Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Я с вами полностью согласен, сэр Генри, – согласился министр иностранных дел Его Величества, – сейчас уже, конечно, сложно что-то сделать, но возможный русско-германский альянс может иметь под собой только антибританскую направленность, и если мы допустим до такого, нам не будет никакого прощения. Я убежден, что требуется постараться наладить прямой контакт с так называемыми Пришельцами и убедить их во взаимовыгодности сотрудничества с Британской империей. Насколько я понимаю, прежде их воспринимали как исключительно враждебную силу и стремились либо пленить, либо убить. С учетом влияния, которое Пришельцы оказывают на русскую правящую семью, такому подходу просто нет прощения. Поэтому договариваться, договариваться и еще раз договариваться.

На несколько секунд наступила тишина, прерываемая только громким тиканьем больших напольных часов да жужжанием одинокой заблудившейся под потолком мухи.

– Насчет Пришельцев вы совершенно правы сэр Эдвард, – наконец сказал британский премьер, – от них зависит многое, если не все, а их Воин, он же Принц, собирается стать консортом при новой императрице. И самое главное, по вашему министерству необходимо издать циркуляр о том, что впредь категорически запрещается заниматься подобными острыми акциями под дипломатическим прикрытием. Для подобной работы следует иметь отдельную службу, чтобы рыцари плаща и кинжала ходили по одним тропам, а дипломаты по другим. Если кто-то хочет убить русского царя, или, как в нынешнем случае, царицу, то пусть пытается делать это без ваших людей, которые должны быть, как жена Цезаря, вне подозрений. Максимум, что может дозволяться дипломатам, это аккуратная работа по влиянию в нужном ключе на местных аристократов, высших чиновников и деловых людей. То есть то, в чем при всем желании нельзя отыскать криминала. Только так, и никак иначе, потому что наступают тяжелые времена, в которые наши британские интересы надо будет продвигать с особой осторожностью.

* * *

28 июля 1904 года, 10:15. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет государыни-императрицы Всероссийской Ольги Первой.

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова.

Вот уже два дня я – это не я, а Ее Императорское Величество Ольга Первая. Будто чужой человек надел на себя мое тело как неудобный костюм и носит его не снимая. Повернитесь, Ольга Александровна; присядьте, Ольга Александровна; улыбнитесь, Ольга Александровна… Одним словом, я понемногу привыкаю к своему новому положению, вживаюсь в него как актер, вживается в роль. Пока хозяином в Зимнем дворце является прежний любимец Ники министр двора барон Фредерикс. С появлением в Царском селе господина Иванова мой брат отослал его подальше с глаз, в Санкт-Петербург и, кажется, его эта ссылка весьма обидела. Этот недалекий человек даже свои верноподданнейшие доклады Ники (подготовленные подчиненными), заучивал наизусть, как гимназист таблицу умножения. Его пышные усы под начищенной каской командира лейб-гвардии Конного полка больше походили на крылья чайки: взмахни и полетит…

А еще барон имел весьма недоумевающий вид по поводу того, кто вселился в так тщательно холимый и лелеемый им дворцовый мир. Протестовать он не пытался, да только вот обиду скрыть оказалось невозможно. Смена преображенских караулов на морскую пехоту была еще половиной беды. Мой Александр Владимирович сказал, что его люди – это не революционные матросы семнадцатого года, и отдал приказ, как он выразился, «соблюдать этикет». Но, несмотря на этот «этикет», многих из морских пехотинцев барон Фредерикс с удовольствием подверг бы суровому дисциплинарному наказанию за дерзкий взгляд, независимый вид и плохо скрываемую непочтительность по отношению к столь высокопоставленной особе, как целый Министр Двора. Хотя скоро бойцам пошьют парадную форму, построенную по эскизам моего будущего мужа, и претензии к их внешнему виду отпадут окончательно, дело не только в мундирах наших верных защитников, овеянных славой сражений минувшей войны.

