Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

два часа спустя. Внешний рейд Цинампо (Нампхо), Мостик бронепалубного крейсера 1-го ранга РИФ «Аскольд».

Присутствуют:

Вице-адмирал Степан Осипович Макаров – Командующий Тихокеанским флотом РИ

Капитан 1-го ранга Николай Карлович Рейценштейн – командующий крейсерским отрядом Порт-Артурской эскадры

Капитан 1-го ранга Константин Александрович Грамматчиков, – командир крейсера

Закончив все свои дела, русская эскадра собиралась отправиться в обратный путь, оставляя за собой затянутую дымом и полное полузатопленных и затопленных кораблей и судов устье реки Тэдоган. По сути, этот удачный набег броненосцев и крейсеров, лишившей противника целой сухопутной армии, был равен блестяще выигранному сухопутному сражению. Совсем недавно Империя Восходящего Солнца скорбела по объединенному флоту вице-адмирала Того, теперь ей придется скорбеть по 2-й армии генерала Оку, погибшей до того, как она могла сделать хотя бы один выстрел по противнику.

Но русские офицеры, которые только что одержали эту эпическую победу, не чувствовали особой радости. Когда где-то разом убивают пятьдесят тысяч человек (какая-то часть японских солдат и офицеров, а также военных кули все же спаслась) то у этого места появляется тяжкая, пропитанная запахом смерти аура. И пусть даже эти смерти случились по вынужденной необходимости, и не мы начали эту войну, и оружия вражеские солдаты и офицеры складывать не собирались, но все равно сотни и тысячи трупов, которые течение реки медленно и печально относит в направлении открытого моря, способны угнетающе подействовать на психику любого нормального человека. А ведь среди этих тел, которые уплывают сейчас в свое последнее путешествие, было (должно было быть) и несколько десятков женских трупов, ведь каждая японская воинская часть и каждое флотское соединение в обязательном порядке комплектовалась женщинами для утешения. Кореянками и китаянками для нижних чинов и японками – для офицерского состава. Только вот при такой бойне двенадцатидюймовые снаряды или самодвижущиеся мины не особо разбирают, комбатанты перед ними или нет, и несут смерть без разбора всем тем, кто попал в перекрестье прицела.

Об этом и шел сейчас разговор на мостике «Аскольда». Адмирал Макаров долго рассматривал в бинокль печальную панораму погрома, потом оторвался от этого зрелища и произнес:

– Извольте полюбоваться, господа – наступивший двадцатый век во всем его великолепии. И не мы все это начали. Когда Сергей Сергеевич вздумал предложить мне план этого рейда с эдакими решительными целями, я сперва было решил возмутиться, но потом вспомнил похоронную яму на Элиотах, наполненную обезглавленными корейскими бабами и девками, и передумал. Какой мерой они мерили других, такой же отмерим и мы им. Око за око, зуб за зуб, и не просто так, а как положено в таких случаях – сторицей.

Командующий отрядом артурских крейсеров каперанг Рейценштейн только пожал плечами.

– Наверное, вы правы, – произнес он, – и нашу ночную побудку 26 января (по старому стилю) можно признать репетицией нападения Германии на Россию и Японии на Североамериканские штаты в сорок первом году. Тогда все было сделано так же, вероломно, без объявления войны. И точно так же, как и в нашем случае, причиной больших потерь подвергшихся нападению была их собственная беспечность и разгильдяйство, а так же уверенность их начальства, что враг «не посмеет».

– Степан Осипович, – добавил командир «Аскольда» каперанг Грамматчиков, – вы лучше подумайте о том, скольким русским солдатам и офицерам мы сегодня сохранили жизнь, скольким матерям и женам не придется рыдать по своим погибшим сыновьям и мужьям, и сколько детей не превратятся в сирот, а жен – во вдов.

