Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

И, кстати, римляне на поле боя так жалостливо орут на разные голоса: «misericordiae!», «misericordiae!», «misericordiae!». Это, как я понимаю, нашкодившие представители древней цивилизации требуют, чтобы к ним отнеслись со всей возможной гуманностью. Будет им гуманность и милосердие… а также кол в голую задницу и прочие достижения цивилизации, – за отца Бонифация мы им такое устроим, что им после смерти даже ад покажется настоящим раем. Это я им обещаю!

Тот же день и час. Там же, на смертном поле боя, за ручьем Дальний.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Когда отец Бонифаций упал, сраженный метательным копьем, у меня тут же пропало всяческое миролюбие, и огонь я открыл лишь секундой позже, чем Андрей. Стоило приподнять спусковой крючок, как пулемет загрохотал; из вскрытого цинка, установленного на специальной подставке, в приемник полезла ощетинившаяся зубами патронов матерчатая лента, а над надульником забилось яростное ярко-оранжевое пламя. Очередь стеганула по сплошной стене надвигающихся щитов, и легионеры стали падать. Зря они выставляли перед собой свои щиты – с тем же успехом они могли бы прикрываться газетками или фиговыми листами. Неудивительно, что при таком одномоментном истреблении задора у них хватило ненадолго. Не успела у меня закончиться первая лента, как они уже бежали обратно, причем с тем же энтузиазмом. А стоило Гугу и Виктору Леграну обозначить окружение короткими очередями из ручников поверх голов, как эта кодла принялась швырять оружие на землю и сдаваться. Все было кончено, горячая фаза боя не продлилась и трех минут… Как-то резко наступила тишина, прерываемая только стонами раненных.

Первыми к отцу Бонифацию, поскуливая, кинулись его волчата-послушники. Они, мокрые и дрожащие, склонились, над лежащим телом и тут же наперебой заголосили все сразу.

– Жив, жив! – переполненные счастьем, кричали они. – Скорее все сюда, наш отец и наставник жив! Зовите на помощь Марин Витальевна, зовите Люся, зовите лекарь Ли!

Поднявшись на ноги и подхватив «мосинку», я двинулся к броду, куда появившиеся из-за домов неандерталки уже тащили снятые перед приходом римлян временные мостки. Ведь нет же никакой необходимости влезать в воду до середины бедра, как это сделал отец Бонифаций в попытке уговорить римских солдат жить мирно. Мне, например, с самого начала было очевидно, что такие уговоры могут иметь смысл только после хорошей трепки, когда голые трупы налетчиков сотнями кидают в реку на предмет подкормки местной популяции раков. Вот как раз сейчас его проповедь имела бы полный успех. Пулеметы в упор – это мощное средство убеждения заблудших душ. Ну ладно – что сделано, то сделано. Видимо, совесть не позволяла отцу Бонифацию поступить по-иному, а у того, кто приказал своим солдатам кидаться копьями в говорящего о мире безоружного человека, совести нет по определению.

Пока я шел со своего места на фланге к уже наведенным мосткам, ручей успели пересечь примыкающие на ходу к своим «американкам» штыки полсотни полуафриканок и волчиц из сдвоенного взвода, подчиненного лично Андрею, сам наш главный охотник и верховный главнокомандующий, тоже вооружившийся «американкой», ну а также медицинская бригада в составе Витальевны, Люси и кельтского лекаря по имени Ли – худого седовласого мужчины в возрасте «за сорок», которого Витальевна успешно натаскивала на медбрата. С другой стороны поля сюда ковылял дед Антон, но ему было еще далековато…

Витальевна со своими помощниками в первую очередь кинулась осматривать священника. Судя по всему, ранение тот получил серьезное. Дело в том, что наконечник пилума имеет «ерш», как на рыболовном крючке, и прежде чем вытаскивать копье из груди, наконечник следует срубить зубилом или спилить болгаркой. Но сначала – анестезия.