Главная проблема в Моем Императорском Величестве и в Александре Владимировиче, которые, по мнению барона, никак не подходят для того, чтобы занимать трон Российской империи. Ему так говорит его лютеранская душа, считающая верхом добродетели мелочную аккуратность и скопидомство. А мы есть, мы здесь, и это приводит милейшего Адольфа Андреаса Волдемара барона Фредерикса в состояние жесточайшего недоумения. И ведь прогнать его – все равно что прогнать состарившегося на службе верного пса, рука не поднимется обидеть того, кто служил еще моему деду. Но барон Фредерикс не проблема, а лишь немой укор нам молодым и сильным, вдруг занявшим Зимний дворец, изгнав оттуда прежних обитателей. Скажу честно, за время пребывания на островах Эллиота я усвоила у моих друзей из будущего многие их бытовые привычки и взгляды на жизнь, и многие порядки нашего времени уже кажутся мне устаревшими и заскорузлыми.

Впрочем, по летнему времени для резиденции больше подошли бы Гатчина или Царское село, но Павел Павлович советовал, пока мы не укрепились у власти, не удаляться от такого стратегического пункта как Зимний дворец, ведь его оставление враги могут счесть за свою победу и нашу готовность потерпеть поражение и бежать. Вот и сидим здесь неотрывно как курица на яйцах, своим присутствием подтверждая право на власть. Мы – это моя команда: братец Михаил, Павел Павлович, Дарья Михайловна, мой Александр Владимирович, капитан Мартынов, каперанг Иванов, Алла Лисовая, профессор Шкловский и профессор Тимохин; а также новенькие в нашей компании: адмирал Дубасов и полковник Зубатов. Кстати, с превеликим облегчение я узнала, что настоящего ранения у моего брата не было, а была случайно подхваченная простуда, которая сейчас уже сходит на нет. Именно благодаря начавшемуся выздоровлению моего брата смогли приехать каперанг Иванов и Алла Лисовая, которые не отходили от Ники с начала его болезни. Но так или иначе, сегодня мы собрались все вместе в моем новом кабинете, чтобы подвести черту под этапом передачи власти (который прошел очень бурно) и наметить горизонты нового периода, во время которого мы будем выводить Россию на новый курс.

– Итак, – сказала я, – оглядев собравшихся, – вопрос о принадлежности власти нами решен, в Петербурге волнения полностью улеглись, а в других двух столицах (Москва и Киев), а также в губернских городах, даже не начинались. Процесс принятия присяги обывателями и военными завершается по всей территории страны. Теперь надо обговорить вопрос правильного употребления этой власти.

– А что тут обговаривать? – спросил Мишкин, – власть наша, бери да пользуйся.

– Э нет, Михаил Александрович, – сказал Павел Павлович, – наломать дров сгоряча проще всего. Я не хочу сказать, что страна находится на краю пропасти – угрозу немедленного бунта мы ликвидировали; но все равно положение очень и очень, гм, нехорошее… Мины, заложенные под российскую государственность в прошлом, разряжать надо со всей осторожностью и предусмотрительностью. Россия не бедная страна, она просто чрезвычайно дурно управлялась.

– Постойте-постойте, Павел Павлович, – вскинулся адмирал Дубасов, – какие такие мины под российской государственностью, и причем тут угроза всеобщего бунта?

– Разные мины, Федор Васильевич, – ответил тот, – от больших фугасов, способных вдребезги разнести государство, до мерзких коровьих лепешек, в которые если сослепу ногой вляпаешься, тоже мало не покажется. В отличие от настоящего дерьма, политическое дает особо стойкий запах, который может сохраняться десятилетиями, если не столетиями.

– Ну-ка, ну-ка, Павел Павлович… – со скепсисом произнес Дубасов, – давайте послушаем, будет очень интересно.

– Вы лучше не ерничайте, Федор Васильевич, – серьезно сказал Мишкин, – вы человек в нашей компании новый, и сразу должен вам сказать, что господин Одинцов знает что говорит. Там, в их мире, Россия взорвалась и затонула, как броненосец, наткнувшийся на минную банку, и избежать этих опасностей – наша первейшая задача.

– К тому же, – с железным скрежетом в голосе добавила я, – Павел Павлович чрезвычайно опытен в чисто политических вопросах и потому я сделала его канцлером, то есть моей правой рукой, которая поможет мне во всем, что касается дел политических, дипломатических, экономических и прочих, не относящихся к военному и морскому ведомствам. Другой моей правой рукой, Верховным Главнокомандующим, я назначила моего брата Миш… простите, Великого князя Михаила Александровича, сферой деятельности которого является как раз Военное и Военно-морское ведомства.

– Государыня-императрица, помилуйте! – всплеснул руками Дубасов, – как это так может быть, чтобы у вас были две руки, и обе правые?!

