Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

За длинным столом с одной стороны сидят только что прибывшие новички, члены экипажа Ан-22 и команды сопровождения груза, а с другой – ветераны: члены экипажа Ту-154, которые провели в Аквилонии больше трех месяцев, а также доктор Блохин, пробывший здесь более полугода. Товарищ Грубин оценил моральное состояние людей, прилетевших в Аквилонию на «Антее», и решил, что сам им ничего говорить не будет: те, что сами пережили подобный жизненный слом, гораздо лучше справятся с оказанием первой помощи при психологической травме.

Разница в возрасте между сидящими за этим столом невелика. В тот год, когда экипаж Ан-22 ушел в свой последний полет, Алексей Михайлович Гернгросс был еще совсем молодым, ментально лопоухим выпускником Актюбинского высшего летного училища гражданской авиации. И в то же время доктор Блохин всего-то на несколько лет старше подполковника Легкова, и фактически они принадлежат к одному военному поколению.

Начинал товарищ Легкое юным пятнадцатилетним бойцом партизанского отряда на родной Смоленщине (может, поэтому ему повсюду мерещатся полицаи), после освобождения родных краев в семнадцатилетнем возрасте записался добровольцем в Красную Армию, успел повоевать рядовым красноармейцем и даже получить медаль «За отвагу». После войны остался в кадрах, как и многие, но пошел не по командирской, а по медицинской линии. И вот – конец карьеры: краткосрочная командировка в Перу для помощи местному населению после катастрофического землетрясения, обернувшаяся пожизненной ссылкой в Каменный век.

– Да не переживайте вы так, Алексей Никифорович, – сказал ему майор Бояринцев, – это нам, пилотам, тут придется переквалифицироваться в управдомы, а для вашей врачебной деятельности в местных условиях простор преогромный.

– Да я не об этом переживаю и от работы не отказываюсь, – ответил подполковник, – но все же – семья, дети, внуки... Эх! – Он тяжко вздохнул.

– Все у ваших детей и внуков будет хорошо, по крайней мере, пока, – в сердцах сказал бывший проверяющий пилот сТу-154 Антон Горелов. – Вы бы, Алексей Никифорович, лучше переживали за то, что именно вашим родным придется пережить распад Советского Союза, продукты по карточкам без всякой войны, позор и унижение великой страны, а потом услышать слова бывшего товарища Ельцина «Боже, благослови Америку» и наблюдать безудержное воровство, когда общенародную собственность будут растаскивать по частным карманам.

– Об этом я, Антон Петрович, тоже переживаю, – со вздохом сказал подполковник, – но как-то отстраненно. Не в моих силах там что-то изменить или отменить, а вот к семье тянет все равно.

– Мы тоже через это прошли, – кивнул Алексей Михайлович Гернгросс, – у каждого в родном мире была семья, у большинства дети, а у меня, так же, как и у вас, внуки, но время лечит все раны, и эту залечит тоже.

– Была? – переспросил подполковник Легков.

–Да именно была, – подтвердил бывший командир Ту-154, – наш статус там, дома, называется «покойники», и он не предусматривает наличия семьи. Сейчас мы помним о близких, но, как вы только что сказали, отстраненно. И я уверен, что точно так же наши родные помнят о нас, переживают нашу смерть... Но не зацикливаются на ней, как говорит в таких случаях уважаемая Марина Витальевна.

– Это моя начальница, Марина Витальевна Хромова-Юрчевская – фельдшер с большим практическим опытом полевой работы, – с уважением в голосе пояснил доктор Блохин в ответ на недоумевающий взгляд товарища Легкова. – Сейчас она заведует всем аквилонским здравоохранением и председательствует в Женсовете, но со временем собирается отойти от медицинских дел, уступив эту должность мне... Но теперь, наверное, ее преемни ником станете именно вы, Алексей Никифорович, а я к такой ноше пока не готов.

– Тут есть Женсовет? – переспросил капитан Захаров.