Отец Бонифаций находился в сознании и пытался отказаться от обезболивания. Но в таких случаях с медициной у нас не спорят. Люся, не глядя на пациента, достала из кармана халата чистую марлю, на которую Витальевна стала лить медицинский эфир из стеклянной бутылки. Потом Люся приложила марлю ко рту и носу лежащего на боку раненого. Раз, два, три, четыре … девять, десять. Готово, спит!

Ага, а вот и Онгхус-кузнец и его сын Одхан-подмастерье торопятся сюда вместе с необходимым инструментом: молот, зубило, откованное из рессоры «Москвича» деда Антона и походная наковальня. Благо что опыт уже имелся: после того как вчера во время стычки с отрядом римской разведки похожее ранение пилумом в плечо получила девушка-волчица, – о том, как это было, я узнал от Андрея. Когда кузнец и его сын увидели, кому именно нужна их помощь… Словом, с этого момента римлянам лучше обходить этих двоих за седьмую версту, потому что когда мозолистая рука кузнеца хватает виновного за «бубенчики» и травматическим образом отрывает их с корнем, то это очень и очень больно. По крайней мере, именно это обещали взгляды кузнецов, бросаемые в сторону побежденных легионеров. За такого человека и трех казней сукиным котам мало будет! Но сначала дело…

Безвольное тело раненого священника укладывают на бок – так, чтобы наконечник ровно лег на наковальню. Одхан-подмастерье, примерившись, ставит зубило на самую тонкую часть стебля наконечника, у самого шипа, а Онгхус-кузнец сильно и точно бьет по зубилу молотом. Наконечники пилумов делаются из мягкого железа – и после удара раздается «бздинь!», и шип отлетает в траву.

Ли-лекарь протирает обрубок железа спиртом, а потом аккуратно вытягивает из раны «обезглавленное» копье. После этого Витальевна и Люся через голову стягивают со священника его коричневый балахон и, смазав кожу рядом с ранами настойкой йода, начинают бинтовать верхнюю часть его туловища американским индивидуальным пакетом.

– Как он там? – спрашиваю я у Витальевны, когда раненый уже лежит на носилках, перевязанный и укрытый собственным балахоном; четверо послушников стоят рядом, готовые отнести своего патрона и учителя туда, куда скажет госпожа доктор.

– Будем надеяться, – хмыкает та, – в равной степени на милость Великого Духа, народные средства и мощь антибиотиков, что у нас еще остались. А пока раненому нужен покой и только покой. Ты мне лучше скажи, Петрович – что мы с этими делать будем? Наломали вы своими пулеметами дров, всю зиму печь топить хватит.

Говоря это, она обвела взглядом смертное поле, где только что атаковали и умирали под перекрестным огнем римские легионеры. Все время, пока я наблюдал за тем, как спасают жизнь отцу Бонифацию, суровые бойцыцы по команде Андрея и при посредстве Виктора де Леграна «убеждали» капитулировавших легионеров разоблачаться и отходить в сторону от того места, где остались валяться их раненые и убитые товарищи, а также тряпье и железки. Теперь их статус – живые мертвецы, нагие и безгласные. А то вдруг кто из них передумает сдаваться, схватит валяющийся на земле нож или меч – и выйдет прескверно. Если судить на глаз, то на ногах осталось около трети нападавших (легкие ранения не в счет). Процентов десять, наверное, было убито наповал, остальные же (а это до половины всех нападавших) имели ранения, не позволяющие им самостоятельно передвигаться. Некоторые из них умрут через несколько часов, что ты с ними ни делай, у других все заживет до свадьбы даже при здешнем лечении, ну а остальные находятся в состоянии так себе. И вообще, прежде чем решать, что делать с ранеными легионерами, необходимо понять, что Андрей собрался предпринять в отношении их здоровых товарищей. А то создаваемая им мизансцена подозрительно напоминает подготовку к массовому расстрелу.

– Ты что, Андрей, – спросил я, – решил их всех перестрелять и умыть руки, как Понтий Пилат?

