Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

А потом русская армия еще раз прорвала фронт под Сегедом, и в самый канун Нового Года мы получили приказ на проведение вооруженного восстания. В самый раз, ибо, промедли мы еще немного – и стихийный бунт доведенных до отчаяния людей был бы неизбежен. И вот ведь что интересно: венгерские власти совершенно не замечали настроения своего народа. Для отражения ожидающегося в ближайшее время штурма своей столицы русской армией они стали формировать в будапештских районах батальоны резервной гвардии. Десять районов – десять батальонов, в то время как преданных правительству войск в городе было не более двух батальонов: один размещался в Будайской крепости, а второй в Цитадели. Никто из резервистов не хотел умирать за правительство графа Андраши, которое будет свергнуто в любом случае – неделей раньше или неделей позже – так что никого особо убеждать не понадобилось. Тем более что по Будапешту в списках уже ходил манифест русской царицы, в котором она объявляла, что воюет не против самой Венгрии, а против ее дурных правителей.

Восстание у нас получилось на «отлично» – все точно по инструкции, пересланной из Петербурга. Главным коммунаром мы сделали местного товарища, известного вожака левого крыла социал-демократической партии Дьюлу Альпари, а уже при нем состояли советники-интернационалисты: товарищ Мария и товарищ Хосе. Вот так графиня де Гусман еще раз сменила облик, превратившись в богиню революции товарища Марию, выступившую с красным знаменем впереди батальона резервной гвардии, направлявшегося брать под контроль здание Центрального телеграфа.

Сказать честно, такую полноту жизни я не ощущала никогда, даже в то время, когда в бытность Дорой Бриллиант готовила покушение на русского императора Николая. Тогда я была несчастной затурканной дурочкой, закованной в узы своих национальных предубеждений, которую ловкие интриганы втемную использовали в своих интересах… Зато сейчас я представляю политическую картину во всем ее многообразии, понимаю свое место и роль в сложившейся диспозиции. Да, я сознательно выступаю на стороне моих бывших врагов, ибо, изменив к лучшему Россию, они теперь в том же направлении меняют весь мир.

Дом, который я купила в Будапеште, был разрушен во время артиллерийской бомбардировки. Видимо, там, на горе Геллерт, кто-то прознал о той роли, которую я играла в революции, и решил если не убить строптивую иностранку, то хотя бы отомстить ей материально. Но я не обратила на это никакого внимания – главное, что спаслись все мои домашние и самый дорогой для меня человек – малыш Алекс. Зато на местных произвела большое впечатление та легкость, с которой сиятельная графиня де Гусман махнула рукой на дымящиеся руины. Местные графья так не могут, и будут сутки напролет завывать над каждым гнутым форинтом, и за гнутый же форинт готовы убивать без счета.

А сегодня утром под Будапешт прибыл супруг русской императрицы генерал Александр Новиков. Хосе, который сошелся с этими людьми из будущего гораздо ближе моего, рассказывал, что англичане называют этого человека Воином Пришельцев и ужасно его боятся. Надо сказать, что не прошло и часа с момента его прибытия, как эта репутация подтвердилась в полном объеме. Какие-то совершенно новые пушки (я в этом не разбираюсь), изготовленные по проектам иных времен, прибывшие вместе с мужем русской царицы после недолгой публичной порки, заставили заткнуться батареи Цитадели, тиранившие город, а ее гарнизон из королевских гвардейцев после этого выбросил белый флаг.

Прежде я никогда не встречалась с русским князем-консортом лично, а видела только его изображение на портретах. На меня этот человек произвел впечатление подавляющей все силы и непререкаемой правоты. Куда там до него главному охранителю господину Мартынову, который оказался только слабой копией с великолепного оригинала… Если бы не некоторые обстоятельства, то я бы захотела ребенка уже от этого самого лучшего из всех возможных человеческих самцов. Но, во-первых – я уже непраздна, во-вторых – на самом деле я люблю Хосе, в-третьих – попытка залезть в постель к супругу императрицы может быть смертельно опасной или вовсе бесполезной. Даже весьма злоязыкий российский Высший Свет и клубящееся вокруг него облако дам полусвета по поводу интрижек князя-консорта предпочитают не распространяться – то ли потому, что их нет, то ли оттого, что сплетники не желают иметь дела с милейшим Евгением Петровичем (Мартыновым). Этот язык отрежет, поджарит и заставит сожрать…

Поэтому, когда Хосе представил меня мужу русской императрицы, под серым взглядом суровых очей я только скромно потупила глаза и сделала книксен.