– О, тут это очень влиятельная организация, полномочная решать все вопросы, относящиеся к семье и браку, – усмехнулся доктор Блохин. – Беспорядочные внебрачные и добрачные связи в Аквилонии строжайше запрещены, а количество женщин в несколько раз превышает количество мужчин, поэтому Марине Витальевне и другим старшим женам приходится решать, является ли девушка достаточно зрелой физически для того, чтобы вступить в брак, и в какую семью она может войти. Обычно претендентки сговариваются заранее, создают плотный комплот, согласуют свои намерения с Женсоветом, и лишь потом подкатывают к счастливому жениху, за которым, впрочем, остается право отказа.

– Да, именно так здесь все и делается, – подтвердил Алексей Михайлович Гернгросс.

– Но это же... дикость! – воскликнул подполковник Легков.

– Помнится, Алексей Никифорович, по несколько другому поводу мы уже слышали от вас похожие слова, -усмехнулся майор Бояринцев. – Как я понимаю, такие экзотические порядки товарищ Грубин тут завел совсем не потому, что так захотела его левая нога.

– Да, Александр Яковлевич, – сказал доктор Блохин. – Устанавливая такие порядки, товарищ Грубин исходил из нескольких постулатов. Во-первых, количество женщин в Аквилонии многократно превышает количество мужчин. Во-вторых, все местные женщины в силу довлеющего над ними инстинкта продолжения рода хотят иметь мужа и детей. В-третьих, беспорядочные связи запрещены, поскольку они превращают человеческое общество в вечно скандалящую и неуправляемую стаю шимпанзе – и поэтому, как гласит местный закон, все дети должны знать своих отцов. В-четвертых, для того, чтобы местное аквилонское общество динамически развивалось, детей должно быть как можно больше – не только за счет высокой рождаемости, но и по причине поступления пополнений со стороны.

– Это как «со стороны», товарищ Блохин? – переспросил штурман по десантированию майор Муратов.

– Каждую осень, – стал пояснять доктор, – тут, на берегу реки, напротив слияния Гаронны и Дордони, случается нечто вроде ярмарки, на которой товарищ Грубин и товарищ Орлов выменивают у местных кланов девок-бо-былок, вдов и сирот на стальные ножи и глиняную посуду. Не делайте такое лицо, товарищ подполковник... Местные люди ведут очень тяжелый образ жизни, на грани физического выживания, и чтобы зимой не околеть с голоду всем вместе, каждую осень лишних женщин и детей, преимущественно девочек, прогоняют из кланов на верную смерть. Охота тут очень опасное и малопродуктивное занятие, тем не менее являющаяся единственным источником гарантированного пропитания, поэтому мужчины и мальчики в местных кланах считаются ценным активом, а женщины нет. Выменивая потенциальных изгнанниц на ножи и керамическую посуду, вожди Аквилонии спасают им жизнь, и после обретения прав гражданства гарантируют светлое будущее. А для этого им всего-то надо выучить начатки русского языка, чтобы общаться без переводчика, и освоить какое-нибудь ремесло.

– И как к этому относятся сами женщины? – спросил майор Муратов. – Разве их не угнетает тот факт, что за них заплатили, пусть не деньгами, а каким-либо товаром?

– Их не покупают, а выкупают, что совсем не одно и то же, – ответил Блохин. – Больше всего местных женщин угнетают голод, холод, сквозняки и вечный дым в их пещерах, связанные с такими условиями болезни, а также побои, которыми их и их детей частенько подвергают мужья в местных кланах. Переступая границу Аквило-нии, они все это оставляют позади, и после некоторого периода адаптации легко встраиваются в наше общество, которое обеспечивает их основные потребности во вкусной и сытной еде, комфортных условиях проживания и теплой одежде, а они отдают ему все свои силы. Местные женщины умны, ответственны и очень трудолюбивы, при этом стремятся войти в семью к какому-нибудь мужчине, чтобы иметь возможность с ним продолжить свой род и обрести устойчивое общественное положение. А еще они постоянно меряются статусами – как личными, достигнутыми в учебе, труде и на войне, так и теми, что имеют их супруги.

