Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Итак, мы обошли лагерь лесом и теперь готовы к выступлению. Ничего на нас не стукнет, не грюкнет; а Гуг и его бойцыцы, в дополнение ко всему прочему, вместо грубых ботинок обуты в мягкие мокасины. Глаза привыкли к полной темноте, – и света звезд, а особенно свечения Млечного Пути, в таких условиях вполне достаточно, чтобы четко различать контуры предметов.

К тому моменту, когда мы заняли позиции прямо напротив южных ворот (которые было решено считать задними), с северной стороны римского лагеря началась запланированная нами с Петровичем катавасия. Ну и противный же голос у УАЗовского клаксона! И, кстати, из чего Петрович умудрился сымпровизировать барабаны, вроде ничего подходящего мы с собой не брали? Ну все, теперь от этого грохота вскочат даже мертвые – и все внимание не особо большого гарнизона обратится в противоположную от нас сторону. Тем временем стихли мявканье клаксона и грохот барабанов, и Виктор де Легран в полный голос принялся зачитывать осажденным предложение капитуляции. Как только он закончил, снова загрохотали барабаны и загудел клаксон. Отрубленную башку своего бывшего командующего легионеры и, главное, упоминавшийся ранее центурион Германик уже разглядели и, стало быть, прониклись. А это значило, что и нам пора туда, где творятся исторические события.

Южные ворота только назывались воротами, на самом деле это был такой же плетень, как и тот, что изображал стены, только его в случае необходимости можно было оттащить в сторону. Лагерь этот был еще явлением временным, и до капитальных сооружений с хотя бы дерево-земляными укреплениями руки у легионеров пока не дошли. Предполагалось, что дикие варвары будут штурмовать этот забор с голой грудью, в крайнем случае, с кожаными щитами, а римляне будут их колоть сквозь частокол своими мечами-гладиями и копьями-пилумами. Но мы-то не дикие варвары… Убить часового, хорошо видимого, через такую плетенку было проще простого, потому что она не защищала ни от чего, даже от нескромных взглядов, а факелы, установленные в специальных подставках, хорошо подсвечивали цель. Единственной проблемой было то, что звук выстрела, – хоть из винтовки, хоть из пистолета, – будет немедленно обнаружен противником, со всеми вытекающими из того последствиями.

Но, по счастью, наш арсенал огнестрелом не исчерпывался. Блочные арбалеты, прихваченные из будущего, были еще вполне дееспособны, и один такой имелся у нас при себе. Тихой хлопок тетивы, придушенный хрип солдата, которому стрела-срезень пробила горло (я главный охотник или просто погулять вышел), тихое звяканье откатившегося в сторону шлема, – и вот уже две невесты Гуга, легкие как ночные тени, перемахнули через ров и теперь лезут через забор, чтобы хотя бы немного приоткрыть для нас дорогу. Ну и нам тоже пора последовать за ними и перебраться через ров, с целью оказаться в нужном месте в нужное время.

Если бы у убитого был напарник, то все не кончилось бы так просто; но когда в лагере, рассчитанном на тысячу легионеров, находятся всего сорок или пятьдесят солдат – тут-то у их командира начинаются настоящие проблемы. Из-за нехватки людей он вынужден вместо парных постов посылать легионеров в караул по одному. И посты эти находятся не на расстоянии прямой видимости друг от друга, как требует устав, а только в самых важных местах. Совсем перед смертью расслабился Секст Лукреций; тут нужно было оставлять не центурию неполного состава, и даже не манипулу, а целую когорту, – вот тогда бы мы их без правильного сражения и не взяли бы.