– Сделано хорошо, товарищ Мария, – по-немецки сказал князь-консорт, пожимая мне руку. – Моя супруга чрезвычайно довольна и намеревается наградить вас за заслуги перед Российской империей орденом Святого Станислава Первой Степени. Так что готовьтесь к поездке в Санкт-Петербург на аудиенцию к Ее Императорскому Величеству Ольге Александровне Романовой.

После этих слов русского князя-консорта собравшийся на привокзальной площади народ разразился радостными криками, потому что их любимицу заметили и высоко оценили, а я застыла в удивлении, будто пораженная столбняком. Хосе говорил мне, что и императрица, и ее супруг прекрасно осведомлены о том, кто на самом деле скрывается под вывеской графини де Гусман. И даже после этого от меня не пытаются отделаться тугой пачкой банкнот (ведь считается, что все еврейки до предела меркантильны), а вместо того делают вид, что я и в самом деле урожденная графиня, и награждают одним из высших орденов Российской империи. Невероятно…

Из ступора меня вывел Хосе – он крепко взял меня за локоть и по-испански[149] 149
  Мария и Хосе в результате спецподготовки, помимо русского, владеют немецким и испанским языками. По-русски им говорить совершенно не рекомендуется, немецкий же в Будапеште начала двадцатого века был понятен большей части населения примерно так же, как во времена СССР русский для жителей столицы одной из союзных республик. Остается только испанский язык, якобы родной для обоих – на нем можно говорить в присутствии посторонних, и не выдавать при этом тайн.


[Закрыть] сказал:

– Тс-с-с, дорогая товарищ Мария… Не надо так волноваться. Супруг русской императрицы очень странный человек, но еще более странная сама царица, которая ломает все представления о том, какой должна быть правящая особа. Я знаю этих людей уже почти четыре года, но каждый раз они вновь удивляют меня. Для них и в самом деле нет ни эллина, ни иудея, ни мужика, ни графа, и каждого они оценивают только по его заслугам и достоинствам. Так что выпрями спину, улыбнись и сделай шаг вперед, и помни, что весь мир смотрит только на тебя.

Так я и сделала, спасибо Хосе за хороший совет. Еще раз присев в книксене, я сказала, что польщена столь высокой оценкой своих скромных заслуг. Не думала я ни о какой награде, а только о том, чтобы как можно лучше сделать свое благое дело. И это – святая истинная правда, клянусь Пресвятой Девой…

8 января 1908 года, 11:45. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Присутствуют:

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова;

Канцлер Российской империи Павел Павлович Одинцов.

После того, как в Будапеште окончательно пало правительство Андраши-младшего, война в Венгрии прекратилась как-то сама собой. Гонвед просто начал расходиться по домам, зачастую прихватывая с собой оружие, а части регулярной имперской армии или окольными путями пробирались к Вене, или капитулировали перед победителями. Хорваты и сербы, державшие фронт по своим естественным границам, вдруг поняли, что противник перед ними просто исчез. Радости-то у них было – ибо без участия русских армий, взявших врага в железные клещи, эта война с Венгрией грозила затянуться надолго.

Сербы, конечно, с радостью отхватили бы себе куски территории с чисто венгерским населением, но их жестко одернули из Петербурга, а хорватский домобран развернулся на сто восемьдесят градусов вокруг левого плеча – разбираться с назойливыми пожирателями макарон, которым захотелось немножечко Триеста. Но молодому независимому хорватскому королевству (смерть Франца Фердинанда окончательно разорвала связь Аграма и Вены) крайне нужен был первоклассный порт на Адриатическом море, в то время как у Италии таких оборудованных портов как у дурака махорки. Ничего личного, только финансовый интерес пропускать чужие экспортно-импортные потоки через свою таможню и пополнять таким образом бюджет. Ровно из тех же меркантильных побуждений Греция стремилась отжать у Болгарии порт Салоники, но в данной версии реальности вовремя остановилась, напоровшись на решительное «Фу!» из Санкт-Петербурга.