– И это тоже верно, – вздохнул Макаров, – лучше видеть трупы японских солдат плывущими по воде, чем лицезреть окровавленные тела русских воинов, разбросанные по полю битвы. Сегодня мы выиграли за армейцев крупное сражение, и они должны быть нам за это премного благодарны. Правда, надо отметить, что такой оглушительный успех нас постиг потому, что противник, как правильно заметил Николай Карлович, ожидая, как говорят пленные, неких британских военных демонстраций, проявил беспечность и малость обознался, приняв нас за долгожданную Вэйхавэйскую эскадру. Ну и сработало то, что ни японцы, ни их патроны британцы так и не смогли получить сообщения своих шпионов о том, что мы выходим в море. По крайне мере, англичане бы точно тут поблизости крутились бы, подсматривая и вынюхивая, а может быть даже и мешая нам вести бой. Ведь это такая простая идея – поставить свои корабли между нашими и японскими в тот момент войны, когда мы сильны, а им грозит уничтожение.

– И в этом вы тоже правы, Степан Осипович, – вздохнул каперанг Грамматчиков. – Вон, Сергей Сергеевич уверен, что англичане ни за что не удержатся от того, чтобы, не вступая в войну, помогать японцам прорывать нашу блокаду, посылая в сопровождении зафрахтованных Японией торговых кораблей (как правило, также британских) свои крейсера – якобы для защиты своей торговли, а на самом деле, чтобы досадить России.

– И что им это даст, Константин Александрович? – спросил каперанг Рейценштейн. – Ведь так можно попасть под наш шальной снаряд и спровоцировать начало войны.

– В случае, Николай Карлович, – парировал каперанг Грамматчиков, – если британцы попадут под наш шальной снаряд, виновниками этой войны будем объявлены именно мы; и поскольку англичане уверены, что мы не хотим такого исхода, то и не будем стрелять по японским транспортам, рискуя попасть в боевые корабли третьей державы.

– Опасное самомнение проявляют господа британцы, – хмыкнул адмирал Макаров, – решая за других, кто на что пойдет, а на что нет. Лично я уверен, что эта самоуверенность обязательно, так или иначе, выйдет им боком. Особенно как сейчас, когда с нами Павел Павлович, который видит британские хитрости на сто лет тому вперед. А сейчас давайте закончим с нашими текущими делами и ляжем на курс вест – домой в Артур. И передайте по всей эскадре от моего имени «Сделано хорошо, адмирал выражает удовольствие». Действительно, правы были старики-римляне, которые говорили, что труп врага всегда хорошо пахнет. Ведь даже англичане, какими бы кудесниками они ни были, воскрешать мертвых, чтобы посылать их воевать против России, они не умеют. Обо всем прочем поговорим уже на Элиотах; чувствую, что после сегодняшнего погрома на японской кухне у нас с вами и у нашего флота намечается горячее время. Железо надо ковать, пока оно горячо, а победу – пока враг не опомнился от своих неудач.

31 марта 1904 года 17:15 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Доктор технических наук Лисовая Алла Викторовна, 42 года.

Новость, которую сообщил мне Павел Павлович Одинцов, меня просто ошарашила – я отправляюсь в Санкт-Петербург! Ну, не я одна, конечно. Наш вождь и учитель составил список, в который вошли почти все гражданские научные специалисты, которым тут нечего делать, а в Петербурге великий князь Александр Михайлович обещал обеспечить им все необходимые условия для работы по специальности. В первую очередь это профессор Шкловский со своими помощниками, потом доктор Тимохин с техниками и я с девочками. Да, Катя и Лейла тоже едут с нами. Перед нашей совместной научной командой Павел Павлович поставил цель – изучив конъюнктуру и интеллектуальный уровень Санкт-Петербургских профессоров и студенчества, продвинуть научно-технический прогресс в России настолько далеко, насколько это возможно. У меня и моих помощников несколько иная задача. Мы должны приступить к патентованию и подготовке выпуска нескольких не особо сложных изделий, которые тут еще не производят, а могли бы. В основном это как раз те «изобретения», список которых мы составляли вдвоем с Виктором Никоновичем. Он, кстати с нами не едет, потому до сих пор ходит под приговором трибунала, снимать который Павел Павлович пока не собирается. Он говорит, что Виктор Никонович еще не дозрел.