– Скажите, товарищ Блохин, если не секрет, а у вас лично сколько жен? – с интересом спросил майор Агеев.

– У меня лично пока четыре: Ванесса, Алаль, Сиси и неандерталка Ко, – ответил доктор. – Только нельзя сказать, что они у меня жены – скорее, это я у них муж, а между собой они добрые подруги. Впрочем, вам тоже стоит приготовиться к тому, что, когда вы привыкните к местным порядкам, вокруг вас тоже начнутся брачные танцы с бубнами. Быть соплеменником Основателей, и при этом образованным человеком – это очень высокий статус, и едва вы завершите адаптацию и получите права полного гражданства, то охоту на вас откроют самые перспективные и переборчивые невесты аквилонского народа – девушки бывшего клана Волка.

Члены экипажа «Антея» озадаченно переглянулись, после чего подполковник Легкое спросил:

– А что, это обязательно? А то я как-то предпочел бы воздержаться от такого шага. Возраст, знаете ли... ну и вообще я несколько в шоке от такой постановки вопроса...

– Да нет, Алексей Никифорович, – вместо доктора ответил бывший командир Ту-154, – это не обязательно, а только желательно. Я вот тоже пока воздерживаюсь, и никто меня не принуждает. Но при этом я не зарекаюсь, что однажды с глупым видом не скажу «да» в то самое время, когда отец Бонифаций будет брачными шнурами перевязывать руки мне и моей избраннице или избранницам.

За этими словами Алексея Михайловича Гернгросса последовала еще одна немая сцена.

– А что... тут и поп тоже есть? – через некоторое время спросил майор Агеев.

– Отец Бонифаций у нас не просто поп, а героическая личность, – сказал доктор Блохин. – Он по собственной инициативе пошел уговаривать римских солдат жить мирно, и тогда те пырнули его копьем, да так, что он едва выжил. Кроме этого, он очень искренний, вдумчивый и умный человек, уважаемый всеми слоями местного общества и всемерно одобряющий социалистические порядки, заведенные тут отцами-основателями. Вы тут давеча между собой назвали местное устройство с колхозом, а он считает наше поселение образцовым монастырем, не накладывающим на своих обитателей обета безбрачия.

– Да, товарищи... чем дальше, тем все страньше и страньше, аж хочется курить... – вздохнул майор Бояринцев, доставая пачку сигарет. – Скажите, товарищ Блохин, тут можно дымить, или лучше выйти на воздух?

– Лучше выйти, Александр Яковлевич, – ответил доктор. – Курить в помещении у нас не принято.

– Тогда, товарищи, пойдем, подымим, кто желает, – сказал Бояринцев. – Вот кончатся наши невеликие запасы курева – и тогда придется терпеть пухнущие уши, пока совсем не отвыкнем.

– Вот тут вы ошибаетесь, Александр Яковлевич, – сказал доктор Блохин, вместе со всеми выходя на крыльцо. – Небольшой запас табака у нас в Аквилонии все же имеется, и те, кто курил до попадания сюда, получают на день двадцать грамм резаного листового табака, строго по армейской норме. Но только, в отличие от еды, одежды, медицинского обслуживания и крыши над головой, курение считается дополнительной потребностью, а потому табачный паек выдают только тем, кто за предыдущий месяц не имеет дисциплинарных взысканий. А еще курение категорически запрещено для детей, беременных женщин и кормящих матерей, и признано нежелательным для всех остальных лиц женского пола. Вот такие тут порядки в табачном вопросе.

– Интересная идея – делить потребности людей на основные и дополнительные... – сказал капитан Захаров, чиркая спичкой о коробок.

