Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Советские люди – или воспитанные уже при советской власти, или сознательно отряхнувшие со своих ног прах прежнего мира – восприняли веру Шестого Дня Творения как вполне материалистическое социалистическое учение, непосредственно освященное сакральным авторитетом творящего забросы Посредника, а не ссылками на труды Маркса, Энгельса и Ленина. Ссылок на классиков марксизма местная народная масса просто не поняла бы, но в Великого Духа тут веруют все, да и Посредник был дан советским людям в ощущениях.

Диссиденты же с «Сити оф Глазго» и в рабстве у своих джентльменов провели меньше суток, а потому не успели осознать трагичность своего положения, и даже собственный заброс восприняли как обычное кораблекрушение со вполне счастливым концом, а потому не узрели в нем проявления Божьей Воли. Но самое главное – они изначально веровали не в Живого Бога-Творца, любящего своих детей, а в одну лишь букву Писания, и спасения души искали не в совершении добрых дел, а в принадлежности к правильной (собственной) конфессии. Более того, добрые дела, совершенные до пришествия благодати Христовой или сотворенными иноверцем, эти люди считали неугодными Богу, а потому греховными, забывая о том, что Бог был всегда и что Он любит всех своих детей. Это мироощущение собственной избранности, доведенное до уровня мании величия, пронизывало весь католически-протестантский мир с момента его откола от православия, так что не стоило удивляться патологической черной неблагодарности его носителей и их воинствующей неверности своим обязательствам по отношению хоть к американским индейцам, хоть к православным русским или сербам.

В наступившей тишине верховный шаман Петрович тяжелым голосом сказал Александру Шмидту: «Не переводи», – и вопросительно посмотрел на леди Сагари.

– Сначала его язык говорил нам добрые слова, – ответила та, – но за ним не был никакой мысль, а только пустота. Зато потом он говорил и чувствовал, что его слова правильный. Он хотел брать у нас все, но быть сам по себе. Леди Ляля про таких говорит: «держит фига в карман». Он пока не как Карло Альберто Тепати, но может им стать.

– Это очень плохо, – вздохнул отец Бонифаций. – Истина на нашей стороне, но этот человек не хочет ее видеть. Объяснять бесполезно, потому что он верит в книга, а не в Бог. Я передать их в руки светский власть и молиться о спасении их душа.

– Так думает не только этот мистер Квинн, – отрезала леди Лиза. – Я далека от мысли обвинить в подобном всех новых кандидатов на гражданство, но единомышленников этого деятеля следует немедленно выявить и изолировать от общества. Хватило нам в свое время и мятежа «волчат».

– Это типичная болезнь диких хумансов, – заявила госпожа Азалиэн, от волнения шевельнув острыми ушами. – Госпожа Лиза права: при таком умственном состоянии недействительными становятся любые клятвы.

– А я думаю, – сказал майор КГБ Лопатин, – что прямо сейчас заговор и попытка свержения существующего строя маловероятны. Должен же этот молодчик понимать, что их слишком мало, а основная часть народа, кадровая армия и ополчение не только не поддержат попытку мятежа, но приложат все силы к его подавлению. Однако оставлять среди нас такой нарыв крайне опасно, ведь, выучив русский язык, эти люди начнут проповедовать среди своих соседей, и тогда внутренний хаос в Аквилонии станет неизбежен.

– Никаких замкнутых диаспор – ни религиозных, ни национальных, разрушающих внутреннее единство – у нас тут быть не должно, – угрюмо произнес Сергей Петрович. – Закон всем известен. Тот, кто не желает жить по нашим правилам, должен быть немедленно изгнан в дикую местность, каким бы распрекрасным специалистом он ни был, или переведен на Путь Искупления, как в самом начале этой истории мы поступили с взбунтовавшимися «ланями». Мы были слишком добры к этим людям, и когда они обещали жить по нашим правилам и законам, поверили им на слово.