– У меня все может быть, Федор Васильевич. – жестко сказала я, – ведь, помимо моего брата и господина Одинцова, в моем распоряжении присутствующие тут господа из СИБ, к которым я испытываю чрезвычайное доверие, вы собственной персоной, моя подруга Дарья Михайловна, на которую я могу положиться, мой будущий муж, госпожа Лисовая и так далее… Вот видите, я многорука как индийская богиня, и только ног у меня всего лишь две, и ими я сама стою на этой грешной земле, никто меня не поддерживает.

– Ольга, – шепнул мне на ухо Павел Павлович, – мне кажется, что тебя заносит, хотя должен признать, Дубасова ты уела красиво. Где та скромная девочка, которая в присутствии посторонних не могла связать и двух слов?

– Ее больше нет, – так же тихо ответила я и уже громче добавила: – Павел Павлович, изложите, пожалуйста, свои соображения относительно того, что нам стоит делать в первую очередь, а чего вообще делать не стоит?

– В первую очередь, – сказал Павел Павлович, – необходимо решить крестьянский вопрос, который острее остальных вопросов, вместе взятых. Проблема в том, что со времен царя Иоанна Грозного и Бориса Годунова в Центральной России не изменились ни техника и технология обработки земли, ни урожайность, ни пахотные площади, зато население на этой территории увеличилось в десять раз, а также добавился хлебный экспорт, которого не было в старые времена. Я бы даже сказал, что качество земли даже ухудшилось, потому что постоянный передел наделов по едокам способствует только росту народонаселения, которое и без того мрет от бескормицы, но не способствует повышению плодородия земли. Ну не будет мужик вносить даже доступные ему удобрения, навоз и прочее в ту землю, которая уже следующей весной станет ему чужой. Еще бы придумали каждый год по жребию избами меняться, в жилье настала бы та же разруха, что и на полях, ибо если не свое, то и не жалко. Следующий пункт вопроса – межи, под которыми лежит пятая часть всех пахотных площадей и которые являются рассадниками сорняков, заглушающих поля. Вот это и есть естественная часть причин, по которым две трети подданных нашей императрицы Ольги живут натуральным хозяйством и едят досыта только по праздникам, а две трети родившихся детей в крестьянских землях умирают по тем или иным причинам в возрасте до пяти лет…

– А что, – быстро спросил Мишкин, – есть и искусственные причины?

– Да, есть, – так же быстро ответил Павел Павлович, – Во-первых – это выкупные платежи, которые за сорок лет досуха высосали экономический потенциал русской деревни, а во-вторых – это действия представителей мелкой сельской буржуазии, занимающей промежуточное положение между мужиком и купцом. Богатые мужики, ссужая своих менее обеспеченных соседей то посевным зерном, то лошадью для работ, то еще чем, берут с них по осени сторицей, что вместе с выкупными платежами превращает бедность в откровенную нищету. Ну и, конечно, питейные заведения, в которых мужик пьет с горя и от безысходности, пропивая последнее…

– Да уж, от безысходности… – проворчал адмирал Дубасов, – просто не знаете вы, Павел Павлович, наших мужичков. Любят они выпить так, чтобы пропиться до исподней рубахи и нательного креста, и развал в их хозяйствах именно по этой причине…

– Ладно, – сказал мой Александр Владимирович, – Павел Павлович не знает, так я знаю. У меня этими мужичками, обученными военному делу и одетыми в форму, бригада укомплектована на три четверти. А я не из тех командиров, что работу с людьми перекладывает исключительно на ротных и унтеров. Я и сам знаю, кто чем дышит. И вот смею вам заверить, что у меня в бригаде нет ни одного пьяницы, а если следовать вашей логике, то каждый второй боец должен быть горьким пьяницей, а каждый первый – запойным алкоголиком. И более половины моих солдат впервые в жизни поели досыта уже в казарме, а треть от общего числа первоначально пришлось откармливать, чтобы они нормально могли нести службу… Так что пьет мужик не потому, что имеет к этому какую-то естественную тягу, а потому, что, напившись, можно забыть весь тот кошмар, в котором он живет.

– Хватит! – хлопнула я ладонью по столу, – оценкой русского мужика с моральной точки зрения мы займемся как-нибудь в другой раз, а сейчас я и остальные хотим знать, как, по мнению Павла Павловича, необходимо решать обозначены им проблемы.

