотрудничество…

– Какое сотрудничество? – встрепенулся Эдвард Валпас-Ханнинен. – Я никогда не стать провокатор…

– Товарищ Коба, – со вздохом сказал полковник, – передайте товарищу Валпасу письмо товарища Ленина. Пусть он знает, о чем идет речь.

После этих слов с Эдварда Валпаса-Ханнинена можно было писать картину воплощенного обалдения. Он машинально взял у Кобы конверт с письмом, вытащил из него эпистолу и, шевеля губами, принялся читать. Хорошо, что не вслух. Впрочем, и это не было бы страшно, потому что остальные сотрудники редакции, судя по всему, по-русски могли объясняться только на пальцах и «твоя моя не понимай».

Да уж… это вам не развитый СССР, где в любой национальной республике вся техническая и творческая интеллигенция, средний касс и элита владели языком межнационального общения на вполне приличном уровне, ибо его учили даже в национальной школе, а родители, желающие своим чадам продвинутого будущего, стремились отдать их в русскоязычную школу. Тут это не в почете. и на всю Финляндию существует только две гимназии с русским языком обучения, и обе в Хельсинки – одна женская и одна мужская. А в национальных финских и шведских гимназиях русский язык то учат (когда власти из Питера начинают продавливать русификацию), то не учат (когда местные «патриоты» путем протестов, интриг и террора добиваются отмены программ изучения русского языка).

Дочитав письмо Ильича, Эдвард Валпас-Ханнинен глубоко вздохнул, извлек из кармана большой клетчатый носовой платок и утер им взмокший лоб. Кстати, с чего бы это он вспотел, в помещении редакции довольно прохладно…

– Я все равно не понимать, – сказал при этом он, – какой связь есть между мы, социал-демократический функционер, и вы, сотрудник охранка, дело которой – ловить нас и сажать в тюрьма…

– Мы не охранка, – терпеливо произнес полковник Баев, – мы имперская безопасность…

– Это не принципиально, – упрямо сказал главный редактор, – вы одно и то же.

– Нет, принципиально, – возразил полковник, – охранка с одинаковым рвением охраняла в государстве и плохое, и хорошее, а мы, обеспечивая безопасность государства, охраняем только хорошее, а плохое стремимся трансформировать таким образом, чтобы оно перестало быть таковым. Понятно?

– Не очень понятно, – сказал Эдвард Валпас-Ханнинен, – ну да ладно. Товарищ Ленин писать, что вы хотеть, чтобы права рабочий был защищен, иначе вам не достигнуть собственный цель создать сильный общество. Он предлагать нам соединить усилий в этом благородный дело между вами, имперский безопасность, российский социал-демократ и финский социал-демократ. Пока нельзя сказать ни да, ни нет, потому что нужен решений ЦК, но я лично говорить вам да. Мы сейчас должны работать на благо людей, а не спорить, какой идея правильный, а какой нет. Вы сейчас идти, а я думать, как все сделать правильно.

– Хорошо, – сказал полковник Баев, доставая из внутреннего кармана кителя маленький прямоугольник белого картона, – мы сейчас уйдем, а вы, когда надумаете что-то умное, приходите в Великокняжеский дворец, а вот эта карточка послужит вам пропуском и вас сразу проведут ко мне. Засим до свидания, товарищ Валпас.

– До свидания, господин полковник, – ответил Эдвард Валпас-Ханнинен, – мы знать, что вы отпускать наш товарищ, который попасть в ваш облава, и это хорошо. Я бы тоже хотел звать вас товарищ, но это пока еще рано. Мы должен лучше узнать ваш цель и понять, благо вы нести нам или нет.