– В отношении основных потребностей тут отношение к людям вполне коммунистическое, – ответил доктор Блохин, – их обеспечивают всем и каждому, все зависимости от возраста, пола и происхождения, даже недавним военнопленным, только что вставшим на путь исправления – потому что иначе человек не сможет трудиться с полной отдачей или вообще помрет. А дополнительные потребности – как, например, курение или посещение салона красоты для женщин – обеспечиваются по социалистическому принципу «каждому по труду». Тех же, кто не желает трудиться в соответствии со своими способностями, местное общество извергает из себя прочь. На общее благополучие работают тут все, начиная от вождей и их леди, и заканчивая детьми двенадцати-трина-дцатилетнего возраста.

– У вас тут, что, практикуется детский труд?! – нахмурившись, сурово спросил подполковник Легков.

– Тут практикуется посильное приобщение к труду с раннего подросткового возраста, – ответил бывший штурман Ту-154 Степан Карпов. – Изолировав подрастающее поколение от трудовых усилий, Советский Союз, помимо всего прочего, воспитал значительную прослойку воинствующих бездельников, не желающую трудиться никогда и ни при каких условиях.

– Ладно вам, товарищи, – примиряюще сказал майор Бояринцев, – великовозрастных детей среди нас нет, да и вообще, на чужой аэродром со своим уставом не ходят. Сейчас меня занимает другой вопрос...

– Вы, Александр Яковлевич, очевидно, хотите знать, по какой причине вы оказались здесь, а не совершили посадку в пункте вашего конечного назначения? – спросил бывший командир Ту-154.

– Точно так, Алексей Михайлович, – подтвердил командир экипажа «Антея». – Реальность, данную мне в ощущениях, я понял, теперь хотелось бы знать, что привело к такому результату.

– Имейте в виду, что сюда попадают люди, в своих мирах гарантированно погибшие или пропавшие без вести, – сказал бывший второй пилот Максут Идрисов. – Наш самолет ждало столкновение с другим бортом по причине ошибки диспетчера – значит, и вас тоже Посредник утащил от чего-то фатального, ведущего к необратимой катастрофе.

– Я помню этот случай, – сказал Алексей Михайлович Гернгросс, – ибо в связи с, так сказать, гуманитарным характером вашей миссии о нем довольно много писали. Ваш самолет, не подавая сигналов бедствия, исчез в той зоне Северной Атлантики, где не было и не могло быть сплошного радарного покрытия. Вас долго искали, и наши, и американцы, но не нашли ничего, кроме обрывков упаковок медикаментов и крышки от спасательного плота. Версий было две: самопроизвольное разрушение грузового отсека, наддутого избыточным давлением, или столкновение с отработавшим свой срок метеозондом. В первую версию я не верю совершенно, потому что самолет, распавшийся в воздухе на части, буквально замусорил бы океан на многие километры вокруг плавающими обломками, которые стали бы находить еще в первые часы после катастрофы, а этого на самом деле не было. Столкновение с метеозондом более вероятно. Удар приборным отсеком по остеклению пилотской кабины – и все, кто находился внутри, убиты или тяжело ранены, а самолет разгерметизирован. Потом последовал неуправляемый полет до полного исчерпания топлива и падение в какой-либо иной точке Атлантического океана, весьма отдаленной от места катастрофы, где вас никто и не думал искать.

– Да, Алексей Михайлович... – произнес майор Агеев, передернув плечами, – нарисовали вы картину во всех подробностях, аж мороз по коже. И ведь и не поспоришь. Метеозонд – это штука крайне радиопрозрачная, отчего его невозможно было обнаружить на метеорологическом радаре, и в тоже время солнце в тот момент светило прямо в глаза, делая экипаж, то есть нас, слепыми как кроты. Уклониться от столкновения в таких условиях не было никакой возможности.

– Получается, что тут мы как бы живем вторую жизнь? – сказал старший лейтенант Чемизов.