– Но это же ужасно, Петрович! – воскликнула Марина Витальевна. – Ты собираешься изгнать всех этих людей в пустыню, вместе с женщинами и детьми...

Главный военный вождь мрачно глянул на нее и не спеша ответил:

– Их детей мы оставим на попечении леди Фэры и воспитаем из них полноправных граждан Аквилонии. Не виновны они ни в чем, а потому не должны страдать из-за упрямства родителей. Женщинам, не верующим в наши Истины, будет предписан Путь Искупления, ибо они пластичнее своих мужчин. Возможно, что по тому же пути пойдет и кто-то из мужчин, кого мы сочтем пригодными для исправления. А вот упрямых козлов, что говорили нам одно, а думали другое, мы и в самом деле изгоним в пустыню – причем не в Африку, а куда-нибудь поближе к леднику. Возможно даже, мы соединим их в одну группу вместе с их бывшими господами, чтобы не было среди нас ни тех, ни других.

– Вот теперь, товарищи, я верю, что вы происходите от нас советских большевиков! – с довольной улыбкой сказал Сигизмунд Леваневский, до того молча барабанивший пальцами по столу. – Решения, принятые вами, суровы и бескомпромиссны, и ни в малейшей степени не отдают буржуазной мягкотелостью. Если люди не хотят жить по вашим законам, вы не дрогнув избавляетесь от них или стараетесь перевоспитать самыми суровыми методами.

– Он думает, как говорит, – коротко прокомментировала эти слова леди Сагари.

– Суров и бескомпромиссен сам этот мир, – пояснил Верховный шаман Петрович, – и если мы допустим мягкотелость в таком ключевом вопросе, как внутреннее единство, то о нас потом даже не вспомнят. У кого-нибудь еще будут вопросы, возражения или предложения по этой теме? Нет...

Тогда ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы в полном объеме применить к этим людям формулу, высказанную товарищем Орловым? Кто против? Кто воздержался? Решение принято большинством голосов при двух воздержавшихся.

Пока шло это обсуждение, Патрик Квинн недоумевающе крутил головой, как глухонемой среди людей, наделенных даром речи. Вроде сказал он обычные слова – отчего же такая бурная реакция?

И вот Совет голосует, причем почти единогласно, а ему никто ничего не объясняет.

– Я ничего не понимаю... – растерянно моргая, сказал он Александру Шмидту. – Что тут происходит и почему все эти люди так разозлились?

Тот перевел его вопрос присутствующим, и Сергей Петрович ответил:

– Скажи мистеру Квинну, что совсем недавно он произнес слова, которые привели нас к выводу, что он и многие из его товарищей не желают жить по нашим законам и установлениям, как они обещали на месте крушения их парохода. Вера в Божий Замысел и грядущее Воплощение Божьего Сына – это фундамент нашего общества, нацеленного на всеобщее процветание. И тот, кто их отвергает, не может в дальнейшем оставаться среди нас ни одного дня, ибо таков закон, направленный на благополучие и выживание всего народа Аквилонии, а не отдельных его индивидов. С этой минуты он может считать себя арестованным в ожидании решения своей судьбы. Гуг, амиго Гай Юний, поскольку у нас здесь нет вооруженного караула, займитесь этим человеком – свяжите, заткните рот и посадите где-нибудь в уголке, чтобы не мешал. Потом, когда наше заседание окончится, вы отведете его в римскую казарму, где, как я знаю, имеется карцер для содержания разного рода обормотов, и запрете там до утра.

– И вы за это отрубите нам всем головы? – в ужасе произнес молодой ирландец, глядя на приближающихся с двух сторон Гуга и доброго римского центуриона (то есть теперь уже военного трибуна).