А вот итальянцы от соблазна не удержались – скорее всего, потому, что отношения Хорватии, считавшейся частью Австро-Венгерской империи, и патронируемого Россией Балканского союза до сих пор никак не были формализованы. Вроде бы и союзник, но пока неизвестно, как будет дальше. Но то, что было невозможно при живом Франце Фердинанде, с момента его смерти превратилось в насущную необходимость. Специальная делегация от хорватского Сабора уже выехала в Белград вести переговоры по присоединению к Балканскому союзу, и в ближайшее время ожидались результаты этого визита. От Болгарии, а заодно и Российской империи, в переговорах должен был участвовать болгарский царь Михаил Четвертый, он же любимый брат русской императрицы Великий князь Михаил Александрович. В сложившихся обстоятельствах единственным способом для Виктора-Эммануила избежать больших неприятностей было вовремя извиниться и оттянуть войска за линию границы. Не было никогда никакой войны – и точка.

В Австрии осторожничающие германские генералы в первых числах января подошли на ближние подступы к Вене. В любом другом случае кайзер Вильгельм приказал бы крушить все подряд направо и налево, но в Австрии он хотел показаться своим будущим подданным добрым господином. Поэтому Вторая (или третья, если первой считать ту, что была при Фридрихе Великом) австро-прусская война шла в крайне щадящем, можно даже сказать, игривом режиме. Германцы нежно щипали австрийцев за ляжки и спрашивали: «Не пора ли сдаваться, камрады?». Некоторые сдавались, другие, избегая столкновений, отходили все ближе к столице. Идея, что все немцы должны жить в одном государстве, овладела массами по обе стороны фронта, а австрийские солдаты к тому же совершенно не хотели умирать за внезапно свалившегося им на головы «императора» Карла Первого и его регентов-кукловодов. Покойный Франц Фердинанд еще имел определенный авторитет во всех слоях общества, но о нынешних властях такого сказать было нельзя. Генерал-полковник Франц Конрад фон Хётциндорф сразу после переворота был отправлен в отставку, но среди офицеров Генерального штаба и армейских генералов у него имелось большое количество сторонников и единомышленников. В условиях, когда Венгрия уже пала, гонвед разошелся по домам, и Австрия осталась одна в неравной борьбе против кайзера Вильгельма, который играет с ней как кот с мышью, военный переворот в пользу прекращения войны с братским германским народом становился практически неизбежен.

Если бы австрийская пропаганда в течение двадцати-тридцати лет (примерно со времени предыдущей войны) талдычила только о том, какие плохие эти пруссаки, впитавшие в себя изрядную толику автохтонного славянского населения (хотя в самих австрийцах славянских кровей не меньше), а кайзер Вильгельм вообще исчадие ада – тогда межнемецкая война удалась бы на славу. Но дело в том, что старый император Франц-Иосиф сорок лет обрабатывал свой народ в прямо противоположном ключе (прямо как Моисей, только наоборот). Его пропаганда твердила, что Германия – это лепший друг и партнер, единственный союзник и залог существования Двуединой империи, и что нет у австрийцев народа ближе, чем немцы. И вот, когда Франца-Иосифа не стало, а его наследники уже не внушали людям такого доверия, германский кайзер Вильгельм пришел собирать урожай. Он и в нашем прошлом тоже забирал бы Австрию[150] 150
  11 ноября 1918 года нашей истории император Карл I сложил полномочия, и уже 12 ноября Национальная ассамблея заявила, что «Немецкая Австрия является демократической республикой» (статья 1) и «…является частью Республики Германия» (статья 2). Позже на плебисците в провинциях Тироль и Зальцбург большинство населения (98 и 99 %) высказалось за объединение с Германией. 22 ноября Национальная ассамблея официально провозгласила, что все немецкие районы Цислейтании подчиняются Германии. Однако против такого объединения выступила Антанта. 10 сентября 1919 года канцлер Карл Реннер подписал Сен-Жерменский мирный договор 1919 года, который был ратифицирован Национальным Собранием 21 октября. Согласно его положениям, название республики было изменено с «Немецкая Австрия» на «Австрия» и любые попытки объединения страны с Германией были запрещены.