Кстати, сама по себе новость о поездке привела меня в невероятное возбуждение. Я смогу увидеть Санкт-Петербург начала двадцатого века! Окунуться в атмосферу того дореволюционного благолепия, называемого Серебряным Веком, с которым я была знакома из фильмов и книг… Познакомиться с великими людьми того времени, цветом русской интеллигенции и аристократии… Блок, Ахматова, Гумилев, а также Гиипиус и Мережковский. Правда, последнюю парочку Павел Павлович совсем не уважает, называет эсеровскими крысками и грозится прибить вместе с их любимчиком Савинковым так, чтобы и мокрого места не осталось.

Особенно сильно меня взбудоражила мысль о том, что мне наверняка придется общаться с довольно высокопоставленными людьми, и я от этого даже вовсе потеряла сон. Я все пыталась вообразить, как это будет происходить, и ужасно нервничала уже заранее. Санкт-Петербург – это не острова Эллиота, там надо, как говорится, «держать марку». Справлюсь ли я? Не ударю ли в грязь лицом? О Боже, я ведь просто научный работник с задатками организатора и толкача, но выше замгубернатора я никогда не поднималась! По верхним этажам ходил сам Павел Павлович, вот перед ним чинуши уж точно ходили строевым шагом. У меня же совершенно нет опыта в разных кулуарных делах, и всю свою жизнь я была очень далека от всего этого!

Однако товарищ Одинцов считает, что предстоящая миссия мне по силам. Хоть он и дипломатично не произносит этого вслух, но в его глазах, когда он смотрит на меня, робеющую, читается: «Не стоит мандражировать, уважаемая Алла Викторовна. Взялся за гуж – не говори, что не дюж». Что ж, это правильно. Мне следует быть смелее и решительнее. Ну, то есть, я такой, может быть, и кажусь со стороны, а сама-то трусиха и паникерша… Но я никому, никому не скажу о своих терзаниях, только буду почаще повторять себе в качестве установки: «Хочешь быть настоящим директором – будь им!»

Хоть мыслями я уже там, в Российской столице, все же признаюсь, что мне жаль будет покидать наш уже довольно обжитый дом – острова Эллиота. Кстати, я все время забываю выяснить, кто такой этот Эллиот. Наверное, какой-нибудь англичанин, пират, который разбойничал в этих краях, а потом зарыл тут свои сокровища. Звучит, как сюжет авантюрного романа…

Я привыкла к нему, нашему первому пристанищу, мне стала нравиться дальневосточная природа; я полюбила этих милых девушек-кореянок и их пикантные салаты… Полюбила нашу уютную каюту, беседы за вечерним чаем с местными учительницами, свою English practice с Джеком Лондоном… Наши задушевные беседы о сути национальных характеров русских и американцев. Да, я всегда буду с сердечным волнением и трепетом вспоминать наше здешнее житье-бытье, но, к сожалению, оно для меня остается в прошлом.

Мы – те, кто попали в список – не особо афишировали предстоящую поездку, хотя и тайны из нее не делали. Очень скоро все узнали об этом. И самое сильное впечатление это произвело на Виктора Никоновича.

– Вы и вправду уезжаете в Петербург, Алла Викторовна? – сказал он мне крайне взволнованным голосом, когда я зашла в его каюту забрать окончательную версию его отчета.

– Да, правда, – кивнула я, отвернувшись к иллюминатору и не глядя на Виктора Никоновича, мои глаза в это время следили за карандашом, который бежал по списку всего того, чем мы собрались осчастливить этот мир.

За моей спиной раздалось оглушительное молчание. Вот именно – оглушительное, в том смысле, что оно сразу привлекло мое внимание, ведь до этого шуршание переворачиваемых страниц блокнота, покашливание и прочие звуки деловой сосредоточенности создавали этакую привычную, «рабочую», довольно хрупкую тишину.