– Совсем нет, – ответил шаман Петрович. – Завтра утром мы проведем среди вашего контингента тщательную сортировку. Те из вас, что смогут подтвердить свои обещания даже под ментоскопом и выразят готовность уверовать в наши истины, останутся в своем прежнем статусе кандидатов на гражданство. Всех остальных мы будем сортировать на тех, кого исправить еще можно, и на тех, кто безнадежен в своем упрямстве. Таковых мы соберем в кучу и вышлем в какое-нибудь дикое место, куда еще не ступала нога даже первобытного человека, после чего забудем о них навсегда. С неблагодарными тварями, готовыми укусить руку кормящую, можно и нужно поступать только так.

Не было таких никогда – и точка.

Патрик Квинн хотел было заорать, но его схватили, скрутили, заткнули рот его собственной кепкой фасона «доктор Ватсон» и положили в угол, чтоб не отсвечивал. Вот и все об этом человеке.

– Итак, товарищи, – сказал Сергей Петрович, когда все утихло, – вернемся к текущим вопросам. Их у нас два: перевооружение нашего ополчения и приравненных к нему сил, а также электрификация всея Аквилонии. По первому вопросу слово имеет товарищ Орлов.

– Что тут говорить, – пожал плечами главный военный вождь, – ополчение, в том числе полк уважаемого амиго Гая Юния и личный состав с «Азии» и «Опричника», следует перевооружить на югоросские самозарядки, автоматы и единые пулеметы, а освободившиеся «американки» и дробовики использовать только на охоте. И учить, учить, учить людей обращению с современным нам оружием настоящим образом. Еще меня беспокоит моральное состояние обращенных в наши будущие сограждане викингов, но в данном вопросе следует сначала заслушать их командира.

– О! – воскликнул Гай Юний. – Моральный состояние лучше не бывает. Они счастлив, что теперь служить самый лучший военный вождь, то есть ты. А после того, как вы победил пришелец с неба, то стал для них как сам бог войны Марс.

– Ну хорошо, если так, – сказал Сергей Петрович, – предлагаю принять план товарища Орлова по перевооружению без обсуждения и голосования, ибо это чисто военная епархия, и сразу переходить ко второму вопросу. Доставленные из Порт-Тарифы кабели и осветительные приборы позволят нам до холодов электрифицировать весь поселок, да только вот мощности нашего маленького электрогенератора будет для этого фатально недостаточно.

– Теперь, когда у нас есть челнок, – сказал Гвидо Белло, – мы можем быстро и без хлопот привезти сюда из обломков американского парохода паровую машину и котлы. Соединяем с генератор от «Лоренцо Марчелло», ремонтируем – и будет нам настоящая электростанция.

– Пфе! – фыркнула госпожа Азалиэн, взмахнув своим чутким хвостом. – От вашей паровой машины дыма будет много, а толку мало. Лучше снять с Геон один из двух преобразователей массы в энергию и настроить его на минимальную отдачу. Дыма тогда не будет совсем, а энергии вашему гнезду хватит на большой вырост. Когда это резерв закончится, можно будет задействовать и второй преобразователь.

На несколько секунд воцарилась тишина: все обдумывали такую неожиданную и заманчивую идею.

– И что, это возможно? – наконец спросил Антон Игоревич.

– Вполне, – не без гордости заявила матрона темных, – в грузовой трюм преобразователь не поместится, потому что слишком громоздкий, так что придется нести его на внешней подвеске и спускаться на поверхность не на аэродинамике, а на гравитике, но с этой задачей мои дорогие дочери справятся.

– В таком случае, – сказал Верховный шаман, чрезвычайно довольный, – предлагаю также принять план товарища Азалиэн без обсуждения и голосования, ибо она в этих вопросах специалист. Если возражений нет, то предлагаю закрыть наше заседание и идти спать. Завтра будет трудный и очень нервный день.

1 августа 3-го года Миссии. Четверг. Ранее утро. Окрестности Большого Дома.