[Закрыть], да только поражение в Первой Мировой войне помешало сбыться этим намерениям.

В самой Венгрии обстановка тоже была, мягко выражаясь, мутной. Будапештская Коммуна контролировала саму столицу и пригородные земли вокруг нее. На северо-востоке вплоть до Дебрецена и на юго-востоке до Сегеда поддержание правопорядка временно лежало на оккупирующих эти земли частях русской армии, на прочей же территории Венгрии, включая Словакию, творились хаос, анархия и безвластие. Наивысшая концентрация смуты и беспорядка охватила Трансильванию, где до сих пор горели помещичьи имения, а большие и малые города выглядели, как древнеримские крепости, осажденные взбунтовавшимися варварами.

А в Российской империи в разгаре промышленно-экономический подъем, в Сибири в меридиональном (с севера на юг) направлении к месторождениям полезных ископаемых строятся железные дороги, вокруг узловых станций как грибы растут города. По зимнему времени, плотно, как в войну, в восточном направлении отправляются эшелоны с переселенцами, а навстречу им на запад идут составы с зерном нового урожая для прокорма растущих промышленных центров. В Петербурге и Москве строятся первые моторостроительные, автомобильные, и даже самолетные заводы; первый разведывательный аэроплан Гаккеля (не успевший на войну в Проливах, как и новомодные гаубицы) уже пробороздил небеса. И в то же время на закрытых от посторонних глаз полигонах уже месят снег гусеничные машины, которым предстоит стать первыми русскими танками. Все на пределе возможности: «скорее, выше, дальше, быстрее, мощнее». Не зря кайзер Вильгельм опасался внезапных сюрпризов, ох не зря…

И как раз в этот горячий момент русская императрица решила обсудить с канцлером Одинцовым вопрос, что делать дальше с этой Венгрией, оторвав того от не менее важных дел.

– Павел Павлович, – сказала она, усевшись в свое персональное кресло, – победа в Венгрии достигнута, но положение проще не становится. Никакого законного правительства, с которым можно было бы договориться, на территории Венгрии не имеется, и законного монарха тоже. А ведь мы первоначально совсем не намеревались настолько глубоко влезать в эти венгерские дела, и лишь хотели гарантировать интересы и безопасность нашей союзницы Сербии. Воеводина – и ни верстой дальше. А все обернулось совсем по-другому. Кашу заварили, теперь требуется расхлебывать, а ведь по плану окончательным улаживанием ситуации должен был заниматься Франц Фердинанд.

– Нет больше Франца-Фердинанда, – сказал канцлер Одинцов, – и государственности у Венгрии тоже нет. Коммуна в Будапеште – это не государственность, а только ее эрзац…

– Совершенно с вами согласна! – воскликнула императрица. – Из мятежа не может произрасти ничего хорошего, только кровь, горе и убийства. Но, к сожалению, восстание простонародья во вражеской столице оказалось единственным доступным Нам способом для уменьшения человеческих жертв среди мирных жителей Будапешта и потерь среди наших солдатиков. Мы с самого начала в этом сомневались, а вы с Игорем Михайловичем (полковник Баев) заранее знали это наверняка, и, более того, загодя приготовили для этого восстания все необходимое – и людей, и средства. Но теперь, когда дело сделано, а нужный нам порядок так и не наступил, что делать дальше?

– Временно, до проведения всеобщих выборов, – сказал канцлер Одинцов, – править Венгрией должен триумвират из вождя Коммуны левого социал-демократа Дьюлы Альпари, премьер-министра последнего довоенного правительства Шандора Векерле и Вашего представителя и одновременно командующего оккупационной армией генерала Плеве…

– Постойте-постойте, Павел Павлович! – всплеснула руками императрица. – Каких выборов? Разве вы собираетесь учреждать в Венгрии Республику?