Оторвавшись от своих бумаг, я оглянулась на мужчину. Он был бледен и смотрел на меня таким трагическим взглядом, что мне сделалось не по себе. Как раз в этот момент мне стало абсолютно ясно то, о чем я догадывалась уже давно – Позников неравнодушен ко мне… Причем очень сильно неравнодушен – его круглые глаза как-то слишком ярко горели, губы дрожали, и все лицо походило на застывшую восковую маску. Я лихорадочно соображала, что же мне теперь делать. А ведь я самым бессовестным образом флиртовала с ним! И довольно откровенно. Вот дура-то, сама виновата… Дала повод надеяться… Да ведь, если честно, были у меня мысли замутить романчик с этим изгоем, вставшим на путь исправления… Но эти мысли еще не успели оформиться в решение, как у меня появился новый «фаворит» – Джек Лондон. Ну, тут у меня, правда, не столько мысли о «романчике» были (все-таки он в какой-то степени божество, куда уж мне, старой тетке, рыпаться), сколько просто общение с интересным человеком и очаровательным мужчиной. Ну а потом я получила приказ о командировке…

Виктор Никонович, с некоторых пор ставший таким выдержанным и благоразумным, сейчас походил на влюбленного безумца, которого тактично отвергли. Я смотрела в его потемневшие глаза и с ужасом думала: «Вот сейчас он просто накинется на меня и изнасилует…» В моем взгляде промелькнули растерянность и страх, и он, несомненно, без труда прочел эти эмоции. Он опусти глаза и как-то прерывисто вздохнул; вслед за тем, расслабившись, вздохнула и я. Опасный момент миновал – он взял себя в руки, так что опасность быть изнасилованной мне больше не угрожала.

– Что ж… – не глядя на меня, проговорил он неестественным голосом, – желаю вам успешно справиться со всеми поручениями руководства… Ну и личного счастья вам тоже желаю… Наверное, вы сможете найти в Петербурге хорошего жениха…

В нем шла борьба. Он старался быть великодушным и порядочным. Но другая, пока еще не до конца побежденная часть его личности подстрекала к противоположному. Я хорошо ощущала, как он пытается задавить свою вторую сущность. Наконец, кажется, ему это удалось. Он даже сумел улыбнуться – но улыбка вышла жалкая.

Теперь мне нужно было придать разговору немного легкости, чтобы развеять неприятное чувство.

– Ну что вы, Виктор Никонович… – со смущенной усмешкой сказала я, – я еду в Петербург, чтобы работать; вряд ли у меня будет время на личную жизнь…

– А я уверен, что многие мужчины будут от вас без ума, наперебой предлагая руку и сердце… – Он горько усмехнулся.

– Ну, это вряд ли… – Я потупилась.

– Почему же?

– Потому что в России домострой… Деловая женщина – не слишком желанная невеста для мужчин этой эпохи.

– Мужчины разные бывают… Даже в этой эпохе, – задумчиво изрек он мудрые слова.

– Ну, не знаю… – пожала я плечами, не желая углубляться в эту тему. – Ну а что же вы, Виктор Никонович? – это я, что называется, «перевела стрелки». – Никого еще себе пока не присмотрели? – Я знала, что, хоть тема и щекотливая, но мой шутливый тон настроит его на нужный лад.

Он ошарашено глянул на меня – словно я изрекла несусветную глупость. Открыл было рот – но тут же закрыл его, передумав, очевидно, произносить то, что вертелось у него на языке. А что там могло вертеться? «Я даже не обращал ни на кого внимания, потому что был увлечен конкретной персоной, которая крутила хвостом, бессовестно обольщая меня…»

Я решила продолжить свою мысль.