Едва над Аквилонией забрезжил рассвет, как на недавней вырубке за промзоной сводный отряд из взвода советских морских пехотинцев и взвода «волчиц» Виктора де Леграна, оцепил палаточный лагерь, предназначенный для спасенных пассажиров с «Сити оф Глазго». Для полного колорита не хватало только надрывного хриплого лая рвущихся с поводков служебных собак. Командовал операцией майор КГБ Лопатин (при помощнике-переводчике Александре Шмидте), а остальные вожди просто присутствовали, на случай возможных перегибов. Собственно, поскольку дети переселенцев, за исключением самых маленьких, проживали в другом месте (вместе с сиротами, порученными попечению леди Фэры), неурочные визитеры действовали достаточно жестко, при неподчинении избегая применять силу только к беременным и кормящим матерям.

Еще глубокой ночью майор пришел в римскую казарму с ментоскопом и хорошенько допросил Патрика Квинна. Мизансцена была еще та: тускло горели лампы-коптилки, майор, спокойный и сосредоточенный как хирург перед операцией, сидел в окружении мрачных легионеров ночного наряда, вооруженных устрашающего вида кинжалами и висящими на плече американскими винтовками. Подследственного усадили на грубо сколоченный табурет, кожаными ремнями привязали его правую руку к столу, и сидящий по другую сторону особист начал допрос.

Результат оказался показательным: религиозное диссидентство хоть и имело место, но его масштабы оказались гораздо меньше заявленных. Главной причиной переполоха оказался сам мистер Квинн – человек весьма амбициозный, но среднего ума. Под прикрытием религиозной особости своих соотечественников он намеревался получить для них автономный статус с минимальным уровнем подчинения властям и законам Аквилонии. Да и в Америку этот человек ехал не с намерением всю жизнь трудиться на стройке или железной дороге, а чтобы, быстро разбогатев, поделаться важным человеком: владельцем фабрики или же небольшой хлопковой плантации. Выше его мечты не взлетали.

А тут русские вожди показались этому молодому человеку людьми чрезвычайно мягкими и даже растяпистыми – не зря же Сергей Петрович произнес ключевую фразу «мы были слишком добры», -так что, оказавшись на должности выборного руководителя общины, этот деятель размечтался об автономии и даже независимости. Мол, шаг за шагом, постепенно и незаметно, он обособит своих людей от этой Аквилонии с ее странными порядками, и тогда они заживут привычной жизнью, в которой есть образованные господа и трудящийся на них простой народ.

То, что эти записные добряки после его слов о непринятии основного догмата местной веры моментально превратились в разъяренных тигров, стало для Патрика Квинна неожиданностью и шоком. И даже совсем молодые девушки смотрели на него такими глазами, будто были готовы убить прямо на месте. А ведь он пока всего лишь сделал заявку на религиозную автономию своей общины, и ничего больше. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы не только обрушить честолюбивые мечты, но и поставить под угрозу само его существование, ибо, как оказалось, несмотря на врожденную русскую доброту, с государственными преступниками тут расправляются без всякой пощады. И вот теперь – этот допрос при помощи дьявольского аппарата, делающего невозможными прямую ложь, увертки и недомолвки. Выпотрошив молодого интригана будто опытная повариха куренка, тот страшный человек забрал свой прибор и ушел, а мистер Квинн, снова оказавшись в клетке, заплакал горькими слезами о своей несчастной судьбе.

И ведь никакого сочувствия к себе со стороны римского караула жертва полицейского произвола так и не дождалась. Легионеры презирали его – во-первых, за то, что он не стал довольствоваться своей долей магистрата, завидной для многих и многих, а возжелал того, что было ему не по чину; во-вторых, за то, что, потерпев поражение, он не встретил неудачу с холодной стойкостью стоика, а раскис будто изнеженная баба. По их понятиям, и в изгнание, и на эшафот надо уходить с гордо поднятой головой.

Тем временем майор Лопатин доложил о результатах допроса старшим вождям, но те не стали отменять уже подготовленную операцию. А зачем? Ведь эту клоаку все равно требуется вычистить самым решительным образом, и более никогда не создавать моноэтнических подразделений из рыхлой массы малознакомых людей. Римский батальон, клан Рохан из Думнонии и команда басков-ак-витанов находились под полным контролем своих руководителей, лояльных новому государству -старшего центуриона Гая Юния, госпожи Гвендаллион и княгини Сагари, а вот пассажиры «Сити оф Глазго» на скорую руку выбрали себе в лидеры случайного человека, отчего получилось то, что получилось.