– Именно так, Геннадий, – подтвердил бывший бортинженер Ту-154 Андрей Васимов. – Это не плохо и не хорошо – это просто факт, данный вам в ощущениях. Мы через это прошли, осознали и смирились, и вас тоже не минует доля сия. Девицы в таких случаях обычно плачут ночами в подушку, но для взрослого мужчины такое поведение постыдно. Посмотрите вокруг: все, что вы видите, было возведено посреди дикой природы руками людей, которые не боятся трудностей, прогибая этот мир под себя. Встать рядом с ними плечом к плечу, чтобы бросить вызов судьбе – это честь, а не тяжкое наказание.

– Ну что же, товарищи, – сказал майор Бояринцев, бросая окурок в плетеную из ивняка урну, стоявшую у крыльца, – так и запишем. Мы тоже все поняли, и осознали, что раз теперь небо нам недоступно, то дальше мы будем ходить по грешной земле ногами, станем частью аквилонского народа, познакомимся с местным попом, раз уж он такая выдающаяся личность, и примем местный устав как должное, тем более что ничего противного нашим советским мироощущениям он не предлагает. Главное, что тут нет господ и рабов, а ко всему остальному мы привыкнем как к осознанной необходимости. Если у кого-то есть иное мнение, то лучше высказать его сейчас, прямо в глаза, а не таить в себе. Ну?

Ответом была тишина, промолчал даже вечно сомневающийся подполковник Легков.

– Должен добавить, – сказал доктор Блохин, – что в самом скором времени наших, советских людей в Акви-лонии значительно прибудет. Через пару дней фрегат, сейчас стоящий на якоре возле нашего поселения, отправится в спасательную экспедицию в восточную часть Средиземного моря. Оттуда чуть больше месяца назад на связь вышла команда советской подводной лодки, прибывшей в наш мир из ноября сорок первого года, а чуть позже к ней дополнительно пристала сводная рота морской пехоты, повзводно надерганная Посредником из разных миров, в каждом из которых существует и активно действует партия большевиков. Товарищи сообщили, что уже создали объединенную парторганизацию, выбрали секретаря, и теперь готовы нести в этот мир идеи Марк-са-Ленина-Сталина, за исключением самых нежизнеспособных – например, постулатов о неизбежности отмирания государства или о диктатуре пролетариата. Как правильно заметил Александр Яковлевич, нет тут хозяев и пролетариев, а есть одни только трудящиеся. И надо сказать, что ни товарищ Грубин с товарищем Орловым, ни отец Бонифаций отнюдь не против такой постановки вопроса.

– Что же, – подвел итог майор Бояринцев, – так будет еще интереснее. Мы, коммунисты из тысяча девятьсот семидесятого года, тоже присоединимся к этой объединенной парторганизации, чтобы внести посильный вклад в ее работу. Думаю, что после этого вопросов к местной жизни у нас совсем не останется.

7 мая 3-го года Миссии. Вторник. 18:05. Большой Дом.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и председатель Высшего Военного Совета Народной Республики Аквилония.

Возвращение наше из похода было триумфальным, и, если по торжественности чем-то и уступало прилету «Антея», то ненамного. Два легких трехосных тягача (спасибо Роланду, просветил) и тягач-полугусеничник должны были стать внушительным пополнением нашего автопарка. Двухосные грузовички, на каждой складке местности нуждающиеся в буксировке тягачом, оказались гораздо менее полезным приобретением. Кстати, в кузове грузовичка, в котором милисы перевозили арестованных, обнаружилось продолжение банкета – то есть дети в возрасте от пяти до десяти лет. Кроме всего прочего, кузов полугусеничника оказался набит всяким барахлом. Помимо увязанного в тюки домашнего скарба, там находились две жалобно блеющие овцы и баран со связанными ногами, а также клетки с кудахчущими курами, а справа у борта высился штабель немаркированных ящиков, буквально набитых оружием в количестве, достаточном для вооружения небольшого партизанского отряда. Чего там только не было: цинки с патронами, гранаты, тротил в брусках, мины противопехотные и противотанковые, пара ручных пулеметов, знаменитые американские «Томпсоны», а также компактные пистолеты-пулеметы неизвестной мне модели, похожие на смазочные шприцы для солидола.