– Да нет, – мотнул головой мой приятель, – расстрела не будет, можешь не беспокоиться. Я что, дурак – истреблять такое количество дармовой рабочей силы мужского пола? К тому же, посмотри на их лица: по большей части это еще не солдаты, а самые настоящие телята, только что от сохи, а у некоторых даже мамкино молоко на губах не обсохло. Есть среди них, конечно, и прожженные гады, блатота из римских подворотен, вот их-то мы и должны изблевать с наших уст, изгнав голыми и босыми под сень осеннего леса. Но не думаю, что таких будет много.

– Ты не забывай, – сказал я, – что эти, с позволения сказать, телята хладнокровно вырезали весь клан Плотвички. Они, не моргнув глазом, убивали женщин и детей – только потому, что скупающий пленников работорговец отказался дать за них несколько мелких монет…

– Я это помню, – сказал Андрей, – но тут такое дело: каков поп, таков и приход. И к армии эта поговорка относится даже больше, чем к церкви. Вот, полюбуйся… судя по всему, это и есть Секст Лукреций Карр собственной персоной.

С этими словами Андрей подвел меня к трупу богато одетого молодого мажора. Один бронзовый позолоченный панцирь, имитирующий обнаженное человеческое тело, наверное, стоил целого состояния. Дополняли картину такой же пышный шлем с алым плюмажем, одежды из шелка и батиста, а также пальцы, унизанные перстнями с драгоценными камнями. Тьфу ты, гадость! Вокруг трупа пижона разлилась громадная лужа крови, однако при первом же взгляде становилось ясно, что наши пули тут ни при чем. Молодца уложили несколькими ударами длинного меча снизу под кирасу. Меч присутствовал тут же. Слуга, зарезавший господина по его собственному приказу, сам бросился на его острие, сводя счеты с жизнью и теперь, скорчившись, лежал у ног своего господина.

– М-да… – сказал я, – даже если этот персонаж виновен во всех совершенных злодеяниях, это не решает основной проблемы. Мы с тобой, Андрей, как и все наши товарищи, являемся варварами, то есть людьми дикими и неполноценными, которых вполне допустимо грабить, убивать и брать в рабство. На этом же основании твои телятки перерезали Плотвичек. И я даже не знаю, как их можно убедить в обратном, какими словами сказать, что нет ни римлянина, ни дикаря, и что все мы люди, равные в правах и обязанностях, невзирая на то, что отличаемся друг от друга.

– Знаешь, Петрович, – сказал вдруг Андрей, – а ведь это мне следует гореть желанием перестрелять этих римлян без суда и следствия, а ты должен уговаривать меня этого не делать. Но сейчас у нас все наоборот. Я доказываю тебе полезность этих парней, а ты сопротивляешься изо всех сил…

– Я тоже не хочу перестрелять их без суда и следствия, – ответил я, – и одновременно опасаюсь впускать их в наше общество. Если мы не учтем всех негативных нюансов, то в перспективе нас может ждать бунт, гораздо более опасный, чем тот заговор, что составили молодые волчата. Чтобы все прошло безопасно, этим людям нужно быть уверенными, что мы круче римлян. И не только в плане оружия, но и относительно общей организации общества, которое должно быть значительно более справедливым и упорядоченным, чем Римская Республика.

– На самом деле, – сказал Андрей, – ларчик открывается просто. В глазах римлян мы уже значительно больше похожи на них самих, чем на каких-либо варваров. И в пользу этого работают следующие факторы. Во-первых, наши бойцыцы одеты в одинаковую униформу, выполняют команды и ведут себя как нормальные солдаты, а не как сборище диких бабуинов; единообразие в армии – это признак цивилизации, варвары же наряжаются кто во что горазд и вытворяют такое, что нормальному человеку и в голову прийти не может. Во-вторых – даже здесь, в Каменном Веке, мы с тобой не бросили привычки брить морды и стричься, и этот факт тоже делает нас больше похожими на римлян, чем на варварских вождей. В-третьих – наш поселок, который они видят прямо сейчас, построен по любимой ими линейно-прямоугольной схеме, в то время как варвары ляпают свои дома куда попало… Кроме того, это не они нас победили, а мы их; причем победили, четко рассчитав свои действия, а не навалившись толпой, – это обстоятельство они должны понимать более чем четко.