На улице типичная питерская осенняя погода, унылый моросящий дождь и ветер, обдирающий с деревьев последние листья. Полгода нашего присутствия в этом времени (или, точнее в этом мире) промелькнули будто один миг. Ничего тут больше уже не будет прежним, и ведь только что мы выиграли у истории еще одну фигуру. Великое княжество Финляндское – в том виде, в каком оно было задумано императором Александром Первым – перестало существовать. Оболочка осталась, а вот начинку мы выскребли полностью. Позже грядущие поколения, если будут неумны, назовут нас кровавыми тиранами, сатрапами и держимордами, в то время как мы всего лишь выдернули из-под лопатки России отравленную стрелу – для того, чтобы можно было начать врачевать оставленную ею рану. Спасибо Алле Лисовой, которая вовремя распознала приближение финского майдана и забила тревогу, чтобы мы успели подготовиться к отражению этой напасти. И мы подготовились. В Великом княжестве Финляндском еще много дел – буквально начать и кончить, – но теперь оно, несмотря на свой условно-автономный статус, стало неотъемлемой частью Российской Империи, на которой действуют все российские законы.

Это значит, что теперь каперпанг Иванов и Алла Лисовая справятся сами, даже в том случае, если Густав Маннергейм так никогда и не выйдет из шока или перекинется на сторону врага. За бароном внимательно наблюдают, и в том случае если он действительно попробует предать, его ликвидируют сразу и без сантиментов. На войне как на войне. И вообще, Финляндия для нас была последним шагом во внутренней политике, сделанным до эпохи великих преобразований. Россия пошла по пути развития социальной монархии и уверенными шагами будет продвигаться все дальше и дальше. Государство наше будет сильным, общество – мудрым, а народ – счастливым и зажиточным. А те, кому это неприятно, могут паковать чемоданы и перебираться в Швецию, Германию, Францию, Австрию, Румынию, Британию… и так далее и тому подобное… Аминь.

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Время для перемен

Вступление

С начала русско-японской войны минуло три года. Нельзя сказать, что это время было особенно бурным, хотя и спокойным его тоже не назовешь. Британская империя под руководством миролюбивого Генри Кемпбелл-Баннермана зализывала раны своему престижу, нанесенные авантюрами предыдущего правительства. Несколько раскрытых покушений (с британским участием) на русского императора и утопленная эскадра адмирала Ноэля еще долго отдавались на Даунинг-стрит тупой саднящей болью. Даже разгром мятежа в Финляндии не мог сподвигнуть джентльменов на что-то более громкое, чем дежурные протесты. Сэр Эдуард Грей, только-только назначенный министром, отметился в парламенте довольно вялой речью в защиту «свободы и демократии», и на этом все кончилось.

Этот джентльмен тоже был сторонником активной политики, но только на германском направлении. Второй Рейх, как это ни удивительно (при почти полном отсутствии колониальной подпитки), развивался быстрее всех своих европейских соседей, и поспорить с ним в этом могли только Североамериканские Соединенные Штаты. В Британском Адмиралтействе посчитали, что, исходя их колониальных амбиций кайзера Вильгельма и растущей мощи германской промышленности, к восемнадцатому году двадцатого века германский Хохзеефлотте по силе сравняется с британским Роял Нэви и дальнейшая гонка военно-морских вооружений грозит Великобритании финансовым разорением. А посему последовал вывод, что если джентльмены желают положить предел амбициям диких германских гуннов, сделать это необходимо задолго до наступления означенной даты.

Тем временем главный возмутитель европейского спокойствия, германский кайзер Вильгельм, неловко ворочался, стараясь поудобнее устроиться в новой реальности. С одной стороны, его немало радовали понижение градуса франко-русских отношений и щелчок в нос, что получили зазнайки из Роял Нэви; а с другой стороны, он просто не знал, как вести себя с Россией императрицы Ольги. В той, другой реальности, он распоясался в условиях резкого ослабления России после проигранной русско-японской войны и инспирированной ею первой русской революции; но в этом мире все было совсем не так. Россия была сильна как никогда и очень зла, а единственного визита в Санкт-Петербург кайзеру хватило, чтобы понять: Ольга – это далеко не кузен Ники. Она олицетворяла собой мрачную суровую простоту, величие которой не требуется подкреплять жемчугами и бриллиантами.