Я и объяснил своим лейтенантам и сержантам как все это выглядит с моей точки зрения:

– Вот эти, – кивок в сторону безголовых раздетых до исподнего трупов, которые наши девки таскали в лес, -получили от своего информатора сигнал, что кто-то из крестьян прячет на своем хуторе оружие, сброшенное на парашютах местным французским маки добрыми британскими дядюшками для дальнейшей переправки вглубь французской территории. Приехав вот к тому уважаемому месье, – на этот раз кивок в сторону коренастого седоусого мужика лет пятидесяти, самого старшего в компании бывших арестантов, – они произвели обыск, и нашли весь этот арсенал. После этого будущие покойники арестовали все семейство, включая малых детей, чтобы в Бордо сдать их в гестапо, а заодно прибарахлились тем, что влезло в кузов тягача. При этом они наверняка позже намеревались вернуться за оставшимся барахлом, чтобы вывезти все ценное для продажи на черном рынке. Но сделать это им не суждено, потому что Посредник уже решил их судьбу окончательно и бесповоротно.

– Месье Андре, я все понял, но скажите, что такое хутор? – спросил меня Матье Лафар.

– Это такое отдельно стоящее маленькое сельское поселение на одну или две-три семьи, являющиеся близкими родственниками, пояснил я. – Например, дом семьи старшего поколения, и тут же – дома семей женатого сына и зятя с замужней дочерью.

– О да, – сказал Оливье Жонсьер, – у нас во Франции такое часто, потому что мы, как это будет правильно, большие индивидуалисты.

Потом Роланд пошел и еще раз переговорил с тем самым коренастым седоусым мужиком, и тот под давлением неопровержимых улик раскололся до пупа. А может, на него подействовало зрелище отрезанных голов ми-лисов, которые девки Виктора де Леграна грузили в кузов одного из двух легких тягачей, будто капусту на колхозном поле. Оказалось, я угадал с точностью до десятого знака после запятой. Седоусого мужика звали Гюстав Одэ, (папаша Одэ). Его жена, полноватая женщина с проседью в черных волосах, отзывалась на имя мамаша Жаннин. Остальные были их четырьмя сыновьями (трое из них неженаты), двумя дочерями (младшая не замужем), зятем, невесткой, и восемью внуками мал мала меньше. Этакий семейный партизанский подряд по-французски.

Первым делом папаша Одэ попросил нас отпустить его домой – мол, хозяйство ждет, корова не доена, собака не кормлена, и все такое.

– Некуда мне вас отпускать, – перевел Роланд мой ответ, – билет тут, как на тот свет, выписывается только в один конец. Теперь вы можете выбирать, жить с нами по нашим законам или сразу идти на все четыре стороны, чтобы умереть в зубах у диких зверей. Нет тут больше никаких цивилизованных поселений, кроме нашего, а все прочие люди ходят одетыми в шкуры и дерутся камнями. Только если вы не захотите жить вместе с нами, то каждый взрослый должен решать этот вопрос сам за себя, а несовершеннолетних я с вами и подавно никуда не отпущу. Не провинились они ничем, чтобы умирать из-за глупого упрямства старших. Нет уж, если понадобится, мы возьмем их к себе и воспитаем из них настоящих людей.

Нельзя сказать, что папаша Одэ обрадовался такому известию, но после длительных и мучительных он размышлений согласился идти в наше поселение и жить по нашим законам. Впрочем, содеянное нами с петеновски-ми милисами он вполне одобрил.

– Я и сам провел четыре года в окопах Великой войны, – приосанившись, сказал он, – воевал штурмовиках, убивал бошей, глядя им в глаза, и был два раза ранен. Только я не понимаю, зачем вы отрезали убитым головы – неужели затем, чтобы их потом никто не смог опознать?