Как только вселенский плач и вой, вызванный неожиданной и жесткой побудкой, немного поутих, Александр Шмидт, уже известный шотландско-ирландской народной массе, громко выкрикнул:

– Слушайте все, и не говорите, что не слышали! Нам стало известно, что некоторые из вас, причем значительная часть, не собираются выполнять свое обещание жить по нашим обычаям и законам, веровать в то, во что веруем мы, а также разделять цели и задачи нашего государства. Вы все знаете, что сказано по этому поводу в Библии: «Царство, разделившееся внутри себя, не устоит» -и для местных диких условий эта истина так же верна, как и в библейские времена. Тот, кто думает, что в четырехсотом веке до Рождества Христова можно жить той же жизнью и верить в те же истины, что и в девятнадцатом веке христианской эры, не просто заблуждающиеся люди, которых следует просвещать. Нет! После того как попытка просвещения была с негодованием отвергнута, для нас они государственные преступники, которых по закону следует изгнать голыми и босыми туда, где еще не ступала даже нога первобытного человека, и забыть о них навсегда, как об умерших!

После этого заявления снова раздались вой и плач, как по нежданному покойнику. Люди оплакивали самих себя, ведь, когда все у них стало налаживаться, над головами вдруг дамокловым мечом нависла угроза изгнания.

– Тихо! – крикнул Александр Шмидт. – Сейчас вы, начиная с беременных женщин и кормящих матерей, будете по одному подходить к господину Лопатину и разговаривать с ним через прибор, позволяющий общаться прямо из ума в ум. Лгать и увиливать при разговоре таким способом уже не получится. Тех из вас, кто сможет подтвердить свои обещания, данные у места крушения вашего парохода, будут направлены направо и продолжат прежнюю жизнь в качестве кандидатов на гражданство. Только собственной общины у них уже не будет никогда. Всех распределят среди русских коллективов, члены которых будут следить за их поведением и убеждениями. Тех, кто пребывает в убеждении о наличии для них какого-то особенного, собственного пути, но будут сочтены исправимыми, направят налево. Их будет ждать Путь Искупления, тяжелый труд, совмещенный с проповедями падре Бонифация, и тот, кто их не воспримет, то пусть пеняет на себя. Для сознательно отвергнувших Истину нет тут ни гуманизма, ни милосердия, ни даже простого сочувствия – всех их ждет участь обитателей Содома и Гоморры. Такая же судьба ждет и тех, кто при опросе сразу покажет себя закосневшим в своих заблуждениях, а потому неисправимым. Их тут же погрузят в летающий корабль и отправят к месту ссылки. Все. Разговор закончен. Начали.

И вот к майору Лопатину по одной потянулись, всхлипывая и опустив голову, женщины, некоторые с совсем маленькими детьми на руках. Положив руку на ментоскоп, они какое то время ждали решения своей судьбы, а потом, просветлев лицом, отходили... направо, направо и еще раз направо, и среди них оказалась уже известная всем Сара О’Коннор, когда-то первой выразившая желание присоединиться к Аквилонии. Диссидентки, которых отводили налево, были явлением единичным -одна из десяти или даже одна из дюжины.

Для остальных женщин, затурканных борьбой за выживание в мире наживы и чистогана, главным вопросом было, чем накормить мужа и детей, а отнюдь не то, что воображали себе лидеры общины. Хорошую еду, бесплатное и эффективное лечение, крышу над головой во время зимней непогоды, а также доброе человеческое отношение вождей, чего они никогда не видели от британских чиновников, эти женщины ставили гораздо выше того, что внушал им пастор на проповеди, тем более что местный священник говорил совсем другое. Возможно, две недели назад их конечный выбор был бы иным, но за это время лед успел тронуться.