Вот раздался слабый скрип – и одна сторона плетня стала потихоньку отодвигаться в сторону. Мы с Гугом со своей стороны немного помогли девочкам, и, переступая через снятое «с ушей» бревно, проникли внутрь. Тишина… То есть тишина была чисто условной. На той стороне лагеря выло, грохотало и мяукало, будто там собралась тысяча болельщиков «Зенита», отмечающих победу над «Спартаком», но в нашу сторону никто не бежал, ни шел и даже не полз. Все бодрствующие и свободные от караулов смотрели спектакль Петровича и наверняка состязались в ругани с Виктором де Леграном. Если до врага нельзя докинуть пилумом или иной утварью для убийства, то тогда с ним начинают браниться. Ну ладно – и нам хорошо, и легионерам приятно. Весь этот шум маскировал наше тихое проникновение внутрь, но только до поры до времени.

Едва только мы пересекли метров пятнадцать открытого пространства, разделяющие вал с частоколом и первый ряд палаток, как из-за роскошнейшего шатра с левой стороны выглянула легионерская морда в полном прикиде и даже со щитом. Из арбалета я выстрелил навскидку, но поскольку мастерство не пропьешь, то болт с каких-то десяти метров^[41] влетел клиенту в лоб прямо под обрез шлема. Больше проблем этот легионер нам не доставлял, но, как оказалось, он был там не один. Его напарник был поумнее своего приятеля, а потому кинулся прочь со всех ног, вопя на ходу что-то вроде: «Вторжение, нападение, варвары, демоны, караул, убивают!». Передав арбалет Санрэ-Соне, я вытащил из кобуры верный кольт (ну чем не ковбой) и с двух рук троекратно шмальнул в спину беглецу. Тот замолчал, сделал еще несколько неуверенных шагов на подгибающихся ногах и рухнул мордой вперед. Готовченко. Итого – минус три.

Но на этом цирк только начинался. Кажется, Марк Сергий Германик понял, что мы его жестоко нае… (ну вы меня поняли) и теперь в нашу сторону, изображая разгоняющихся спринтеров, уже топало не менее двух десятков легионеров в полном боевом. Тренированные все-таки парни римляне. Пока еще было несколько секунд времени, я бросил взгляд в одну сторону и в другую. Шатер слева, возле которого стояли на часах двое, скорее всего, был резиденцией военного трибуна. Там казна, там знаки власти и все драгоценное барахло, присущее каждому порядочному патрицию. Дальше и еще левее располагались палатки центурионов, справа же находились явно нежилые палатки, похожие на склады военного имущества. Прямо перед нами стелилась широкая улица (примерно такая же, как то пространство, что отделяло частокол от палаток), а за ней слева находились палатки одной из центурий (сейчас пустые). Справа можно было заметить так называемый эргаструл – то есть грубо сляпанные клетки из древесных стволов толщиной в руку, в которых находились порабощенные аквитаны.

Эти аквитаны, как и все прочие, проснулись от производимого Петровичем спектакля, поняли, что к их поработителям на огонек заглянули неприятности – и теперь от осознания этого факта находились в приподнято-возбужденном состоянии. Они бы и сами поучаствовали в грядущих событиях, но сделать это, находясь в клетках, было затруднительно, и поэтому они сопровождали все видимые события криками и улюлюканьем. Ну что же, пусть смотрят… Я убрал пистолет в кобуру; Илэтэ-Ира, как верный оруженосец, подала мне «люську» с уже примкнутым полным диском на сорок семь патронов, а остальные волчицы развернулись в стрелковую цепь справа и слева от меня, с кольтами наизготовку. И своих, и Гуговых невест быстрой стрельбе с двух рук я обучил. Разведка они или нет?! Диспозиция такая: я осуществляю общую зачистку поляны, а они гасят всех, кто хотя бы попытается замахнуться для броска копьем.