– Вы знаете, Виктор Никонович… Я бы вам посоветовала присмотреться к Марии Петровне – ну, это та местная директриса школы, что живет с нами в одной комнате. Кстати, она спрашивала о вас… – Ну конечно же, как я раньше не догадалась рассказать ему об этом! Вспомнила только сейчас…

Поздников заметно оживился. Он покашлял, поправил очки, облизнул губы и спросил:

– А… что спрашивала?

– Кто такой, мол, этот симпатичный молодой человек в очках, так похожий на Грибоедова…

– На… Грибоедова? – Губы Позникова расползались в изумленно-счастливой улыбке, похоже, комплимент ему понравился. – Что, в самом деле спрашивала? – с недоверчиво-глуповатым видом спросил он.

– Конечно, что я, врать буду? – ответила я.

Сучка я еще та, оказывается. Надо было давно свести этих двоих! А мне и в голову не приходило. Ну да, я же сама имела на него виды… Что же касается Марии Петровны, она была женщина весьма неординарная, большая оригиналка и человек щедрой души, скрытой за внешней суровостью. Что характерно – совершенно равнодушная к военным (в отличие от своих молодых коллег), она явно предпочитала людей образованных, интеллигентных. Правда, она старше Виктора Никоновича… Но не думаю, что это станет препятствием для романтических отношений, тем более что Мария Петровна как-то заметно помолодела с тех пор, как попала к нам.

Словом, судьбу Виктора Никоновича я, как могла, устроила. Тяжело было прощаться с Джеком Лондоном. Прям до слез! Говоря слова прощанья, я старалась прочувствовать этот момент, запомнить навсегда свои ощущения. За все время, пока мы общались, мы стали очень близкими друзьями. Я до последнего колебалась, рассказать ли ему о его последних днях и смерти, имевших место в НАШЕЙ истории, и все же рассказала. Конечно же, я высказала все версии, известные мне. Он воспринял все это на удивление спокойно – лишь в глазах появился особенный свет и губы сжались плотнее. Минуты три он стоял задумчивый, а потом горячо поблагодарил меня и пообещал, что в ЭТОЙ истории постарается не допустить подобного.

– Я намерен прожить сто пятьдесят лет! – с лучезарной улыбкой сообщил он.

– Да, Джек, пожалуйста, постарайся… – ответила я, ощутив слезы на своих глазах. – Тогда ты сможешь написать в четыре раза больше!

Он сказал, что по окончанию этой войны он собирается вернуться домой, для того чтобы рассказать простым американцам о том, как это было. Но время от времени он будет приезжать в Россию. Он сказал, что те события, участником которых он стал, перевернули все его мировоззрение. Впрочем, мы не стали в это углубляться. Ведь обо всем этом я когда-нибудь смогу прочитать… Он пообещал, что напишет мне письмо.

Итак, скоро я отправляюсь в неблизкий путь, и, наверное, мне уже не суждено вернуться на острова Эллиота. Что ж – теперь я не боюсь перемен. Перемены, как оказалось, действуют благотворно, когда их принимаешь с открытым сердцем. У меня захватывает дух, когда я думаю о том, что ждет меня впереди – там, в Санкт-Петербурге, где сломленный внезапной кончиной беременной супруги император готов уступить трон тому, кто лучше справится с обязанностями самодержца. Интересно, какой он в жизни, этот Николай Второй? Вот поеду и узнаю… Ну могла ли я когда-нибудь помыслить, что буду на короткой ноге с самим Императором Всероссийским?! Ну а, кроме того, мне предстоит много и тяжело работать, чтобы сделать былью для российского народа не одну и не две сказки.