Да… а Андрей у нас, оказывается, знаток душ человеческих (точнее, армейских). Или в самом деле за две тысячи лет ничего не изменилось в этом подлунном мире? Контрактники остаются контрактниками, сержанты сержантами, офицеры офицерами. И если где-то начальствуют достойные старшие командиры: «слуга Республике, отец солдатам», то где-то к командованию пробиваются блатные сынки сенаторов, губернаторов и первых секретарей. Так что, кто видел одну кадровую армию, тот, можно сказать, видел их все.

– Ну что же, – сказал я вслух, – дерзай, Андрей, но будь осторожен. Если я правильно помню историю, то эти ребята весьма склонны к бунтам, переворотам и участию в гражданских войнах. А нам этой заразы тут не надо. Нам нужны соратники и сотрудники, которые вместе с нами впрягутся в воз и потащат его изо всех сил, а не разбойники, которые, подобно шакалам, примутся делить его содержимое. Впрочем, другие варианты развития событий нравятся мне еще меньше. От мысли об убийстве беспомощных раненых и сдавшихся в плен меня начинает тошнить. Идея изгнать их прочь с одним ножом на четверых тоже попахивает тухлятиной. Если они не выживут, это будет ничуть не лучше прямого убийства; а если выживут и укрепятся среди местных, то мы получим долговременный серьезный геморрой, потому что такие вещи не прощают. Они будут нам мстить, а мы будем тратить на защиту от этой мести весьма серьезные ресурсы, людские и материальные. Так что если у тебя получится найти ключик и от этого ларчика, чтобы лучшие из римских легионеров тоже смогли влиться в состав нашего народа, я буду только рад. В противном случае нам следует перебить этих людей всех до единого, и нам это тоже не пройдет даром.

Тогда же и там же, старший центурион^[31] Гай Юний Брут

Пока мы маршировали в наш последний поход, меня грызли страшные сомнения. Кидаться вот так вперед, без нормальной разведки и тщательно обдуманного плана – недопустимо, даже если бы на этих чужаков собирался напасть весь наш седьмой легион в пике свой силы, а не тот, что теперь, потерявший треть солдат в ожесточенном сражении. Да что там говорить: после кровавой битве на Сабисе из восемнадцати центурионов по списку в трех наших когортах в наличии осталось только пятеро, а в остальных центуриях заправляют опционы^[32] или вовсе простые легионеры. Сейчас это сулило обернуться катастрофой, ведь нами командовал не проверенный легат, и даже не военный трибун^[33] с опытом и талантом, а такое ничтожество, как сенаторский сынок Секст Лукреций Карр. Командиры такого рода, как правило, предаются неумеренным убийствам и грабежам, тем самым развращая своих солдат, – так что те начинают больше думать не о службе, а о том, как бы набить мошну и удовлетворить зов похотливых чресл.

Вот и на этот раз настроения в марширующих навстречу гибели манипулах были самыми залихватскими. Ведь враг был слаб и малочислен, и впереди солдат не ждало ничего, кроме убийств, грабежа и безудержного насилия. В этом Секст Лукреций Карр уверовал сам и уверил солдат. Но что же вышло на деле? А на деле неожиданно выяснилось, что враг страшен и опасен, как голодный нильский крокодил, залегший в зарослях тростника. Мы сами влезли в его пасть и сами дали сигнал к своему истреблению, забросав пилумами местного жреца, заговорившего с нами о мире. Видимо, их религия не позволяет первыми нападать на незнакомцев, и мы сами дали повод к тому, чтобы они обрушили на нас всю мощь своего оружия.