Когда передовые легионеры с шумом и топотом приблизились к нам метров на шестьдесят-пятьдесят, я дал очередь в полдиска, перечеркивая их толпу от края до края, а потом стал бить короткими очередями, выпиливая в набегающей на нас людской массе сердцевину, а справа и слева от меня защелкали пистолетные выстрелы. Конечно, это было картинно, по-пижонски, на публику, но внутреннее устройство временно римского лагеря не представляло нам возможности вести огонь из-за прикрытия. Ну не считать же прикрытием полотняные стенки палаток. Зато аквитаны, особенно в крайней клетке, которая у дороги, видели картину во всей ее красе. Мастер-класс по кегельбану на выезде. Тем более что, как бы откликаясь на стрельбу, в нашей половине лагеря (там, у Петровича) гулко загрохотал станкач. Если легионеры, переругивающиеся с Виктором Леграном, по неграмотности вылезли на частокол, то тогда с ними все ясно, какать эти котята больше не будут. Если же нас пыталась атаковать половина наличных легионеров, то остальных, сгрудившихся у частокола, можно срезать одной очередью.

Да и у нас тут дела обстояли далеко не худшим образом. Когда в диске «люськи» закончились патроны, атакующие уже валялись в разнообразных позах. Некоторые еще живые, но это было ненадолго. Не будучи уверенными, что пули кольтов пробьют щиты и доспехи, волчицы стреляли по ясно видимым в полутьме лицам и немало в этом преуспели. Только один легионер изловчился метнуть пилум, но, видно, делал он это из задних рядов или был уже раненым – поэтому метательное копье упало со значительным недолетом. Только теперь до центуриона Марка Германика должно было дойти, в насколько глубокую задницу он угодил… но, к сожалению, это было невозможно. Как выяснилось позже, он одним из первых пал жертвой пулеметной очереди и теперь уже торговался с Хароном (или как там зовут бога смерти у германцев).

А потом из прохода между палатками нам навстречу вышло шестеро странных типов. Ни в коем случае не военные: в серых туниках, препоясанных кожаными ремнями, и таких же серых плащах с капюшонами. На ремнях у этих людей висели широкие ножи в кожаных ножнах, а в руках они сжимали витые кожаные плети. Очевидно, это был работорговец Тит Нервий и его подельники-надсмотрщики, не испытывающие сомнений в том, что они люди нужные и сумеют договориться с любой властью. Они ведь даже не пытались скрыться и уйти огородами, а перли прямо на нас, уверенные в своей безнаказанности. Поскольку у меня не было никакого желания вершить суд по всем правилам, да и за сегодняшний день мы уже изрядно наломали дров и оттого ожесточились, я просто принял из рук Илэтэ-Иры «люську» с установленным на ней свежим диском и срезал эту банду одной очередью. Не надо нам тут этой заразы ни в каком виде.

Тогда же и там же. Сагари (27 лет), супруга Тибалта, князя васатов-аквитанов.

Ночь – это время, когда на земле владычествуют злые духи, и только богиня луны Иллагри способна хоть немного уменьшить их силу. Но сегодня ее нет с нами на небосклоне и тьма господствует вокруг во всем своем великолепии. В такую ночь в очаге дома непрерывно должен гореть огонь, чтобы помешать проникнуть внутрь злому духу Майде, способному разрушить человеческую обитель. Но у нас больше нет домов, злые римляне изгнали нас из них и заставили бежать, спасая свою свободу и жизнь. У нас больше нет даже нашего родного мира, мы перешли в другой мир – такой же материальный, как и наш, но намного более таинственный и необжитый. Безлюдные земли, багровые закаты и витающие повсюду духи предков. Я, с детства посвященная богине Амалур, чувствую их присутствие так же, как присутствие еще неизвестных мне божеств. Этот мир, лежащий на границе между мирами людей и мирами духов, наполнен силой и похож на перекресток множества дорог. По одной дороге пришли сюда мы, а по другим пришли другие… И их тут много. И только римляне, – такие же прямые, как их копья, – не чувствовали, как вокруг них сплетались нити колдовства.