Вождей Аквилонии такая ситуация вполне устраивала, а вот некоторых лиц мужского пола, пока еще ожидающих своей очереди на опрос, наоборот, приводила в бешенство. Внутри себя разделилась не Аквилония, а их собственная община. Раздались угрожающие крики, еще оставшихся женщин стали хватать за руки, не пуская к майору Лопатину. И тогда лязгнули передергиваемые затворы, а Александр Шмидт крикнул, что тот, кто попытается мешать сортировке, будет казнен на месте.

Такое отношение к себе диссиденты поняли сразу. Добрые и «растяпистые» русские вожди по факту оказались ничуть не менее безжалостными, чем их собственные джентльмены. Вот если бы кто-нибудь отвел их на берег реки и показал колья с насаженными на них черепами и не до конца сгнившими головами настоящих врагов, тогда, может быть, многого и не произошло бы. Но, к сожалению, а может, и к счастью, провести такую экскурсию никому не пришло в голову, поэтому гнойник вскрылся очень быстро, а не когда это привело бы к тяжелым последствиям.

И в то же время в головах многих мужчин происходили стремительный переучет и переоценка всего важного и неважного. Их жены – возможно, впервые в жизни – сделали свой самостоятельный выбор, и теперь их мужья должны либо последовать за ними, либо отправиться в изгнание, навсегда распростившись с надеждой на воссоединение семей. Изгнанный – все равно что мертвый, тем более в дикой местности даже очень стойкий человек без оружия и снаряжения продержится только очень ограниченное время. И эта переоценка давала надежду на более-менее благополучное завершение кризиса диссидентов.

1 августа 3-го года Миссии. Четверг. Два часа дня. Первый этаж, правая столовая Большого Дома. Малый Совет вождей.

К полудню операция по сортировке была завершена. Агнцев отделили от козлищ, в количестве двух десятков направленных по Пути Искупления, а трех оставшихся индивидов, в том числе и мистера Квинна, присоединили к джентльменам, сидящим в трюме нефа. Эти уже все равно что покойники, неважно отрубят им головы прямо здесь или вывезут к подножию американского ледника. За остальных вожди пока решили побороться.

По итогам операции был собран Малый Совет, при этом в качестве эксперта по ирландско-шотландскому контингенту леди Ляля привлекла... Барбару Пирсон. Девушки после первого знакомства крепко сдружились, несмотря на разделяющую их временную и культурную пропасть, обнаружив значительное сходство характеров и вкусов. Барбаре в англосаксонской действительности середины девятнадцатого века было тесно и душно. Про таких говорят: «поспешила родиться» и «опередила свое время».

Примечательно, что с момента прибытия в Аквилонию ее больше не сопровождала дуэнья. «Тут такое не принято, мисс Стюарт, – твердо заявила девушка. – Местный закон довольно суров, и он требует, чтобы все отношения между мужчиной и женщиной случались только после брака, и это защищает мою девичью честь лучше всех ваших усилий. А я не дура, чтобы выскочить за кого-нибудь проходимца, вы это знаете. Проследите-ка лучше за Сибил[297] 297
  младшей из сестер Пирсон четырнадцать лет. В этом возрасте воздух свободы от условностей бьет в голову ничуть не слабее стакана водки на голодный желудок.


[Закрыть], пока та не натянула на себя пятнистые штаны и не удрала жить к местным амазонкам. С нее станется».

Общаясь через ментоскоп и вербализируя при этом свои мысленные конструкции, леди Ляля смогла подтянуть свой почти забытый школьный английский, а Барбара – выучить начатки русского языка, чтобы общаться без переводчика. Собственно, учить-то особо не приходилось: когда частью мысленно, частью вслух общаешься с интересным собеседником, слова сами забегают в голову и встают на свои места.