Засада, не в пример тому, как это делают галлы и прочие варвары, была организована по всем правилам, причем силами, которые раз в десять уступали нам численно, но превосходили искусством истребления врага на поле боя. Стрелы их оружия, по принципу действия аналогичного греческому полиболу^[34], а по силе выстрела равного римским однозарядным скорпионам^[35], навылет пробивали наши щиты, доспехи и человеческие тела, отчего пораженные легионеры валились наземь целыми рядами. На всю жизнь я запомнил ужасный грохот вражеского оружия, посылавшего нам в лицо сотни стрел, противный посвист пролетающей мимо смерти, глухие удары болтов о щиты, треск расщепляемого дерева, вскрики и стоны раненых, которых не смогли защитить римские доспехи. Первые шеренги, по команде Секста Лукреция Карра бросившиеся вперед, полегли в полном составе, и вместе с ними погиб прохвост и карьерист Прокл Корнелий Фавст – в его тело вонзилось сразу несколько дротиков. А ведь он так старался выделиться и доказать, что сын отпущенника, милостью великого Суллы причисленного к римским гражданам, ничуть не хуже коренных римлян. Именно он метнул тот дротик, который поразил жреца, и именно на него первого обрушивалась ярость возмездия.

Я не могу утверждать, что остальные солдаты, выполняя дурацкий и преступный приказ трибуна, промахивались намеренно… но все же при жизни это были простые сельские парни, почитающие пожилых людей и тем более жрецов. Если бы этот жрец пытался заговорить с нами на одном из варварских наречий или его слова были бы словами ненависти и проклятия – тогда все, что произошло далее, было бы правильно и логично. Но нет – он заговорил с нами на латыни, о мире и дружбе, и именно за это Секст Лукреций Карр приказал его убить. Как и многие облеченные властью, лично никогда не стоявшие в первой линии легионов, он считал, что мира может просить только слабая, побежденная сторона. Увы, это опасное заблуждение. Я, отлично зная, чем пахнет и своя и чужая кровь, тоже не рвался бы в драку ради самой драки, – по крайней мере, пока не будут ясны последствия того или иного решения.

Но сейчас поздно об этом рассуждать: вражеское оружие поразило меня в обе ноги, и теперь я не смогу встать, даже опираясь на копье. Это совсем маленькие дырочки, в которые не пролезет и мой мизинец, но, несмотря на это, кровь из них хлещет фонтаном. Еще немного повыше, примерно на полторы ладони – и я бы лишился самого дорогого для мужчины. Чтобы не истечь кровью, я перетянул ноги выше ран ремнями портупеи и приготовился ждать, что будет дальше. Я же не какой-то там патриций и бросаться на меч по такому нелепому поводу, как поражение, не собираюсь. Либо меня добьют, либо нет, – и в последнем случае возможны самые благоприятные варианты, но, однако, торопить свою смерть я не собирался. Не то что этот Секст Лукреций Карр, который начал бой с того, что приказал убить чужеземного жреца, а закончил тем, что приказал убить самого себя.

Впрочем, никто меня не добил. С интересом я наблюдал за вражескими солдатами, одетыми в зеленые штаны и рубахи, – это одеяние сплошь было покрыто черно-зелеными пятнами, производя очень странное впечатление. И в какой-то момент я отчетливо и с изумлением осознал, что в подавляющем большинстве это женщины и совсем молодые девицы. А то, что это были именно солдаты, а не варварское племенное ополчение, я могу сказать определенно. Было видно, что их тренировки начались недавно, но, несмотря на это, они уже далеко зашли по тому пути, что ведет от взятой на улице деревенщины к настоящему солдату, готовому беспрекословно выполнять приказы. Настоящими же профессионалами там были командиры, или, точнее, главный командир. Двое других явно служили в легионах, но достаточно давно и на невысоких должностях. Впрочем, знакомство с ними мне еще только предстояло.