Когда они утром уходили в свой поход, я чувствовала, что там, куда они идут, их поджидает смерть, – смерть не от копья или меча, о нет – а более изысканная, от грома и молнии. Они маршировали мимо нас, а я видела, что это уже идут мертвецы, принадлежащие не к миру живых, но к миру мертвых. Смерть уже наложила на них свою печать, и мертвее всех прочих был их самодовольный предводитель Секст Лукреций Карр. Они ушли, а мы стали ждать смерти, ибо оставшиеся в лагере были много хуже ушедших. Но случилось так, что смерть сама пришла за ними на следующую ночь. Как я и предчувствовала, поход римлян на неизвестного врага закончился полным разгромом. Около полуночи к римскому лагерю прибыли воины победителей – они потребовали от гарнизона немедленной капитуляции и в качестве верительных грамот и доказательства того, что римское войско действительно разгромлено, привезли с собой отрубленную голову заносчивого римского трибуна.

Никогда не забуду, как он обещал насиловать и пытать меня и моих дочерей на виду у всех до тех пор, пока наш муж и отец не сдастся и не сложит оружия перед их ужасным Римом. И вот теперь это чудовище мертво, голова его отделена от тела и воздета на копье, а горделивый герольд повествует о том, как нахальные римляне были поражены молниями и пали в прах, и о том, и что только добровольная сдача поможет им сохранить никчемные жизни. Нет, сидя в клетках эргастула, сами мы этого не видели, зато слова герольда слышали очень хорошо, как и ответы на них римлян. Ничего умного в этих ответах не было. Римские солдаты, так и не осознавшие, что остались один на один с могущественными силами, состязались с победителями их товарищей в ругани, чем и подготавливали себе внезапный и ужасный конец.

А потом пришли ОНИ. Мне из крайней клетки было видно, как бесформенной кучей упал часовой у южных ворот. Потом две черные тени невесомыми облачками перемахнули через частокол, скрипнули створки ворот – и воины ночи проникли внутрь римского лагеря. Они несли с собой погибель – и все римляне, оказавшиеся у них на пути, умирали страшной смертью. В воздухе гремел гром без грозы, во тьме метались молнии, которые посылал во врагов главный воин ночи, который, как мне тогда казалось, был самим Орци, богом неба, грома и молний, и римские легионеры ложились перед ним на землю как колосья ячменя под взмахом острого серпа. Последними умерли работорговцы. Они думали, что им ничего не угрожает, но молнии поразили их так же, как до этого поражали солдат… И наступила тишина.

Мы тоже ждали смерти, потому что потусторонние силы обычно не щадят живых. Подтверждением этой истины были раздающиеся то тут то там звуки грома без грозы, после которых еще живые римляне становились мертвыми. А потом к моей клетке подошел на вид вполне обычный молодой человек – с силу этой своей обычности он выглядел очень странно среди порождений ночи. Он окинул меня взглядом с ног до головы и на неплохой латыни спросил:

– Ты быть княгиня Сагари?

– Да, – ответила я на гораздо лучшей латыни, чем у него, – это я княгиня Сагари, дочь князя Беласко и жена князя Тибалта.

– Очень хорошо, – сказал юноша, – ты идти со мной. Наш главный хочет с тобой говорить.

– Я не могу идти, – ответила я, – моя клетка заперта.

– Ерунда, госпожа Сагари, – беспечно произнес юноша, – мы ее ломать. Раз-два – и готово. Все тут надо сломать.

Потом он что-то сказал стоявшим вокруг черным порождениям ночи – и они принялись резать скрепляющие клетку ремни большими острыми ножами, освобождая мне выход. И вот тогда, когда они подошли поближе, я вдруг увидела, что это никакие не порождения ночи… Это были женщины. Да-да, просто молодые женщины, чьи лица и руки были вымазаны черной краской. Когда проход открылся и я хотела уже было позвать вместе с собой своих дочерей, юноша покачал головой и сказал:

– Не надо. Они ждать тут. Ты говорить и договориться, и им быть хорошо. Если ты не договориться, то им тоже быть хорошо, но уже не так. Ты идти, они остаться, ты идти скорей, раз-два, раз-два.