А потом им для общения и инопланетный прибор оказался не нужен. У них даже нашлись общие «знакомые». Барбара была весьма наслышана про некоего Эйба Линкольна – кстати, совсем не лесоруба, а весьма преуспевающего адвоката и политика в Иллинойсе. И тот вовсе не был против рабства как такового, просто выступал за то, чтобы оно не распространялось на новые территории.

А вот в Аквилонии к закоренелым рабовладельцам относятся как к прокаженным. Но семья Пирсон рабами не владела, не то что Питерсоны, которые даже в путешествие по Европе отправились в сопровождении чернокожей прислуги. К слову сказать, Барбара премного удивилась, узнав, что в Аквилонии Дочери Тюленя (полуафриканки) обладают точно такими же правами, как и «обыкновенные» белые люди. Но госпожа Грубина сказала, что тут не делят людей по сортам, и к каждому относятся в соответствии с их достоинствами и недостатками. Достоинств у полуафриканок много, а недостатки вполне исправимы, а потому этих темнокожих красавиц специально привлекают в ряды граждан Аквилонии, ибо они принадлежат к народу прирожденных мореходов. Нет лучшей рулевой, чем хорошо обученная Дочь Тюленя.

Нет, проводя эти душеспасительные беседы, леди Ляля не готовила новую знакомую в новые нареченные сестры. Такое предположение было бы абсурдным: семья Верховного шамана была полностью укомплектована и не нуждалась в дальнейшем расширении. Свое счастье старшей из сестер Пирсон предстояло найти за ее пределами. Значительно больше главную жену Сергея Петровича заботило будущее трудоустройство новой подруги, ведь использовать умную и достаточно образованную девушку на прополке огурцов было бы актом невероятной глупости. Пока при всем богатстве выбора для женщины, не обладающей боевым потенциалом, в Аквилонии было только три варианта карьеры: воспитателя в заведении леди Фэры, бухгалтера-делопроизводителя (хозяйство разрослось настолько, что даже Сергей Петрович с помощью своей главной жены уже не мог удерживать его в уме) и медика. К последнему варианту Барбара пока и склонялась, ибо не чувствовала в себе призвания к воспитательской или бухгалтерской стезе.

Приглашение на Малый Совет девушка восприняла почти как должное. Ну не к Лоре же Питерсон обращаться за консультацией, вытащив эту особу с кирпичного завода, где та, искупая прошлые грехи, месит ногами глину. Та, пожалуй, насоветует...

– Итак, – сказал Верховный шаман Петрович, – сортировку мы провели, теперь предстоит решить, что делать дальше с этим проблемным контингентом. Больше никаких руководителей из собственной среды у этих людей быть не должно, и никакого мало-мальски отдельного существования тоже. Понятно, что требуется их ускоренная ассимиляция в русской среде, только вот я не знаю пока, как к этому делу подступиться. Русский контингент у нас сейчас двух категорий: восемнадцатый-девятнадцатый век и морская пехота из двадцатого века. Ваших людей, Никифор Васильевич, не в обиду будь сказано, как и команду «Опричника», еще самих ассимилировать надо, пусть и в гораздо более мягком варианте. Говорите вы с нами на одном языке, и все наши обычаи согласились принять без рассуждений, да только вот они вам пока самим непривычны, а для того, чтобы учить других, надо сперва научиться самим.

– Есть такое дело, – усмехнулся адмирал Толбузин, – непривычно у вас нам очень многое. Но, в отличие от некоторых, мы понимаем, что жизнь меняется, и тот, кто летом выйдет из дома в медвежьей шубе, будет выглядеть преглупейшим образом. Тако же и все прочее. Петр Великий говаривал, что нельзя держаться Устава аки слепой стены. И случаи бывают в Уставе не описанные, и сам Устав меняется со временем, ибо меняется само время. Ваш Устав – самый новый и самый лучший, а значит, по нему жить. К тому же молитва, которую своим ученикам дал сам Христос¹ еще во время своего земного существования, напрямую обращается напрямую к Отцу. А значит, и вера ваша тоже соответствует канону для тех времен, когда Сын Божий еще не родился, не претерпел на кресте, не умер, не воскрес и не вознесся на Небо. Правда, вы не просите у Господа насущного хлеба, ибо берете его сами, но всегда благодарите и за урожай на полях, и за приплод стад и за благополучное разрешение от бремени ваших жен, потому что вы вежливые люди. И вот что скажу я вам: успешный и вежливый сын – это отрада для отца, а вот тот сын, который только просит, но ничего не может добиться сам, всегда большое разочарование.