Но больше всего кайзеру запомнился российский князь-консорт, Великий князь Цусимский новейшего происхождения, который тяжелой тенью маячил за спиной августейшей супруги и смотрел на Вильгельма таким взглядом, будто целил из винтовки. Разумеется, кайзеру было известно британское прозвище этого человека – «Воин Пришельцев», также он знал и то, что российская аристократия прозвала этого человека «Викингом». Причиной тому стали как выигранное им сражение под Тюренченом, так и его гордый и независимый нрав. Разговаривать с великими князьями так, будто это неразумные детишки, дано не каждому. И императрица вела себя под стать супругу – сурово указала, что не позволит в очередной раз положить Францию пусту (что, впрочем, не касается колониальных войн: где-нибудь в Африке немцы могут сколько угодно меситься с французами, и ни один русский солдат от этого даже не пошевелится). Но чтобы попытаться оспорить французские колонии в Африке или где-нибудь еще, кайзеру нужен был флот. Солдат к месту сражений надо было еще доставить, их требовалось снабжать, а транспорты снабжения, которые пойдут мимо французских берегов, было необходимо охранять…

Что касается французов, то они сидели тихо. Воинственный как вождь племени мумба-юмба Теофиль Делькассе, получив пинка под зад, покинул здание на набережной Ка-де-Орсе (уж слишком серьезные последствия повлек отказ Французской Республики поддержать Российскую Империю в русско-японской войне) и его сменил трусоватый и жуликоватый Морис Рувье. А потом началась министерская чехарда: министры то и дело сменяли друг друга, и от этого качество французской дипломатии неуклонно снижалось.

Что касается Российской Империи, то она, подобно гадкой гусенице, желающей превратиться в прекрасную бабочку, замкнулась в себе и проявляла минимум международной активности. Она занималась тем, что решала свои внутренние проблемы. Двадцать лет покоя, как мечтал Столыпин, Российской Империи никто не обещал, поэтому даже краткосрочную передышку нужно было использовать с максимальной пользой. А дел в государстве у правительства императрицы Ольги и канцлера Одинцова было невпроворот. В качестве первоочередной задачи требовалось в кратчайшие сроки избавить российское чиновничество от проказы коррупции, оптимизировать денежное обращение, реформировать армию, очистить офицерский корпус и генералитет от дураков и потенциальных предателей, а также провести первый этап большой программы переселения крестьян в Сибирь и на Дальний Восток. Помимо этого, было необходимо переварить добычу русско-японской войны: урегулировать отношение с бессильным корейским ваном и цинским Китаем, которым правила доживающая последние годы императрица Цыси, протянуть нити железнодорожных путей к Сеулу и Фузану, а также обустроить базу крейсеров на Цусиме.

С корейским ваном было проще всего. Еще осенью тысяча девятьсот четвертого года под давлением обстоятельств он подписал первое русско-корейское соглашение, предусматривающее преимущественные интересы Российской Империи на территории Кореи, как и следовало из русско-японского мирного договора, а чуть больше чем через год это соглашение сменилось Договором о Протекторате. С этого момента ван Коджон царствовал, но не правил. Однако известие о Протекторате вызвало волну возмущения в Цинском Китае, считавшем Корею своей вассально территорией, незаконно отторгнутой японцами. Кроме всего прочего, на китайской земле еще не остыли угли восстания ихэтуаней, протестовавших против проникновения в страну европейцев и обращения ими части китайского населения в христианство. Едва ли Конфуций учил убивать иноверцев и иностранцев, но его далекие последователи оказались крайне воинственны, тем более что эта воинственность стимулировалась как указами богдыханши Цыси, так и наущениями «некоторых» европейских посланников. Командующий Бэйянской армией генерал Юань Шикай собрал около ста тысяч своего войска нового строя и двинулся воевать против белых чертей и длинноносых варваров. Предполагалась, что его армия, вымуштрованная с помощью европейских инструкторов, с легкостью сомнет немногочисленные русские гарнизоны, оставшиеся после перевода большей части Маньчжурской армии в центральные губернии Российской Империи.