– Ни в коем случае, – ответил Одинцов, – до выяснения всех обстоятельств я намереваюсь учредить Регентство. Но оно тоже может опираться либо на законного, но временно недееспособного монарха, либо на законно избранный Парламент, учреждающий Регентский совет и инициирующий процедуру элекции основателя новой династии. С недееспособным, но законным монархом, насколько я понимаю, у нас пока в Венгрии туговато, да и Парламент, избранный по старым законам, отсекающим от этого процесса большую часть венгерского населения, тоже не может считать легитимным представителем мадьярского народа.

– Да, – прикусила губу Ольга, – так и есть. Германские войска заняли замок Артштеттен, являющийся семейным владением императора Франца Фердинанда и императрицы Софии, но не нашли там никого, кто мог бы просветить нас по поводу судьбы детей последнего законного австрийского императора. Да и по поводу венгерского парламента я с вами полностью согласна. Ведь именно он сформировал то самое правительство, которое, взбунтовавшись против своего короля, развалило Австро-Венгерскую империю, и в итоге погубил огромное множество людей, включая Франца Фердинанда. Кстати, по поводу Шандора Векерле – разве он не того… не взлетел на воздух вместе с господином Андраши и прочими министрами?

– Нет, – усмехнулся канцлер Одинцов, – с Шандором Векерле все благополучно. Когда Дьюла Андраши-младший приказал начать обстрел Будапешта из тяжелых орудий, наш герой из-за этого поругался с ним настолько жестоко, что угодил в тюремное подземелье под Цитаделью, где благополучно пересидел все последующие перипетии. Потом, когда после взрыва гарнизон капитулировал, пришли повстанцы, извлекли из подвала жертву тирании и без грубостей отправили в городской дом под домашний арест. Все ваши установки о непричинении вреда деятелям предыдущего режима выполняются восставшими с неукоснительной точностью, хотя первоначально пан Векерле шипел и плевался, как какой-то дикий кот.

– Ничего, – кивнула повеселевшая императрица, – после разговора с Сашкой господин Векерле станет как новенький. Умеет мой супруг вразумлять воинствующих упрямцев: если не ударом кулака в лицо, так тихим добрым словом.

– Такие сильные меры не понадобились, – хмыкнул канцлер, – данный персонаж согласился сотрудничать с народным правительством после разговора с графиней де Гусман, которую он очень ценит за объем благотворительных пожертвований и искреннее сопереживание венгерскому народу.

– Графиня де Гусман? – с сомнением в голосе произнесла императрица. – Насколько я помню, под этим сценическим псевдонимом скрывается иудейка, при рождении носившая имя Дора Бриллиант… Мы послали ей известие о награждении орденом Святого Станислава и о приглашении на личную аудиенцию, а теперь находимся по этому поводу в сомнении…

– Вы, Ольга, произнося эти слова, в первую очередь находитесь в плену предубеждения, как и ваш ПапА, – назидательно произнес Одинцов. – Христос сказал, что нет ни эллина, ни иудея, и тем исчерпал суть вопроса. В нашей общей истории имелись отборные уроды, в жилах которых не текло ни капли еврейской крови, и, наоборот, чистокровные иудеи показывали первосортные душевные свойства. А если углубиться в суть эволюции человека, иначе именуемую антропогенезом, то выяснится, что обусловленная наследственностью модель поведения одинакова по всей планете, все различия скрываются внутри этнокультурных систем, проистекающих из воспитания. Прав ныне еще здравствующий господин Киплинг: если взять младенца и бросить его волчице, то получится волчонок, а если овце – то ягненок. И если человек сам, при минимальной посторонней помощи, сумел порвать тенета деструктивной этнокультурной системы, в которой был воспитан, то честь ему за это и хвала. Раскаявшемуся грешнику не следует напоминать о том, что он грешил и, более того, родился во грехе… И вообще, для Всевышнего такой человек дороже трех праведников, ибо Господь ценит каждую спасенную душу, а такую, мятущуюся, в особенности.