Двенадцать дней в поезде – и то, если нашей команде выделят литерный. Скорый курьерский расстояние между Порт-Артуром и Петербургом преодолевает за шестнадцать дней, а обычный поезд, останавливающийся на каждой станции, полз бы, наверное, месяц. Одним словом – с ума сойти! Давно я не каталась в поездах – да, пожалуй, со времен моего детства, все больше предпочитая самолеты. Но тут самолеты – это только «этажерка» братьев Райт, а уэллсовскую «Войну в воздухе» невозможно читать без громкого жизнерадостного ржания. Теперь мне хотелось оживить в памяти те старые ощущения неспешного путешествия. Я воображала, как буду смотреть в окно на пробегающие пейзажи необъятной России, которую мне предстоит проехать всю по диагонали, мысленно готовя себя к предстоящим в Петербурге трудам и заботам. Я представляла, как буду выходить на станциях, вдыхая воздух с ароматами столетней давности и покупать у теток, торгующих на привокзальных базарчиках, разные деликатесы этого времени, и они будут обращаться ко мне «мадам», или, если захотят польстить, «барышня». Таким образом, нудное и тягостное путешествие «отсюда туда» должно превратиться в увлекательный железнодорожный туристический круиз, и в Петербург я приеду не уставшая, а бодрая и полная сил. Велика Россия, и в ней есть на что посмотреть…

31 марта 1904 года, около 15:00. Царское Село, Александровский дворец, одна из гостинных.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Вот уже второй день император Николай Второй, как сомнамбула, бормоча молитвы, бесцельно бродит по Александровскому дворцу Царского села. И я вынужденно таскаюсь за ним подобно тени, потому что он никак не хочет меня отпускать. Говорит, что мое присутствие его успокаивает. Можно подумать, что царь помешался, но это у него просто шок от потери близкого человека. Сейчас ему тяжело вдвойне, потому что друг детства Великий Князь Александр Михайлович, младший брат Михаил и сестра Ольга (то есть те люди, у которых он мог найти простое человеческое участие) находятся от него очень далеко и не могут ему ничем помочь. И поэтому он ищет поддержки у меня, так как я так же вижу в нем не сакральную фигуру государя-императора, а обычного страдающего человека, готового с воем лезть на стену от боли утраты.

Ага, скажете вы, богатые тоже плачут. Знакомая кинокомедия про индейцев. Я бы тоже мог презрительно кривить губы по этому поводу, если бы не понимал, что он конкретных душевных движений этого человека сейчас могут зависеть судьбы России и мира. Так уж он, этот мир устроен, что зависит от настроения немногих. Правда, тот, кто думает, что миру будет лучше под коллективным управлением, тоже жестоко ошибается. Массовое помешательство всех сверху донизу, индуцированное специально ангажированной прессой – дело куда более тяжкое. Когда нет ни одного доказательства, но благодаря массированной пропаганде все знают, что «русские сбили боинг», «русские вмешались в американские выборы», «русские отравили…», ну скажем «Литвиненко». И так далее… Нет, с одной больной головой дело иметь все-таки проще, особенно если она не больная, а скажем так, временно приболевшая. Сам я ни разу не психиатр, а просто хороший психолог, каким должен быть любой дипломат, но мне кажется, что вместе с чувством утраты Николай чувствует даже какое-то облегчение в душе.

Дело, наверное, в том, что всю их совместную жизнь, или даже чуть больше, Александра Федоровна или пыталась, или прямо управляла своим супругом; и он, человек и без того с не слишком развитой волей, совершенно разучился принимать самостоятельные решения и отстаивать выработанное мнение. Опять же я вижу, что Николаем манипулировали все, кому не лень, но первым и самым главным манипулятором была именно его супруга, кукующая ему в уши и днем и ночью. Даже умирая, она продолжала манипулировать супругом и сейчас, когда это давление на него вдруг исчезло, Николай испытывал ощущения, схожие c ломкой наркомана, отлученного от любимой дозы.

Кстати, в связи с безвременной кончиной нелюбимой невестки еще вчера вечером в Царское Село прискакала вдовствующая императрица Мария Федоровна. По всему ее виду было видно, что Ники, то есть Николай, есть самое большое материнское огорчение в ее жизни. Царем, как планировалось, он, конечно, стал, но совсем не таким, каким ей хотелось бы. Бросив взгляд на своего безвольного, как зомби, сына, Мария Федоровна только глубоко вздохнула. Не знаю, наверное, уже были прецеденты такого поведения ее старшего сына. История не донесла до нас таких подробностей.