Человек, к которому меня привел тот юноша, больше всего был похож на того, кого мы, аквитаны, и родственные нам народы называем Эцай. Это могущественное существо, которое знает все, что возможно знать, и обычно охотно делится своими знаниями с людьми. Но весь страх в том, что делает оно это не бескорыстно, оставляя часть учеников в вечном услужении в своей пещере. Сейчас Эцай был хмур и деловит, хотя обычно он не скупится на улыбки. Поневоле я преисполнилась перед ним трепетом и не смела взглянуть ему в глаза. Я стояла перед ним, опустив голову, хорошо ощущая исходящую от него мощь.

Он заговорил на незнакомом языке, обращаясь ко мне по имени.

– Приветствую тебя, госпожа Сагари, – перевел его слова юноша, – я рад нашему знакомству, хотя хотел бы, чтобы оно произошло при лучших обстоятельствах.

– Я тоже приветствую тебя, Эцай, – сказала я, слегка склоняясь в почтительном поклоне, – хотя ты и пытаешься скрыться за личиной простого смертного. Теперь скажи мне, какие знания ты нам дашь, кого из нас оставишь в своих учениках, а кого отпустишь восвояси по домам…

Ответ его, переведенный молодым человеком, ошеломил меня и заставил впасть в оцепенение.

– Я не Эцай, – перевел мне юноша, – ты можешь звать меня Петрович. Но это далеко не все. Из этого мира нет выхода, а только вход, а посему вы все до последнего останетесь здесь, с нами. Другого пути у вас нет. Вы нам не враги, какими были римляне, но и пока не друзья. Если мы договоримся с тобой, как с княгиней твоего народа, о том, что мы будем друзьями, то вы получите все знания, какие сможете усвоить, и займете в нашем обществе достойное место равных среди равных. Если же не договоримся, тогда тоже неплохо, потому что я буду говорить с каждым твоим человеком по отдельности – и, поверь, мы сумеем поладить со многими и многими.

– Погоди, Петрович, – спросила я, – ты что, хочешь вернуть мне власть над моими людьми, а не будешь подобно римлянам обращать всех нас в рабство?

– Разумеется, госпожа Сагари, – кивнул тот, – если ты согласишься вместе со своими людьми войти в состав нашего народа, признать его законы и обычаи, и быть с ним как в дни праздников и веселья, так и в дни горестей и испытаний, то мы признаем за тобой право руководить твоими людьми. И будет так до тех пор, пока они сами будут признавать право твоего руководства. Возможно, что это продлится месяц или два, а возможно, и всю твою жизнь.

Нет, это точно Эцай. Только он может говорить о знаниях, так будто это вполне ощутимая вещь – вроде куска хлеба, острого ножа или теплого плаща. Но неисповедима воля могущественного бога – зачем-то ему надо, чтобы его считали простым смертным по имени Петрович. И я решила еще раз его проверить, задав вопрос, на который Эцай ответит одним образом, а смертный – непременно другим.

– А нельзя как-нибудь так, отдельно? – спросила я, – чтобы мы, аквитаны, жили по своим обычаям и законам, а ваш народ по своим…

– Нет, нельзя, – ответил Эцай (и я еще больше уверилась, что это именно он), – отделившись от нас, вы погибнете в первую же зиму, потому что ничего тут не знаете. И поэтому, чтобы спасти твоим людям жизнь, я буду вынужден делать это предложение каждому из них.

Эцай всегда уверен, что главную силу всегда и во всем составляют знания, и спорить с ним на эту тему бесполезно, ведь он же как-никак именно бог знаний. Да и не собиралась я с ним спорить. Неблагодарное это занятие – спорить с тем, кто все знает значительно лучше тебя. Сама же потом себе дурой покажешься. Да и что мне терять? Ведь мы и так все застряли тут, в мире Эцая.

– Хорошо, Петрович, – сказала я, – я согласна с твоим предложением. Я принесу тебе присягу и дам клятву верности, если ты пообещаешь не оставлять мой народ своими милостями.

– Это я обещаю, – ответил Эцай. – Мои милости всегда будут с вами. А теперь давай займемся делами. Римский лагерь необходимо свернуть, самое ценное уложить на ваши повозки, а все остальное складировать так, чтобы за этим можно было еще вернуться, и не раз.