– В первую очередь, – сказал Павел Павлович, – необходима отмена выкупных платежей. Но это чисто психологический шаг, ибо самые бедные их все равно не платят, накапливая недоимки. Важнее решить вопрос с перенаселенностью, постоянными переделами наделов и большим количеством межей, которые занимают пятую часть площади крестьянских полей.

– Значит, Павел Павлович, – сказала я, – необходим указ о прекращении взимания выкупных платежей и прощении недоимок, а также хорошая, добротная переселенческая программа, чтобы отправить на пустующие сейчас земли в Сибири и на дальнем Востоке миллионов двадцать или тридцать мужичков. Ведь так?

– Да, так, – ответил Павел Павлович.

– Кого думаете ставить на программу? – сухо так, по-деловому, спросила я.

– Столыпина, – так же сухо ответил Павел Павлович, будто намекая, что этот вопрос мы с ним уже обсуждали.

– Хорошо, – ответила я, – пошлите ему от моего имени приглашение. Кстати, с отменой выкупных платежей. Ведь вроде по итогам победы над Японией их собирался отменить мой брат?

– Не отменил, – устало сказал мне каперанг Иванов, – собирался, но не решился. Уж как мы его уговаривали, а он ни в какую – дайте, мол, спокойно досидеть на троне до конца.

– Понятно, – сказала я, – это надо было сделать еще вчера… Значит, придется мне. Павел Павлович, составьте и проверьте соответствующую бумагу, я подпишу. Теперь, помимо крестьянского вопроса, существует еще и рабочий; кто-нибудь может сказать, как дело обстоит с ним?

– С этим, – прокашлялся Зубатов, – дело обстоит так, что всякие попытки организовать этот вопрос на пользу правительству, с одной стороны, натыкаются на рогатки бюрократии, а с другой стороны, на жадность заводчиков и фабрикантов. А те по всякому угнетают своих рабочих, будто перед ними африканские негры, а не такие же русские люди, как и они. Законы о труде усилиями вашего брата в России не такие уж плохие, но их никто не соблюдает, потому что фабричные инспектора, которые должны следить за этим, удивительно продажны.

– Это, скорее всего, по причине хронического безденежья этих самых инспекторов, – заметил капитан Мартынов, – и незаинтересованности в конечном результате.

– В таком случае, – сказала я, разворачивая одну из тех домашних заготовок, которые я заранее продумала со своим наставником, – этих инспекторов надо менять на тех, для кого борьба за права рабочего класса является идейным смыслом жизни… Если что, то я имею в виду вменяемых революционеров.

– А что, – спросил адмирал Дубасов, – революционеры еще бывают вменяемыми?

– Бывают, бывают, – сказала я, – Павел Павлович, есть ли у вас на примете необходимые персоны, которых можно было бы привлечь к этой работе?

– Персоны на примете есть, – ответил тот, – не без того. И во главе списка уже известные вам Старик и Коба. В Кобе я уверен, в Старике сомневаюсь. Но в организационном плане требуется обращаться к господам Мартынову и Зубатову, в их ведомстве все сделают и быстрее, и лучше. Тем более что у господина Зубатова уже есть опыт в этом направлении.

– Будет лучше, – сказал капитан Мартынов, – если министерство труда возьмется напрямую сотрудничать с каким-нибудь лояльным правительству профсоюзом. Тогда агенты министерства обеспечивают законодательное сопровождение и силовой ресурс, а профсоюз снабжает агентов министерства информацией о творящихся безобразиях.

– Хорошо, – сказала я, – тогда через три дня или неделю вы, Павел Павлович, и господин Зубатов идете ко мне с докладом на эту тему. Кого-то, наверное, придется «приглашать» из-за границы, кого-то вытаскивать из тюрем и ссылок, кого-то отлавливать в глубоком подполье. Единственное, в чем я должна быть уверена – это в том, что тот, кто не согласился работать на Родину или не прошел предварительный отбор, к тому моменту будут мертвее самых отборных мертвецов.

– Лучше всего через неделю, – сказал Мартынов, – будет иметься возможность получше подготовиться.

– Ну хорошо, – сказала я и посмотрела в ту сторону стола, где кучкой, будто изображая из себя оппозицию, уселись Алла Лисовая и оба профессора из будущего.