– А с вами, господин Иванов, – сказала она, принимая у меня дежурство, – мы еще увидимся. Например, завтра. Я, конечно, благодарна вам за то, что вы делаете для России и для нашей семьи, но сейчас невместно вести серьезные разговоры. Сначала надо успокоить Ники.

И вот это «завтра» настало, и вдовствующая императрица пригласила меня на беседу. Пока на пять минут, а потом, мол, будет видно. И беседа началась с того, что Мария Федоровна сразу взяла быка за рога.

– А ну, господин Иванов, – резко произнесла она, – рассказывайте, что за книги вы привезли моему сыну, и почему, заглянув в них, моя невестка лишилась чувств, а потом и самой жизни?

Пришлось рассказывать всю историю нашего прошлого, причем все по порядку и очень обстоятельно. Мария Федоровна – женщина умная и дотошная, ее просто так на «ура» не взять. А история нашего мира от этих дней до июля восемнадцатого года длинная, а если со всеми подробностями, то и занудная. Слава Богу, на память я никогда не жаловался и к чему-то подобному готовился заранее. Иногда вдовствующая императрица останавливала мой рассказ и просила пояснить тот или иной момент. Одним словом, пять минут превратились в пять часов, за время которых нам два раза приносили чай с булочками и один раз настоящий обед из трех блюд. Хорошо, что нервы у мамаши Николая крепче стальной проволоки, не то что у ее покойной невестки; и весь мой рассказ, до самого Ипатьевского подвала, она выслушала спокойно, даже не меняясь в лице.

И только когда я уже закончил говорить, она глянула на меня каким-то особенным пронзительным взглядом и спросила:

– А сами-то вы, Михаил Васильевич, если откровенно, что по этому поводу думаете?

– Ваше императорское величество, – ответил я вдовствующей императрице, – допускать повторения того, что произошло в нашем прошлом, нельзя ни в коем случае. Консервировать ситуацию в том виде, как она есть сейчас, купировав симптомы деградации государственной машины военной победой над Японией тоже нельзя. Подмораживание, которое практиковал ваш покойный супруг, это путь в тупик. Рано или поздно все замороженное растает и твердая почва под ногами в одночасье превратится в жидкую грязь. Нужно искать другой путь, предусматривающий и сохранение в России твердой государственности, и решение обременяющих ее социальных проблем. Это неизбежно.

– О каких социальных проблемах вы говорите? – немного настороженно спросила меня Мария Федоровна. – Если вы имеете в виду разного рода бедных, сирых и убогих, то вы, наверное, не знаете, что для помощи им существуют различные благотворительные общества, и в первую очередь – учреждения Императрицы Марии, которыми заведует Наше величество…

– Я прекрасно знаю, ваше императорское величество, – ответил я, – что вы очень много делаете по части благотворительности, но все это капля в море. Накормить всех голодных пятью хлебами и двумя рыбами мог лишь Иисус Христос, а мы с вами обыкновенные люди и чудеса не по нашему профилю. Сейчас в России голодных становится все больше, а хлебов все меньше, но на государственном уровне надо сделать так, чтобы было наоборот. Экономическая ситуация, при которой две трети населения Империи живут натуральным хозяйством, то есть в нищете, в начале двадцатого века просто недопустима. Сорок лет выплаты выкупных платежей финансово обескровили российское крестьянство и привели его к порогу экономической катастрофы. Пока все держится на деревенской общине с ее круговой порукой. Стоит разрушить эту систему, как призывают либералы, и социальный взрыв неизбежен. Нищета выплеснется из деревень на фабричные окраины больших городов и там составит собой тот самый взрывчатый материал, который снесет империю и правящую в ней династию. Но вашим преемникам-большевикам все равно придется решать эту задачу, потому что потенциальные мятежники опасны для любой власти, даже для такой, как большевистская. Надо искать другой путь развития – такой, при котором богатые ставились бы богаче не за счет того, что бедные становятся еще беднее. Если этот путь не будет найден, то Россию ждут испытания – такие же, как в нашем прошлом, или даже хуже. Это не мое личное пожелание, а повеление самого Господа, ибо когда Христос страдал на кресте, он делал это для блага и во искупление грехов всего человечества, а не только избранных его групп.