26 августа 2-го года Миссии. Воскресенье. Утро. Окрестности Новой Бурдигалы.

Узнав, что среди освобожденных из рабства есть дети, совсем ослабевшие от голода, Петрович приказал оставить часть уже уложенных вещей, разместив вместо них на повозках малышей. Кроме того, часть рва была использована в качестве братской могилы, куда мужчины аквитанов побросали тела убитых легионеров и надсмотрщиков за рабами, и присыпали их землей. И вот, – не так быстро, как того хотелось, – но обоз из запряженных ослами повозок, предводительствуемый УАЗом, на котором восседали вожди, двинулся в путь к новой жизни. На этот раз никто никуда не бежал. Для этого просто не было причины. Ровно урчал мотор автомобиля, на который косились флегматичные, но озадаченные ослы, уныло скрипели деревянные оси повозок, и с таким же мрачным видом брели люди, которые потеряли в этой жизни все; впереди же их теперь ждала неизвестная жизнь в царстве Эцая.

Часть 20. Книга отца Бонифация

1 сентября 2-го года Миссии. Суббота. Утро. Большой Дом, комната на первом этаже, в которой лежит раненый отец Бонифаций.

Медленно, но верно раненый священник шел на поправку. Кризис миновал, температура больше не поднималась, и даже дышать ему удавалось почти без боли. Вместе с тем отцу Бонифацию довелось узнать, как сильно его любят в племени Огня, причем не только кельты-думнонии, но и все прочие. К самому священнику депутации поклонников, разумеется, не пускали, но вот переданные ими букеты полевых цветов и полные лесных ягод плетеные лыковые туески доставляли исправно. Цветы ставили в узкогорлые керамические вазы, которые в количестве нескольких штук изготовил Альбин-гончар, а ягоды леди Люсия вежливо и настойчиво заставляла есть. Во-первых – от души дарено, и во вторых – полезно для выздоравливающего организма. «Господь, – говорила она ему, – хочет видеть вас живым и в добром здравии. А посему – кушайте…»

В силу своих удивительных способностей очень быстро осваивать все новое отец Бонифаций уже вполне неплохо владел русским языком – точнее, тем его вариантом, на котором происходило общение членов племени Огня между собой. Естественно, это был уже не совсем тот русский язык, на котором писали Пушкин и Толстой. «Великий и могучий» в разговорном варианте представлял собой так называемый «креольский диалект»^[42], с обилием разных специфических слов – частично перенятых у аборигенов-кроманьонцев, французов или кельтов, а частично самостоятельно возникших на стыке культур. Медленное, но верное изменение языка было неизбежным явлением в данных условиях. Петрович, наблюдая эту тенденцию, поначалу беспокоился и даже пытался остановить ее, но потом понял, что с этим ничего не поделаешь. Через несколько веков русский язык будет едва узнаваем, но все же можно надеяться, что основа его сохранится и потомки смогут прочитать то, что будет написано первыми поселенцами им в назидание… Для них, – тех, что придут после, – необходимо оставить богатое наследие. И в первую очередь это должны быть духовные заветы. Иначе высок риск, что все пойдет прахом. И вот тут-то появление потенциального духовного лидера, – не дилетанта, а, можно сказать, профессионала (главное, имеющего Призвание), – было очень кстати. Правда, племя Огня едва не потеряло этого человека, но, к счастью, все обошлось: не иначе как Господь проявил свою заботу, сохранив его жизнь. Сами же обстоятельства, при которых пострадал священник, непременно должны были прибавить ему авторитета и определенной репутации в народе.

У постели раненого, уже после того как тому полегчало, побывал и Андрей ап Виктор. Аккуратно, чтобы не доставить ненужных волнений, он пропесочил его по поводу проявлений излишней инициативы – пожурил, так сказать. Мол, жертв в результате миротворческого порыва стало даже больше, а сам отче сейчас, вместо того чтобы приводить заблудших язычников к истинной вере, валяется в постели с тяжелым ранением… Да и повезло ему невероятно. Еще немного – и душеспасительные беседы пришлось бы вести уже на небесах.