– Да, Павел Павлович, – сказала Ольга, – вы правы, и графиню де Гусман мы должны любить не меньше, чем кого-то другого, оказавшего нам великую услугу. Мне даже стало интересно, что в своей душе может чувствовать особа, пережившая такой коренной перелом сознания? Но это потом, а сейчас я думаю, не пора ли отзывать Сашку вместе с его корпусом в Санкт-Петербург? Со всеми усмирительными и политическими делами, которые еще могут случиться в Венгрии, прекрасно справится и Павел Адамович (Плеве), один раз уже успешно управившийся для Нас с румынской проблемой.

– Я думаю, что Вы правы, – согласился канцлер Одинцов, – и Александр Владимирович в ближайшее время будет нужен нам здесь. Вот только должность у генерала Плеве должна быть такая, чтобы, пока в Венгрии все не утрясется, он там был главным персонажем, а не просто стоял рядом с местными деятелями. Если венгерские дела пустить на самотек, то тамошние революционеры и контрреволюционеры устроят такое, что нормальному человеку и в голову не придет. Были, знаете ли, прецеденты в нашем прошлом…

– Венгрия – страна побежденная, а следовательно, подчиненная, – ответила императрица. – Поэтому полномочия у Павла Адамовича по наведению порядка будут драконовские. Должность его будет называться… «начальник русской военной администрации Венгрии и председатель Регентского Совета». Измениться это положение может не раньше, чем мы утрясем вопрос с престолонаследием и формированием легитимного венгерского правительства, с которым можно будет подписать мирный договор.

– Насколько я понимаю, должность короля или королевы Венгрии закреплена за одним из детей покойного Франца Фердинанда, ибо это было обещано их отцу? – спросил Одинцов.

– Да, Павел Павлович, – ответила Ольга, – так и есть. Императорские обещания надо выполнять вне зависимости от того, жив человек, которому вы обещали, или умер. И только если все дети Франца Фердинанда гарантировано умерли – только тогда мы перейдем к кастингу среди сторонних претендентов. Но это уже совершенно особая статья, потому что я совершенно не представляю, где взять лояльного России принца-католика.

– Лояльных России католиков, способных претендовать на какую-либо корону, вполне возможно приискать в Польше, – ответил Одинцов, – чай, не бином ньютона. Многие поляки из знатнейших семей служат вам верой и правдой. Но не это должно быть сейчас предметом нашей заботы. Скажите, что мы будем делать, если дети Франца Фердинанда и мадам Софии пропадут безвестно, не обнаружившись ни среди живых, ни среди мертвых. Принц Монтенуово – это тот еще пакостник, готовый мстить своему старому врагу даже за гранью жизни и смерти. То, что императорскую чету похоронили без подобающих ритуалов – это полбеды; беда, с точки зрения престолонаследия, может случиться, если сейчас детей Франца Фердинанда ошибочно посчитают мертвыми, а лет через десять или пятнадцать они объявятся – живы-здоровы, воспитаны в крестьянской семье. Или это будут не настоящие Гогенберги, а подходящие по возрасту самозванцы, предназначенные для того, чтобы устроить смуту внутри сферы нашего влияния.

– Да, Павел Павлович, это вполне может быть, – согласилась Ольга. – Хорваты у себя как хотят, дядюшка Вилли с Богемией тоже пусть поступает по своему усмотрению, а с Венгрией дела нужно вести тщательней. И если у нас не будет стопроцентной уверенности в судьбе потомков Франца Фердинанда, в ожидании прояснения вопроса потребуется учредить Длинное Регентство, при котором королевский трон будет вакантен, а обязанности монарха станет исполнять назначенный нами человек.

15 января 1908 года, 12:10. Париж, Набережная д’Орсэ.