– Ладно, ладно, Михаил Васильевич, полноте вам, – махнула рукой Мария Федоровна, – если вы считаете, что таким образом можно предотвратить самое худшее, то так тому и быть. Я тоже не против того, чтобы наши мужики были зажиточны и довольны. Но как этого добиться, если народ русский – пьющий, ленивый и глупый… Пропивают все, оттого и нищета.

– Неправда это, ваше императорское величество, – возразил я, – во-первых – алкоголизм русского народа сильно преувеличен, русские в среднем пьют не больше немцев и уж точно меньше ирландцев и американцев. Тех, кто не способен сопротивляться тяге к спиртному, не больше пяти процентов от общей массы. Эта история с алкоголем у нас в двадцатом веке как-то спадала до полной незаметности в эпохи великих свершений, когда было не до выпивки, потому что каждый мог стать кем угодно, были бы способности и усердие. А вот в эпохи всеобщей безысходности, когда водкой заливали тоску и безнадежность от того, что, сколько не бейся, все равно никуда не выбьешься, алкоголизм снова вырастал в национальную проблему. С точки зрения биохимии организма, этиловый спирт – один из самых сильных адаптогенов, позволяющих человеческому сознанию смириться с неблагоприятной ситуацией. Так что устранять надо проблему, а не следствие. Изменится обстановка в стране, уменьшится и количество пьющих. Во-вторых – сказки о врожденной лени русского народа также очень сильно преувеличены. Я на месте нашего мужика тоже не стал бы трудиться с полной отдачей, если бы экономические результаты моего труда были бы очень плохо связаны с затраченными усилиями. А о глупости русского мужика я вообще молчу. Либеральных пейсателей, разных властителей дум, меньше читать надо, ваше величество. По-человечески надо относиться к русскому мужику, и он вам вернет все сторицей. И страну после разрухи отстроит, и самого страшного в истории России врага победит, и снова отстроит страну из разрухи, скует на заводах самое страшное в истории оружие, запустит в космос на околоземную орбиту первый в мире спутник и первого в мире человека. Уж мы-то знаем, история двадцатого века показала, чего стоит русский народ и на что он способен, когда это жизненно необходимо. Особенно разительная разница с нынешней ситуацией, когда Россия себе даже биноклей и оптических дальномеров поделать не может, две трети флота заказываются за границей, а построенные отечественные корабли обладают таким количеством недостатков. Что их строителей надо сразу брать за цугундер и тащить в Тайную Канцелярию – к дыбе, кнутам и батогам, а потом на каторгу, куда-нибудь на Сахалин, рыть туннель под Татарским проливом.

– Страшный вы человек, Михаил Васильевич, а ваш начальник Павел Павлович Одинцов, о котором я премного наслышана, наверное, еще страшнее… – покачала головой Мария Федоровна. – В то же время есть в вашей убежденности о всесилии русского мужика какая-то святая истинная правда. Мой Сашка, царствие ему небесное, был точно такой же. Вы бы с ним, наверное, сошлись бы…

В ответ я пожал плечами и произнес:

– Станешь тут страшным. Вы поймите, ваше императорское величество, нас бросили сюда, не спрашивая нашего согласия и даже не объясняя задачи. Хотя, если исходить из того, что большинство из нас люди военные и давали присягу России – ни спрашивать согласия, ни объяснять задачу не требуется. Любой военнослужащий должен служить Родине там, где прикажут, и во исполнение присяги делать все, что необходимо для ее защиты от внутренних и внешних угроз.