Отец Бонифаций вздохнул и произнес:

– Господин Толбузин сейчас сказал очень важную вещь. Творец Всего Сущего хочет видеть на Земле такую цивилизацию людей, которые начнут сами стремиться к Добру, не будут у Него ничего просить и не станут искать себе самооправдания в предопределении судьбы и отсутствии свободы воли. Это важно. При помощи господин Шмидт я говорил с этими людьми, потому что пытался донести до них Истину. И когда я узнал, во что они верят, то пришел в ужас. При таком наборе догматов и установлений, отрицающих спасительность добрых дел и свободу человеческой воли, невоз-

молитва Отче Наш: Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое: да приидет Царствие Твое: да будет воля Твоя и на земле, как на небе: хлеб наш насущный подавай нам на каждый день: и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему: и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. (Евангелие от Луки) можно никакое улучшение природы людей, как того хотел Христос – напротив, подверженный такому исповеданию мир все сильнее будет склоняться ко злу. Эти люди верят, что раз Христос пострадал на кресте ради всего человечества, то и они уже спасены, нужно только веровать самым правильным образом, и, более того, совершение злых дел не умеряет ни спасения мирян, ни благодати священства. Сатана не просто бродит среди них как лев рыкающий, но он построил там себе дом и завел хозяйство.

– Человек стремится к Добру изначально, иначе не было бы возможно никакое развитие цивилизации, – сказал Сергей Петрович, – просто отдельные люди хотят выговорить себе право творить Зло в своих собственных интересах. К чему пришла католическо-протестантсткая цивилизация Европы к двадцать первому веку, мы уже знаем. Мир оказался перед выбором: или погружение в Скверну, или всеобщее уничтожение. В нашем две тысячи десятом году это было еще не так очевидно, но вот подпоручик Акимов из две тысячи семнадцатого года говорит об этом вполне определенно. Но мы тут поставлены в основном не для того, чтобы осуждать и карать, чем, конечно, тоже приходится заниматься, а для воспитания и просвещения как местного населения, так и тех, кто попадает к нам путем забросов. Поэтому я сейчас хотел бы заслушать госпожу Барбару Пирсон, которая, являясь по своей сути неплохим человеком, может рассказать нам об этих людях, как они выглядят, так сказать, изнутри. Прошу.

– Я вам удивляться, – смущаясь, произнесла девушка, – человек – существо порочный по своей природе, но вы делать из него ангел. Апостол Иоанн сказал, что Бог есть любовь, и этот любовь между людьми у вас тут повсюду. Любовь между мужчина и женщина, любовь между женщина в одна семья, любовь вожди к своему народу, с которым он одна плоть и одна душа, и даже любовь к Бог, который для вас добрый отец, а не злой господин. Господин любить нельзя, его нужно бояться, а стремление к Добро – оно от любовь. Мы совсем другой, мрачный и злой, а потому тут совсем чужой. Немногий, как я, хотел научиться любовь, другой это боится. Ведь тот, кого ты любить, уже нельзя делать Зло даже немножко. Но это тоже, как вы сказали, неплохой человек, и он должен перешагнуть свой страх. Вы должен поселить их среди свой человек, даже такой древний, как матрос господин адмирал, чтобы тот учил их правильный любовь между человеком. Который из них сможет это понять, тот будет такой как вы, а о другой вам не стоит жалеть. Уметь любовь человек к человек – это главный. Остальной можно сделать потом.