Перейдя через ручей, женщины-солдаты принялись осматривать место битвы; при этом их интересовали исключительно те наши легионеры, которые вовсе не были ранены или были ранены настолько легко, что оставались на ногах. Тех, кто не подчинялся их командам, они «нежно» покалывали пониже спины наконечниками своих копий. А команда была проста: разоблачиться догола и отойти в сторону в ожидании решения своей участи (правильно, голому человеку значительно сложнее спрятать оружие). Тех безрассудных упрямцев, кто отказывался выполнить это требование, убивали на месте. Эти женщины, темные и светлые, были суровы, как богини мести Эриннии, и поэтому после нескольких случаев смерти за неповиновение к ним стали относиться с чрезвычайной серьезностью. Невозможно было не отметить, что среди них попадались и премиленькие, и сложно было смириться с мыслью, что такая красотка способна проткнуть тебя наконечником своего копья или сделать грохот, который со страшной силой метнет в тебя маленький, но смертоносный дротик… Но, увы, их хладнокровные действия вынуждали относиться к ним соответствующе.

А потом ко мне подошли трое, и все они были представителями сильного пола. Тот, что стоял в центре, выглядел как типичнейший центурион, подобно мне выслуживший в легионах много лет. Таких как мы можно безошибочно узнать даже когда они одеты в серую тунику и коричневый шерстяной плащ обычного горожанина. Легионы накладывают на нас печать, которую не стереть до конца жизни.

Второй человек в этой компании тоже когда-то ходил под орлами, но совсем не долго. Было видно, что он не забыл, как держать в руках оружие, но сейчас он тут магистрат^[36] или даже сенатор. Хотя нет: для сенатора в нем недостает напыщенности, мелочного зазнайства и осознания собственной важности. Чувствовалось, что это очень занятой человек и он чрезвычайно недоволен тем, что наше нападение оторвало его от важных дел.

Третьим в этой компании был совсем еще юноша, гм, патрицианского происхождения. Несмотря на это, общение с людьми дела, похоже, вышибло из него ту дурь, которой он пропитался в отчем доме, что сделало его весьма полезным членом общества. Впрочем, тут он был не ровня Центуриону и Магистрату, просто он говорил на латыни, а они нет.

– Вы Гай Юний Брут, – осведомился у меня молодой человек, – самый старший из всех центурионов этого отряда, не так ли?

– Да, – проворчал я, – это и в самом деле так. Не вижу необходимости скрывать этот факт. Вон мой шлем с поперечным плюмажем, а это мой доспех вместе со всеми знаками центурионского достоинства…

– Я рад, что мы не ошиблись, – кивнул юноша, – некие мутные личности, назвавшие себя Кокидус и Таранис, именно вас назвали в качестве человека, с которым можно вести дело. Секст Лукреций Карр поступил весьма умно, когда приказал своему слуге несколько раз проткнуть себя мечом. Как раз с ним мы никаких дел вести не собирались, и он благоразумно избавил нас от необходимости самолично лишать его жизни.

– Эти двое галлов, – сказал я, – как и все представители их народа, просто мелкие прохвосты и предатели. Впрочем, даже они, наверное, должны были вам сказать, что я не беру взяток и не предаю Римскую Республику.

– Римская Республика, – с некоторым пренебрежением сказал юноша, – для вас сейчас даже дальше, чем звезды. Ее просто еще нет в этом мире до начала времен, поэтому предать вы ее не сможете, даже если захотите. Что же касается взяток, то их вам никто и не предлагает. Разговор у нас будет очень серьезным, и обсуждать мы будем жизнь и смерть всего вашего отряда. Если мы договоримся, то для вас возможны наилучшие варианты, если же нет, всех вас ждет только смерть.

Некоторое время после этих слов я молчал, пытаясь осознать услышанное. Почему-то я сразу поверил в слова Центуриона о том, что Рим сейчас для нас даже дальше, чем звезды. Такие люди не врут, точно так же, как и я сам. Ложь вредит не только обманутому, но и тому, кто ее изрекает. При этом юноша перевел мне слова Центуриона так, что можно было понять, что Рим не потерпел поражение, не разрушен и не пал в прах, а просто удалился от нас на недосягаемое расстояние. Или, быть может, это мы удалились от Рима так далеко, что теперь никогда не сможем вернуться…

– Но как так может быть? – спросил я, забыв обо всем. – За что нам такое наказанье?!