На это вопрос я ответил, а Роланд перевел, что дикие звери опознаванием при пожирании дармового мяса не занимаются, просто есть у нас такой обычай, чтобы головы настоящих врагов торчали на колу перед поселением, показывая соседям, что тут живут серьезные люди, с которыми лучше жить в мире.

– А что, – спросил тогда озадаченный папаша Одэ, – неужели бывают ненастоящие враги?

– Да, бывают, – перевел Роланд мой ответ, – когда к нам приходит воинское подразделение, повинующееся своим командирам, то с ним мы воюем не на полное уничтожение, а до капитуляции. Выжившие тогда подлежат перевоспитанию в наших сограждан, а погибших мы хороним как людей, потому что сожалеем об их смерти. Но милисы – это совсем не тот случай, такую погань перевоспитывать бесполезно, можно только уничтожить.

Еще немного подумав, папаша Одэ вдруг спросил:

– Месье, вы русский? Однажды моими товарищами на Великой войне были русские солдаты из особого корпуса, и я тогда я на всю жизнь запомнил, как звучит их речь.

– Да, – ответил я, – мы русские. Но среди нас есть и французы, и представители других национальностей, и вы можете быть уверены, что относиться к вам и вашим домашним будут без всякого предубеждения, только исходя из ваших личных достоинств и недостатков. Нет для нас ни эллина, ни иудея, а только хорошие или плохие люди.

Тогда папаша сказал, что русским он верит, потому что они – не эти ужасные боши, и не лаймиз, которые врут как дышат, на чем вопрос был исчерпан.

В кабины тягачей я усадил Оливье Жонсьера, Матье Лафара и Максимиллиана Кюри, за руль грузовиков сели сыновья папаши Эрве и Франк, мамашу Жаннин с малолетками мы загрузили в головной легковой тягач, при этом всем остальным следовало идти пешком. Так, неспешным шагом, мы и двинулись в обратный путь. Семейства папаши Одэ и его зятя Жана-Пьера Пише шли с угрюмым молчанием, и только дети по пути крутили головами, как туристы на экскурсии. Возле самолета, увидев который, семейство Одэ-Пише от удивления разинуло рты, нас встретил римский караул, выставленный милейшим Гаем Юнием, десяток легионеров при полном вооружении, без щитов, но с американскими винтовками через плечо – сочетание, надо сказать, для нас уже привычное, но для посторонних людей просто дичайшее.

Командовавший нарядом декан неумело козырнул нашей процессии, после чего мы проследовали дальше.

Увидев наш поселок, церковь отца Бонифация и все прочее, глава семьи Одэ немного повеселел и что-то спросил у Роланда, на что тот, не переводя вопроса мне, ответил коротким утвердительным кивком.

И вот, когда солнце стояло еще высоко, мы прибыли к Большому Дому, и из него на шум моторов выбежали все его обитатели, начиная от нашего великого шамана, леди Сагари и отца Бонифация и заканчивая проходящими обучение бывшими школьниками.

– Вот, – сказал я Петровичу, – принимайте нежданное пополнение. Восемнадцать душ от малого до старого. Махнул не глядя.

– А где враги? – только и смог спросить Петрович, глядя наш бродячий цыганский табор.

– Головы тут, – ответил я, мотнув головой в сторону второго легкого тягача, – а все остальное уже, наверное, едят волки. Милисы это оказались, Петрович – твари не лучше наших полицаев, а потому брать в плен я их не стал. Когда мы тут закончим, Виктор проследит, чтобы пополнение коллекции голов было произведено как положено.

– А эти? – спросил Петрович, переведя взгляд на семейство Одэ-Пише.