По набережной рядом с серо-стальными водами Сены, в которых отражаются низкие лохматые облака, вдоль ограды здания Министерства Иностранных Дел и Бурбонского дворца, где размещается Национальное Собрание, движется бесконечный поток людей – такой же серый, как и зимнее небо над их головами. А в воздухе над этой толпой реют алые транспаранты, и начертаны на них не слова «СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО», а «ХЛЕБА, ХЛЕБА И ЕЩЕ РАЗ ХЛЕБА!» и «ТРЕБУЕМ ТВЕРДОГО МАКСИМУМА ЦЕН!». Когда народ проходит мимо Национального Собрания, тысячи глоток изрыгают проклятия в адрес господ депутатов, в то время как те сидят смирно, как мыши под веником. Для полного колорита, помимо транспарантов и алых знамен, над толпой не хватает колышущейся щетины ружейных стволов, пик, или хотя бы крестьянских вил. Возле Бурбонского дворца толпы круто сворачивают налево и по мосту Согласия движутся в сторону Елисейских полей. Там в одноименном дворце, временно оставшемся без хозяина, заседает правительство, там находятся люди, что могут решить их вопросы.

Нынешние протесты намного жестче и непримиримее, чем то, что творилось в Париже в конце сентября, когда взбрыкнувшее «общество» высказалось против выдачи на международное судилище месье Клемансо. И правильно: тогда по улицам маршировал так называемый «средний класс», зажравшийся и самодовольный, а сегодня идут работяги с парижских заводов, железнодорожники и работники городских служб. Хлеб во Франции еще есть, и его немало, ибо полностью запасы в элеваторах закончатся только к концу весны, но «невидимая рука рынка» вздернула цены на съестное на такую недосягаемую высоту, что люди победнее уже вынуждены выбирать, поесть самим или накормить своих детей.

И, кстати, разные иностранцы, даже такие упрямые, как господин Мережковский, давно покинули Ля Белле Франсе, перебравшись в места, гораздо более удобные для жизни. В Германии, милитаризированной, да еще и поменявшей свои политические предпочтения, таким людям неуютно, в Британии на них смотрят с высокомерием, как на унтерменшей. Поэтому они едут поездом через бельгийскую границу (где пропускают всех, кроме обладателей французских паспортов) до Гента, там садятся на пароходы и отправляются в путешествие через океан в самую демократичнейшую страну в мире, славный город Нью-Йорк. Там эти пена эмигрантского сообщества и оседает в ожидании момента, когда злокозненная власть императрицы Ольги рухнет, и им можно будет с гордо поднятой головой вернуться в Россию. Другие – те, что попроще или поумнее (вроде Бальмонта) – вернулись по домам сразу, как только начались неустройства, только их головы при этом были стыдливо опущены. Они больше не призывали Русь восстать против ужасной тирании, а, наоборот, стремились скорее смешаться с толпой и сделаться по возможности незаметными. Вроде бы никто и никуда не уезжал.

А тут еще в воздухе подобно порыву штормового ветра пронеслось известие о Будапештской Коммуне, бередящее память в народе о старых славных денечках Парижа, штурме Бастилии и отчаянных боях на революционных баррикадах. В прошлом, когда становилось совсем плохо, парижский плебс умел сказать свое веское слово, и сейчас власть имущие боятся, что голодный Париж полыхнет самым безобразным мятежом – ведь Будапешт полыхнул. Правда, французам неведомо о той роли, которую в Венгерской истории сыграла русская Загранразведка, а также о том, что Париж русской императрице ни в каком виде не нужен, поэтому ее люди (которые во французской столице, конечно же, имеются) только наблюдают за ситуацией, но ни во что не вмешиваются.

Наблюдает из окна своего особняка за творящимся безобразием и посол Германской империи в Париже принц Гуго фон Радолин граф Лещиц фон Радолин-Радолинский, отпрыск давно онемеченного польского аристократического клана. Германская Империя непроизвольно смотрит на свою западную соседку, как на пышную куриную котлету, которая соблазнительно исходит паром и соком. И хоть в Берлине знают, что вся эта вкуснятина – не более чем морок и отрава, слюна на государственном уровне у немцев выделяется не хуже, чем у собаки Павлова. Если правительство Франции свергнут бунтующие толпы (президента у Франции уже нет), то защищающие эту страну Брестские соглашения перестанут действовать, и германская армия сможет войти в Париж, чтобы навести порядок. Так что не исключено, что в толпе имеются не русские, а как раз германские агенты, которые подогревают ее настроения и указывают направление ненависти. Вавилон – то есть Вашингтон, то есть Карфаген, то есть Париж – должен быть разрушен.