– Дела идут нормально, – сказала Лисовая, – если не считать того, что, какое бы производство мы ни пытались организовать, сразу начинаются затруднения с поиском квалифицированных рабочих и инженерно-технического персонала. А по многим направлениям рабочих и инженеров нужной специализации просто не имеется, и нам приходится организовывать учебные курсы. Зато подсобных рабочих без квалификации хоть отбавляй. Надо как-то озаботиться подготовкой рабочих и инженерно-технических кадров на промышленной основе, и эта мера, быть может, хоть немного позволит уменьшить дефицит специалистов. Необходимо озаботиться созданием профессиональных училищ, техникумов и технических университетов, притом, чтобы талантливые ученики могли повышать уровень своего образования.

– Очень хорошо, Алла Викторовна, – сказала я, – представьте мне через пять дней проект, сколько и каких учебных заведений вы считаете необходимым открыть в ближайшие пять лет для удовлетворения потребности в специалистах петербургского промышленного узла. Будем считать это испытательным проектом, с которого будут брать пример другие промышленные центры. Только учтите, что вплоть до завершения реализации программы полной ликвидации безграмотности народ в ваши профессиональные училища на четыре пятых будет приходить такой, что не умеет ни писать, ни читать. Одним словом, у тех людей, что возьмутся за это дело, труд будет адовый. А сейчас все могут быть свободными, только вот вы, Алла Викторовна, задержитесь. Мне хотелось бы переговорить с вами на личную тему, не относящуюся к государственным делам. Хотя у нас, монархов, все относится к государственным делам, даже личная жизнь…

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Никто кроме нас
Том 6
Великий канцлер

Часть 21. Экстренная терапия

Первое, что мне пришло на ум после ознакомления с текущими делами – это аллегорический образ Империи, которая еще хорохорится и принаряжается, но при этом внутри нее уже таится смертельная болезнь, которая и приведет ее к гибели в феврале и погребению в октябре семнадцатого года… Но мы-то не могильщики, а реаниматоры – поэтому сложившаяся ситуация нам активно не нравится. Собственно, дело не в том, кто виновен в таком положении дел. Прошлый и позапрошлый императоры своими действиями и бездействием доведшие Россию до нижней точки, находятся вне критики. О бывших правящих особах, живых или мертвых, следует говорить либо хорошо, либо никак. Вот мы и будем никак. Пинать предшественников – последнее дело. Уже давно подмечено, что частенько за этим занятием скрывается полная деловая импотенция ругающих, в народе просто и незамысловато называемая жопорукостью. Сделай лучше их – но не для того, чтобы похвастаться, какой ты хороший, а потому что ты просто по-другому не умеешь и на любой работе рвешь жилы будто в последний раз. Вот именно из-за таких убеждений меня и держали подальше от Кремля и поближе к оборонке. Но вот, поди ж ты, как все обернулось…

И вот теперь я понимаю Геракла, в задумчивости застывшего перед утопающими в дерьме авгиевыми конюшнями. Такое же чувство было и у меня после того, как мы проехали на поезде всю необъятную страну по диагонали – от Читинской губернии до Санкт-Петербурга. Вопиющая нищета, соседствующая с блеском показной роскоши, особенно неприглядна. В наше время, когда важные люди подобно мне летают из Москвы и Петербурга во Владивосток и Хабаровск самолетами, многое остается скрытым от их глаз в сизой дымке под крылом самолета, мчащего к пункту назначения на заоблачных высотах. Оттуда не видно ни пришедших в негодность аварийных домов, ни обветшавших районных больниц, ни людей, выживающих от одной нищенской зарплаты до другой и при малейших задержках вынужденных обращаться к ростовщикам, модно называемым микрофинансовыми организациями.

Здесь все гораздо страшнее, чем даже в нашем достославном девяносто девятом году, когда мы, тогда еще молодые и решительные, взялись разгребать завалы на излете правления Ельцина. Тогда он, безвольный и бессильный, полностью устранился от дел, позволив команде своего «преемника» латать и смазывать разваливающуюся на ходу государственную машину, лишь бы не услышать роковые слова «караул устал». Так что опыт ремонта государства «на ходу», без разрушения всего до основания, у меня, позволю себе заметить, есть. Но тут, в начале двадцатого века, работать будет гораздо тяжелее, чем тогда, сто лет тому спустя. В первую очередь, здесь нет осознания глубины унизительного падения государства с позиции второй мировой сверхдержавы до статуса заштатного третьеразрядного государства, с мнением которого больше никто не считается, а также понимания опасности приближения к той роковой черте, за которой только русский бунт – бессмысленный и беспощадный. В местных властных и околовластных кругах господствует мнение, что все у нас хорошо, война выиграна, армия победоносна, флот могуч, а голодающие людишки по деревням как-нибудь перетерпят; а не перетерпят и помрут – так невелика беда…