– Вы, – ответил мне юноша, – как и все прочие, попали в этот мир до начала истории волей могущественного божества. Теперь расстояние, которое отделяет вас от Рима, измеряется не в милях и не в суточных переходах, а в годах и тысячелетиях. До основания Рима, плюс-минус локоть, осталось еще примерно тридцать шесть тысяч лет. И наказаны вы за дело. За алчность, кровожадность, неисполнение договоров и обман доверившихся. Всемогущий Бог суров, но справедлив, так что можете считать свою судьбу чем-то вроде децимации. И вот теперь, когда вы побеждены и унижены, у нас возникли сомнения, стоит доводить дело до логического конца или имеет смысл попытаться сохранить вам жизнь.

– Лучше умереть свободным, чем жить рабом, – хрипло произнес я, – это говорю вам я, центурион Гай Юний Брут.

Центурион что-то сказал юноше на своем языке – и тот утвердительно кивнул.

– Мы не держим рабов, – сказал молодой человек, – они плохо работают и требуют постоянного присмотра. Пленные враги у нас либо умирают сразу, либо проходят несколько фаз состояния различной степени зависимости, и конечным итогом всех этих метаморфоз должен стать свободный гражданин нашего общества, действующий в соответствии с осознанной необходимостью… Но этот статус, как и все промежуточные, нужно еще заслужить. А вас (в смысле, всех римлян), дорогой Гай Юний Брут, это касается вдвойне, потому что, не успев прийти в этот мир, вы уже смогли крупно нагадить. Жрец Верховного^[37] Бога, которого вы стремились убить, весьма уважаем среди местного народа, да и жестокое истребление женщин и детей одного из самых безобидных местных кланов тоже изрядно подпортило вашу будущность. Не стоило вам этого делать, ой как не стоило. Там, где другие должны были бы сделать один шаг по пути очищения от скверны, вам теперь предстоит пройти два или три…

Молодой человек замолчал, а мне опять пришлось осмысливать услышанное. Представить себе народ, который не имеет рабов, было так же трудно, как и людей летающих по воздуху. Естественное желание любого человека схватить своего врага, надеть на него оковы и заставить его делать за себя тяжелую, грязную и неприятную работу. С другой стороны, Центурион тоже прав. Когда легион находится в походе, никаких рабов в нем быть не может, как, собственно, и тогда, когда он стоит лагерем. Легионеры, даже центурионы, все делают сами: сами разбивают лагерь и ставят палатки, сами собирают дрова для костра и варят обед на свой котуберний^[38]. Необходимость в рабах – это удел крупных поместий, шахт и каменоломен, а простому землепашцу и ремесленнику они как-то без надобности. Сенаторский сынок Секст Лукреций Карр, пока был жив, конечно, без рабов обходиться не мог, но вряд ли Центурион прислушался бы к его мнению.

Впрочем, какая мне разница? У меня у самого и у моей семьи никогда не было рабов, и я не собирался ими обзаводиться. Да и зачем – чтобы получить удар ножом в спину или шнурок удавки, накинутый на шею? Таким образом задушить человека сможет даже слабая женщина. И неважно, что потом магистраты распнут всех домашних рабов до единого – покойнику будет уже все равно. А уж парни, которые сейчас ждут решения своей судьбы, переминаясь с ноги на ногу, уж точно никогда даже не задумывались насчет обзаведения говорящим инвентарем. Более того, семьи многих из них были настолько бедны, что они сами могли оказаться рабами за долги или по каким-то другим обстоятельствам^[39]. Так и сейчас, всем римлянам следует благодарить богов за то, что странные чужаки отрицают рабство. А то гнуть бы им до конца жизни спины в каменоломне или на шахте, под присмотром самых гнусных из своих товарищей, которых новые господа непременно обратили бы в надсмотрщиков. По крайней мере, именно так поступили бы римляне…

– Да, господа незнакомцы, – после приличествующих случаю размышлений сказал я, – ваши предложения кажутся мне вполне разумными и достойными рассмотрения. Единственное, что я хотел бы знать: предложенное вами соглашение касается только тех наших товарищей, которые сами стоят на своих ногах, или вы также окажете помощь нашим раненым?