Услышав такие речи, в комнату вбежала леди Люсия. Она немедленно выгнала главного охотника, чтобы тот не волновал пациента. Она буквально выталкивала одного из главных вождей своим огромным животом, и тот, подняв вверх руки, безропотно подчинялся. Лев – на поле боя, и кроткий агнец – перед слабой женщиной… Со стороны эта картина могла показаться весьма забавной, хотя никто, кроме отца Бонифация, этого не видел.

После этого священник задумался, чутко прислушиваясь к своему душевному состоянию. Он пытался понять, присутствует ли в нем та истинная вера Шестого дня творения, в которую он мог бы обращать язычников. По всему выходило, что пока вместо стройной системы у него есть только чувство сопричастности к какому-то великому замыслу Господа. Это, конечно, немало, когда находишься внутри своей общины, охваченной тем же чувством, и в то же время совершенно недостаточно, когда речь идет о проповеди закоренелым язычникам. И если аборигены (а точнее, аборигенки) этого времени уже восприняли заготовку учения, созданного Сергием ап Петром, и их ни в чем убеждать не требовалось (достаточно было точно сформулировать догматы), то римляне и аквитаны являлись настоящими, закоренелыми язычниками. При этом в их запутанных и хаотичных системах верований нельзя было обнаружить никаких предпосылок, пригодных для трансформации в добротный монотеизм, веру в Бога-Отца. Иначе чем с непротиворечивым Писанием, которое можно растолковывать по пунктам, к ним лучше не подходить.

Еще больше священника озадачил рассказ леди Гвендаллион о том, аквитанская княгиня леди Сагари увидела в Сергии ап Петре земное воплощение одного из их баскских божеств, покровителя знаний Эцая. Эта информация хорошо накладывалась на ощущения самого отца Бонифация, который видел в главном князе племени Огня человека, что наделен горящей внутри божественной искрой. Да тот и сам не отрицал своей функции нести в мир знания, называя себя главным учителем племени Огня. Если Сергий ап Петр сам не является пророком, то он, вероятно, апостол, который должен сопутствовать настоящему пророку. Но кто же тот человек, которому, если следовать аналогии, предстоит исполнить роль Христа и зажечь жаркий факел новой веры?

Едва он задал себе этот вопрос, как его ум прострелила стремительная догадка.

«Нет, Господи, нет! – взмолился он. – Недостоин я такой милости, уж прости ты меня, грешного…»

Но перст, указующий с небес, был направлен именно на него, и нельзя было спрятаться от него или укрыться, или переложить свою ношу на другого. Ведь сам же взялся за гуж – теперь не говори, что не дюж. И еще одно понял отец Бонифаций. Не будет ему в этом мире креста или какой иной мученической смерти. Этот народ следует учить и воспитывать собственным примером, а не жертвовать ради него своей жизнью. Прав Андрей ап Виктор, прав. Если бы попадание того римского копья было смертельным, то прахом бы пошли многие планы и начинания, и ничего, кроме горя для любящих его, не принес бы тот душевный порыв, что толкнул его проповедовать мир закоренелым язычникам и убийцам. Но этот опыт тоже был необходим. Теперь отец Бонифаций совсем другой, чем тот, что был до прихода в этот мир римлян. Он символически умер и воскрес, усилиями медиков вернувшись к жизни, и теперь видит многое, что было недоступно ему прежде. Теперь у него есть возможность, передумав все заново, наконец, приступить к работе по созданию Писания Шестого Дня Творения. И ведь даже Книга Бытия должна быть в нем несколько иной. При ее создании грех будет не воспользоваться знаниями, которыми владеют Сергий ап Петр и его товарищи.