Одним из сторонников такой точки зрения является наш новый соратник адмирал Дубасов. И ведь вроде умный человек, патриот и государственник: его активное содействие помогло нам в кратчайшие сроки и почти без крови победить заговор Владимировичей. Единственное, что помешало ему отшатнуться от нашей компании, было заявление Ольги, что отнимать и делить она не будет ни при каком раскладе. И это действительно так. Не наш это метод, тем более что ничего хорошего из этого не выйдет. Если разделить богатства тончайшего слоя нуворишей на сто сорок миллионов нищего населения, то получится меньше чем ничего. Мы поступим умнее. Вместо всеобщей дележки мы сделаем следующее. Во-первых, примем меры для обеспечения быстрого роста российской экономики, доходы от которой будут распределяться более справедливым образом. А во-вторых – проведем программу переселения нескольких миллионов крестьянских семей, перебросив излишки населения из Центральной губерний России на земли Сибири и Дальнего Востока, и упорядочим землепользование, что позволит решить проблему постоянных недородов – сиречь голода, который своей костлявой рукой регулярно вторгается в российскую действительность. Вот уж этот враг будет посерьезнее всех японцев вместе взятых…

Но было в этих объяснениях маленькое лукавство. И для создания промышленности, и для того, чтобы ее изделия стала покупать наибеднейшая масса, и даже на программу переселения нужны деньги… Часть из них необходимо вложить в качестве инвестиций в создание заводов и фабрик, а также в обучение персонала, ибо от неграмотных и необученных крестьян-лапотников, поставляемых на рынок труда нищей российской деревней, прок для производства отсутствует напрочь. Другую часть нужно дать потенциальным покупателям, восемьдесят процентов которые сейчас, как в каменном веке, живут натуральным хозяйством, поскольку деньги из деревни мощнейшим насосом вытягивают различные подати, в том числе и выкупные платежи. Нет платежеспособного спроса – а значит, и незачем строить в России заводы и фабрики для производства товаров народного потребления. Те небольшие количества изделий, что востребованы сравнительно узкими обеспеченными слоями населения, без всяких проблем можно ввозить и из-за границы, способствуя развитию французской, британской или германской промышленности. Деньги необходимы и для того, чтобы осуществлять переселенческую программу и ликвидацию безграмотности и создавать государственную систему медицинского обеспечения. Конечно, впоследствии все это принесет прямую и непосредственную отдачу, но где взять первоначальный капитал в стране, бюджет которой в значительной степени формируется за счет выкупных платежей и доходов от винной монополии…

Поэтому для того, чтобы совершить искомый прорыв, нам требовалось кого-нибудь ограбить… Грабить крестьян сейчас просто невозможно – по крайней мере, пока, так как они уже до костей ограблены до нас. Прежде чем этот ресурс снова станет доступным, мужика надо подкормить и дать ему время нагулять жирок. Грабить рабочих бессмысленно по той же самой причине. Там и без нас хозяева изгаляются по полной программе, и с этими изуверами тоже надо что-то делать. И, кроме того, с рабочих особо много не награбишь, а неприятностей можно огрести по самое не могу. Остается грабить тех, у кого есть деньги – то есть буржуазию и высшую аристократию; но делать это следует осторожно, потому что эти люди чувствуют тут себя властью и весьма болезненно отнесутся к изъятию части своего богатства.

Однако есть во всем этом один светлый момент. И аристократы, и местные бизнесмены не отличаются праведностью – и напропалую нарушают законы либо же напрямую запускают лапу в государственный карман, а то и просто путают личную шерсть с государственной (подобно хитроумному красавчику Сандро, он же Великий князь Александр Михайлович). И вот, поскольку ни одному преступнику нельзя позволять пользоваться плодами его преступления, мы с императрицей придумали следующую комбинацию. В мягком варианте высокопоставленному гешефтмахеру будет указано, во что именно он должен вложить свои незаконно нажитые миллионы, а если этот тип не пожелает выполнить указания милостивой императрицы, то получит срок на каторге где-нибудь на Сахалине и банальную конфискацию имущества и всех денежных средств. Чтобы совершить прорыв и поднять с колен российскую экономику, нам необходимы точки роста – и таким путем мы сможем получить их, почти не залезая в государственный бюджет.