Тогда же и почти там же. Елисейский дворец, заседание правительства.

Премьер Аристид Бриан в раздражении мотнул головой в сторону занавешенного окна, за которым по проезжей части двигались галдящие толпы, и сказал:

– Господа министры, должен вам сообщить, что Третья Республика на краю гибели. И причиной тому не вражеское вторжение и даже не транспортная блокада, в которую нас взяли монархические державы. Нет, причиной нашей погибели станет алчность наших буржуа, решивших, что цены на все необходимое можно взвинчивать до бесконечности. О безумцы! Если народ взбунтуется и бросит вас с чадами и домочадцами под пилы, железные молоты и топоры, то разве помогут вам неправедно нажитые богатства, разве сможете вы их забрать с собой в ад, разве послужат они вам утешением на Страшном Суде?

– Но мы не можем ограничить инициативу наших предпринимателей! – воскликнул Жан Дюпуи, министр торговли и промышленности. – Попытка ввести максимум, как того требует плебс приведет к тому, что продовольствие и вовсе исчезнет из свободной продажи, ибо французские крестьяне не захотят отдавать покупателю свою продукцию за бесценок.

Несколько лет назад, в бытность министром сельского хозяйства, этот персонаж поучаствовал в учреждении банка Креди Агриколь и теперь этот монстр, контролирующий примерно треть внутреннего сельскохозяйственного производства Третьей Республики, являлся главным выгодополучателем от стремительного роста цен на продовольствие. Ни о каких фермерах-крестьянах в середине января речи уже не шло, владельцами запасов зерна являлись частные банки и аффилированные с ними структуры. Это именно они наживались на полуголодном существовании французского народа, а не фермерские кооперативы, которые непосредственно пашут землю и собирают урожай. Ну а месье Дюпуи исполнял роль лоббиста этих финансовых учреждений во властных структурах.

Когда императрица Ольга и канцлер Одинцов создавали корпорацию «Росзерно», со всеми ее ссыпными пунктами, элеваторами, селекционными станциями и программами беспроцентных семенных ссуд, они преследовали цель развития российской деревни, изрядно истощенной сорока пятью годами выкупных платежей. Прибыльность корпорации желательна, но не обязательна. Главная прибыль для государства должна была заключаться в расширении посевов, улучшении урожайности и повышении благосостояния крестьянского сословия. А когда создавали банк, то думали в первую очередь о прибыли, и только о ней. С иными целями банки не создают, даже если в их названиях мелькают слова «сельскохозяйственный», «инвестиционный», «реконструкции», «развития» и т. д. Главное слово все равно «банк».

Видимо, Аристид Бриан подумал примерно о том же.

– Вы, Жан, не говорите ерунды, – сказал он. – Когда им это надо для сохранения внутреннего спокойствия, на горло буржуазной алчности умеют наступать и Россия и Германия. Вы думаете, русская царица создала свое «Росзерно» только для того, чтобы наложить свою императорскую руку на денежные потоки от экспорта пшеницы? Да нет, дополнительные деньги в русскую казну – это лишь побочный результат от создания этой корпорации, а главным итогом ее деятельности стало увеличение производства зерна на одну треть. На треть всего за три года – вы можете себе это представить? А ведь прежде там тоже орудовали люди, стремящиеся скупить товар подешевле и продать подороже, но русская императрица в своей неумолимой манере освободила их от этих хлопот. А если где-то случается неурожай, как у нас сейчас, государственная корпорация из своих резервов начинает продавать хлеб по демпинговым ценам, чем препятствует попыткам русских буржуа нажиться на людском несчастье. Ваша же затея довольно неплохо работала в спокойные годы, но сейчас, когда мир встал на дыбы, она просто убивает нашу Милую Францию.