По счастью, китайским башибузукам противостоял не кто-нибудь вроде Куропаткина, а фельдмаршал Линевич, с которого еще не сняли обязанности главнокомандующего русской армией в Маньчжурии. Сил у старика и вправду было значительно меньше, чем у Юань Шикая: не считая гарнизонов городов, примерно сорок пять тысяч штыков при сорока восьми трехдюймовках. Но это были русские солдаты, прекрасно вооруженные и имеющие боевой опыт победоносной русско-японской войны. Сражение русской и китайской армий состоялось неподалеку от порта Инкоу, который китайцы попытались взять с налету. Ощущение от этой битвы у разного рода иностранных «наблюдателей» возникло такое, что по гигантской глиняной корчаге подвыпивший русский богатырь врезал железным ломом: черепки веером во все стороны и облако густой пыли. Ап-чхи!

Этих самых наблюдателей потом еще два дня отлавливали по окрестностям и сцапали почти всех. А все потому, что Линевич повелел распространить среди китайских крестьян, что за каждого инглиза, немца, франка и и т. п., доставленного живым к русскому командованию, дадут лян серебра, но если длинноносый варвар окажется мертвым, то дадут только десять палок… Дураков получать палки вместо серебра среди крестьян не было, поэтому они переловили и доставили русским всех сопровождающих армию Юань Шикая европейцев. Впрочем, и самого этого генерала (единственного из китайцев, кто интересовал русское командование в живом виде) они тоже поймали и сдали в пункт приема человеческого вторсырья за один лян. И никакого почтения к мундиру. Если у тебя есть армия – то ты генерал, а если армии больше нет – то обыкновенный бандит-хунхуз, за голову которого назначена награда. Теперь, когда грянет Синхайская революция (а она непременно грянет, и, может быть, даже раньше, чем в другой реальности), одна из самых амбициозных политических фигур окажется вне игры.

Прибрав за собой разбросанный мусор, армия Линевича двинулась на Пекин – выяснять, к чему был весь этот гай-гуй. Когда известие об этом дошло до богдыханши Цыси, та так разволновалась так, что чуть было скоропостижно не прекратила своего существования. Ей была памятна история с подавлением восстания ихэтуаней, когда объединенная армия европейских держав взяла Пекин и поставила Цинскую империю в унизительное положение, обычно свойственное побежденным. Извинения, которые тогда пришлось приносить длинноносым варварам, были наименьшей из бед. Гораздо серьезней оказалась контрибуция, наложенная победителями на Китай, поскольку взыскивать ее требовалось с населения, и так уже ободранного до костей. Но армия Линевича брать Пекин не стала, ибо такой задачи ей не ставилось. Переговоры между дипломатами Поднебесной и фельдмаршалом Линевичем состоялись в местечке Фэнжунь.

Собственно, китайские сановники предполагали, что жадные варвары потребуют денежной компенсации «за беспокойство», но когда им озвучили сумму, даже прожженным конфуцианцам изменила их хваленая невозмутимость. Контрибуция, наложенная на цинское правительство, вдвое превосходила сумму, на которую по итогам русско-японской войны «обули» императора Муцухито (значительно более состоятельного, чем богдыханша Цыся). Такое изъятие денежных средств должно было полностью разорить Китай, и так уже отягощенный контрибуциями по итогам японо-китайской войны и подавления восстания ихэтуаней. А ведь во всем виновата как импульсивность Цыси (нечего было писать пламенные воззвания к солдатам убивать и русских, и обращенных в православие китайцев), так и репутация русских как людей кротких и незлобивых, которых требуется очень долго раскачивать на какие-нибудь ответные действия. А тут, поди ж ты: молниеносный ответный удар и сокрушительный разгром. У китайских сановников, окружавших трон богдыханши, создалось впечатление, что Наместник Алексеев и главнокомандующий Линевич только и ждали момента, когда Бэйянская армия, ведомая народным гневом (а на самом деле по приказу Цыси), вторгнется в Манчжурию и даст им повод снова немного повоевать…