– Разумеется, – перевел слова Центуриона молодой человек, – мы окажем помощь всем, чью жизнь можно спасти в полевых условиях. Остальным, увы, мы можем только помочь максимально безболезненно перейти в иной мир, чтобы не длились их страдания, непозволительные живым существам.

– Мы это понимаем, – кивнул я, – и думаю, что эту работу лучше всего поручить нашему врачу, греку Ефимию, он уже не раз помогал нашим солдатам отходить в мир иной, когда их раны были неизлечимы. И еще я попросил бы вас не глумиться над телами павших, ведь в таком случае веры в ваши слова о будущем гражданстве будет гораздо меньше.

– Хорошо, – сказал Центурион, – вас устроит, если похоронами займутся сами ваши товарищи? Они выроют яму на этом поле и захоронят в ней своих погибших, а также всю одежду и снаряжение, которые вы принесли с собой из своего мира. Это тоже часть очищения от скверны. Нагими, как новорожденные младенцы, вы пришли в этот мир и при вас не должно оставаться ничего, что могло бы напомнить вам о прошлой жизни. Единственное исключение из этого правила – это железо: ваши гладии, кинжалы-пугио, доспехи и наконечники пилумов; они будут перекованы для повторного использования. На этом давайте закончим наш разговор. Сейчас вам окажут медицинскую помощь, после чего на носилках отнесут к вашим товарищам, чтобы вы могли приступить к исполнению своих новых обязанностей.

Тот же день. Четыре часа вечера. На смертном поле боя, за ручьем Дальний.

Совет Вождей в узком составе.

Присутствуют:

Сергей Петрович Грубин – духовный лидер, вождь и учитель племени Огня;

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня;

Антон Игоревич Юрчевский – главный геолог, металлург и директор кирпичного завода;

Марина Витальевна Храмова – председатель женсовета и главный фельдшер;

Виллем-воин – помощник военного вождя, член Совета с совещательным голосом;

Леди Гвендаллион – глава клана Рохан, член Совета с совещательным голосом.

Убедившись, что Гуг и Виктор де Легран вполне справляются с задачей организации похорон убитых легионеров и создания временного лагеря военнопленных, Сергей Петрович и Андрей Викторович тут же, на смертном поле, организовали импровизированное совещание. Сначала неандерталки, пыхтя, приволокли все необходимое из Большого Дома, а потом к Столу Совета стали собираться вожди. Им было необходимо определиться, что делать дальше. Договоренность со старшим центурионом Гаем Юнием Брутом – это, конечно, хорошо, но она не решает всех проблем. В двадцати километрах отсюда, как раз там, где в будущем вырастет славный город Бордо, остался укрепленный лагерь римлян с гарнизоном, и в нем около трех сотен порабощенных аквитанов^[40], которым уже четыре дня не давали ничего, кроме воды. Там же находилась и казна аквитанского племени васатов.

Конечно, сами по себе монеты не имели в этом мире вообще никакого значения, но Антон Игоревич сказал, что металлическое серебро может послужить ценным химическим ингредиентом, из которого, например, можно будет получить детонирующее вещество для собственных капсюлей. Так что брать лагерь нужно однозначно, пока оставшийся на хозяйстве младший центурион Марк Сергий Германик не заподозрил неладное и не додумался до того, что рабов следует зарезать, казну утопить в реке, а самому вместе с малым отрядом скрыться в неизвестном направлении. Старший центурион расписал этого Германика в самых черных красках и сказал, что если от кого и стоит ждать гадостей, так это от него – этого сына германского вождя, воображающего себя великим хитрецом.