– Леди Люсия… – слабым голосом позвал он свою сиделку, – будьте добры, позовите ко мне, пожалуйста, Сергия ап Петра… или, если он занят, любого другого, кто мог бы обсудить со мной процесс сотворения и устройство мира, причем не с христианской, а с научной точки зрения. То, что по этому поводу думали христианские теологи, я уже знаю, но очевидно, что во многом они сильно ошибались и неправильно понимали замысел Творца. Я бы вовсе не хотел, чтобы в новое Писание тоже вкрались досадные ошибки, которые могли бы дискредитировать его позже, когда человечество повзрослеет и на практике сможет проверить преподанные ему истины.

Но леди Люсия не пошла и не стала никого звать. Вместо этого она села на табурет, стоявший возле кровати, аккуратно умостив свой большой живот на коленях.

– Падре Бонифаций, – сказала она, – месье Петрович сейчас в плавании и вернется только завтра. Но на эту тему вы можете поговорить со мной. Ведь я тоже учитель, только не такой успешный, как месье Петрович… А на него сейчас свалилось столько дел, что не по силам и десятерым обычным людям.

– О да, – подтвердил отец Бонифаций, – меня поражает то количество дел, которое одновременно делает Сергий ап Петр, и я преклоняюсь перед его способностью с блеском разрешать самые сложные ситуации. Поэтому я не буду иметь ничего против того, чтобы поговорить на интересующие меня темы с вами.

Он улыбнулся, вглядевшись в лицо сидящей возле него женщины. Она была приятна ему: что-то было в ней такое, что говорило о внутренней силе духа и умении побеждать своих демонов. Кроме того, она явно была умна и любознательна; разум ее наверняка отличался гибкостью, как и его собственный. Грядущее материнство озаряло нежным светом ее черты, делало их мягче, чем они, должно быть, были ранее, до того как Господь благословил ее чрево. Это была счастливая женщина, полная умиротворения и уверенного спокойствия. Все свои бури она уже пережила. И теперь, имея за своими плечами хороший опыт становления духа, она могла бы делиться им и помогать тем, кто продолжает идти тропой заблуждений…

Все эти мысли быстро пронеслись в голове священника, и он продолжил говорить:

– Скажите, леди Люсия… Как там, в вашем будущем, наука представляет себе устройство Мироздания и процесс его Сотворения Господом?

– Вселенная, – с придыханием ответила та, и щечки ее загорелись еще ярче, – огромна и полна звезд, которые, по сути, есть такие же солнца, как и та звезда, которая светит нам с небес каждый Божий день. Она на самом деле гораздо больше, чем тот наглухо заколоченный ящик с муравьями, который представлялся вашим теологам. Мы даже не знаем, где находятся ее границы, ведь видимый для наших астрономов горизонт событий сопоставим с предположительным возрастом всего Мироздания, и, быть может, свет из более дальних уголков еще не успел долететь до наших глаз…

– Да… – согласился отец Бонифаций, устремляя задумчивый взор куда-то вдаль, сквозь стену, – и это величие огромной и до конца непознаваемой даже для вашей науки Вселенной еще больше доказывает величие Творца. Но скажите… – Он посмотрел в глаза своей сиделке, – почему вы сопоставили размер видимой вашими астрономами Вселенной и ее возраст – разве между этими понятиями есть какая-либо связь?

– Связь есть, – уверенно кивнула женщина, – и самая прямая. Дело в том, что свет тоже распространяется не мгновенно, а с очень большой, но все же конечной, скоростью. От Луны до Земли свет летит две секунды, от Солнца до Земли – восемь минут, а от ближайшей к нам чужой звезды – примерно четыре года. Границы же видимой Вселенной удалены от нас на такое расстояние, что свет оттуда летел к нам двадцать миллиардов лет. И в этом огромном пространстве – неисчислимое число звезд, мириады планет, на многих из которых обитают живые существа, в том числе и те, которые подобно нам наделены разумом и божественной искрой сознания. Дел у Творца, который присутствует в каждой точке созданной им Вселенной, при таком раскладе должно быть уж наверняка побольше, даже чем у месье Петровича.