Первой нашей добычей стало имущество участников мятежа Владимировичей. Тут по указаниям императрицы военно-полевые суды штамповали приговоры один за другим, передавая конфискованное в Особый Инвестиционный фонд. Но, несмотря ни на что, денег в нем оказалось крайне недостаточно, ибо основное богатство мятежников-аристократов больше заключается в землях, дворцах и предметах роскоши, нежели в денежных средствах. Что-то требует для своего перевода в денежную форму дополнительного времени, а что-то и вовсе продать невозможно или просто нецелесообразно (как, например, картины из частных коллекций). К тому же некоторые бунтовщики за душой имели больше карточных долгов, чем наличного имущества, и на преступление пошли исключительно из желания поправить свое материальное положение.

Но были в России очень богатые люди, несомненно, сочувствовавшие мятежу и имевшие непосредственное отношение к его организаторам. Сами они с револьверами по улицам не бегали и солдатам команды не отдавали, но были так же виновны в случившемся, как и семейство Владимировичей с князем Васильчиковым. Я имею в виду так называемую группировку франкобанкиров, главой которой почти единогласно считался пресловутый Сергей Юльевич Витте, до последнего исполнявший должность председателя Кабинета Министров. Должность эта была абсолютно пустая, не наполненная никаким реальным содержанием, но неформальное влияние и на бывшего царя, и на окружающий его аристократический бомонд у Сергея Юльевича было велико. Одно только портило жизнь верховного гешефтмахера Российской Империи. Его супругу, крещеную еврейку Марию Ивановну Витте (по первому мужу Лисаневич, в девическом прошлом Матильду Исааковну Нурок), единственную из всех жен министров категорически не принимали ко двору. Еврейка, да еще и разведенка – фи, что за моветон… Впрочем, это никак не мешало Витте проводить нужную франкобанкирам политику. Одних его клан убеждал сладкими речами, других подкупал подарками, третьи были должны его «друзьям» крупные суммы. Короче, рыло у этого человека было в пуху по самые уши, но СИБ до поры до времени его не трогала, а только ходила вокруг да около, пытаясь распутать гадючий клубок связей, туго закрученный вокруг этого человека.

И вот, через два дня после воцарения Ольги, этот тип попытался нагло сбежать от нас за границу. То ли у него не выдержали нервы, то ли он просто понял, что в новой конструкции власти после краха мятежа остался не у дел – одним словом, Витте вместе с супругой уже сел бвыло поезд на Финляндском вокзале… Сумей он укатить в Великое княжество Финляндское – и выколупать его оттуда уже не было бы никакой возможности даже у всемогущей СИБ. Такая уж она – эта нынешняя финляндская автономия, в которой свои законы, своя полиция и свое представление о том, кто является преступником, а кто нет. Безусловно, существование такого псевдогосударственного образования, не подчиняющегося общеимперским законам, смертельно опасно для российского государства. Так что чуть позже, когда мы укрепим свои позиции на прочих фронтах, будет необходимо раз и навсегда ликвидировать финскую художественную самодеятельность… Ликвидировали же в свое время Царство Польское, превратив его в Привисленские губернии – и ничего страшного от этого не произошло.

В этом же ряду находится и убийство Финляндского генерал-губернатора Бобрикова финским националистом Эйгеном Шауманом, случившееся строго по расписанию два месяца назад. Поскольку убийца тут же покончил с собой, серьезного следствия по этому делу не производилось, а император Николай Второй, охваченный дембельским синдромом, как и в остальных делах, просто перекинул финский вопрос на свою тогда еще предполагаемую преемницу Ольгу, дежурно назначив князя Оболенского исполняющим должность финляндского генерал-губернатора… Управленец из князя откровенно никакой; занимать должность он, конечно, может, а вот исполнять соответствующие этой должности обязанности – уже нет. Ничего, мы подберем такую кандидатуру на эту должность – молодую, злую и правильно ориентированную – что финны, вспоминая доброго графа Бобрикова, еще взвоют у нас дурными голосами от осознания своей непоправимой глупости. По подвигу будет им и награда, по мощам и елей…