– Это, – сказал я, – большая и дружная семья французских партизан-подпольщиков крестьянского происхождения. Вон того седого мужика зовут папаша Одэ, а все остальные – это его ближайшие родственники: дети, зять с невесткой и внуки. Милисы арестовали это семейство, накрыв в их доме склад с оружием, после чего повезли в Бордо, чтобы сдать в гестапо, но привезли прямо к нам. Вообще, глазастому товарищу с «Антея», заметившему их колонну, следует срочно выразить большую благодарность за бдительность. Открылась тут у нас еще одна уязвимость, которую срочно надо чем-нибудь закрывать, а то в следующий раз незваные гости неизбежно свалятся к нам прямо на порог.

– Так, – насупился Петрович, – а вот об этом, Андрей, теперь давай поподробнее.

– Если в Италии все дороги вели в Рим, – ответил я, – то в местных окрестностях все тропы ведут к нам. В холмах, где можно пройти только пешком, это еще не так заметно, но вдоль берега реки, по направлению к Бордо, наш УАЗ накатал уже целую колею, а, между прочим, именно к этому городу будут стремиться потеряш-ки из всех более-менее цивилизованных времен. По крайней мере, милисы ехали как раз по этим следам, и если бы не особые обстоятельства, то они, никем не замеченные, приехали бы прямо к устью Дальнего. Дальнейшую суматоху ты можешь представить себе сам. А если бы это были, к примеру, всадники франков или арабов периода битвы при Пуатье в количестве пары тысяч, или один из противоборствующих отрядов Столетней войны такой же численности, или банда ландскнехтов, отдельные кампании которых были достаточно многочисленны, чтобы доставить нам неприятности даже в правильном бою?

–Да, – сказал наш великий шаман, – картина художника Васнецова маслом «Приплыли». И что же ты предлагаешь – строить вокруг нашего поселения великую китайскую стену?

– Нет, Петрович, – ответил я, – такая глупость мне даже не приходила в голову. Наши далекие предки, защищаясь от набегов кочевников, выдвигали в степь передовые заставы, которые в случае обнаружения противника должны были зажигать сигнальные костры, а потом отходить на соединение с главными силами. Вот и нам нужна такая передовая застава в направлении Бордо, где-то на удалении десяти километров от окраин поселения, где будет сидеть наряд с рацией и биноклем, чтобы, даже если враг явится, конный или на машинах, у нас появилась возможность поднять ополчение по тревоге и подготовиться к бою.

– Думаю, Андрей, – хмыкнул Петрович, – что это вполне разумное решение. Непонятно, как мы не додумались до этого раньше. В последнее время Посредник прислал нам столько сладкого, что теперь следует ожидать больших неприятностей, на фоне которых сегодняшнее явление вишистских коллаборационистов можно будет посчитать несущественной мелочью. И «Антей» требуется убирать с прибрежного луга – частью его собственными двигателями, частью на буксире тягачей, а еще до разгрузки его следует перекатить поближе к римской казарме, а то в смысле охраны и обороны стоит он сейчас очень неудобно.

– Кстати, – сказал я, – профит с этого набега – это не только французское семейство, пять единиц техники и некоторое количество оружия, которого, впрочем, у нас и так достаточно. В кузове полугусеничника, кроме всего прочего, имеются клетки с курами и его величеством петухом, а также связанные по рукам и ногам две овцы и баран, которых милисы, скорее всего, конфисковали у арестованного семейства и предназначали себе на пропитание, но не преуспели в этом предприятии. Думаю, что они станут неплохим пополнением для нашего домашнего хозяйства, где как раз этих видов скотины и не хватало.

– Что ж, – кивнул Петрович, – это тоже неплохая новость, а теперь давай разберемся с этим самым папашей Одэ и его присными. Мне, например, этот тип кажется типичным куркулем, который скорее удавится от жадности, чем будет жить по нашим социалистическим правилам.

– А мне, – сказал я, – он показался вполне разумным человеком, который не впал в истерику и отчаяние в безвыходной ситуации. Навыки у них у всех, правда, почти неприменимые в наших местных условиях, ибо виноград тут не растет, и вино делать не из чего, да и не нужно.