Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Поставь их вон там, сынок, – ворчливо сказал Гай Юний Брут, указывая на угол, – и подожди меня за дверью. Когда ты будешь нужен, тебя позовут.

При этом, входя в помещение, бывший старший центурион не приветствовал присутствующих традиционным римским салютом, потому что уже был наслышан, что этот жест далеко в будущем был опоганен человеком настолько нехорошим, что по сравнению с ним Секст Лукреций Карр выглядел почти святым. «Проклятые германские варвары, – проворчал он, когда узнал об этом факте, – что им в руки не дай, все изгадят!»

Поэтому, усевшись на скамью и отпустив денщика, бывший центурион только вяло махнул рукой и на ломаном русском языке, будто хвастаясь своей способностью обходиться без переводчика, сказал:

– Я приветствовать вас все. Особенно ты, амиго Сергий. Крыша на казарма почти закончен. Еще один день, и мы больше не бояться дождь.

– И мы приветствуем тебя, Гай Юний Брут! – ответил Сергей Петрович. – Я рад, что постройка вашей казармы идет по плану, но сегодня мы позвали тебя, чтобы поговорить совсем на другую тему.

– Да, амиго Сергий, – насторожился бывший центурион, – я слушать тебя?

– Скажи мне, друг Гай Юний, – вместо коллеги спросил Андрей Викторович, – как настроение среди твоих людей? Что они думают по поводу своего положения и к чему стремятся?

– Дело в том, – добавил Сергей Петрович, – что мы ожидали определенных трений и недовольства с вашей стороны… а вместо того – тишина и все усердно трудятся. Нет ли тут какого-либо подвоха?

– Я не думать, что есть повод для тревога, – проворчал Гай Юний, покосившись на Андрея Викторовича, – парни вполне доволен. Кушать легионер иметь, много кушать и вкусно. Каструм строить. Хороший каструм, в Риме быть хуже. Вы делать свой договор, мы нравится или не нравится, должен выполнять. А кто недоволен, того мы сами бух-бух-бух, – как это будет правильно, – воспитывать. Тут им не заведение госпожа Фэра, нянька нет.

– И что, – спросил Антон Игоревич, – никто из твоих солдат не ворчит из-за того, что им надо подчинять варварам, носящим длинные штаны?

– О нет! – замахал руками бывший центурион, – вы все неправильно понимать. Варвар – он не в штанах, варвар в головах. Варвар не строить, варвар ломать. Варвар делать нападений, чтобы украсть сестерций, а сломать на миллион. Варвар не знать дисциплина, он сам за себя. Сегодня варвар с тобой дружить, завтра он враг навсегда, а потом наоборот. Варвар не знать порядок, он всегда сам по себя. Вождя он слушать, если захотеть, не захотеть – не слушать. Варвар не иметь план, а все делать как получиться. Варвар ничего не хотеть знать. Вы не варвар. Вы не нападать, а только строить, много строить. У вас крепкий дисциплина. Вы всегда делать план, ваш дом стоит один ряд, а не как у варвар…

Движением руки бывший центурион изобразил нечто прихотливое, похожее на след ползущей змеи, перевел дух и продолжил:

– Вы всегда соблюдать договор и знать порядок. Ваш порядок не такой как Рим, но он есть. Он лучше Рим. Вы всегда помогать друг друга, вы помогать даже бывший враг. Вы не иметь сенатор, патриций и плебей. Когда амиго Сергий или амиго Андрей давать команда, за ним не стоят ликтор с розги и топор, но все делать все быстро и сразу. Вы много знать и хотеть знать еще больше. У вас замечательный место, все хорошо устроен, а скоро быть еще лучше, потому что вы только начать. Я думать так!

– Тогда, – произнесла Марина Витальевна, пристально глядя в глаза Гаю Юнию, – быть может, кто-то из ваших солдат думает, не устроить ли мятеж, чтобы убить всех нас и самому стать тут господином?

– Снова неправильно, госпожа Марина Антонина^[49], – ответил бывший центурион, уверенно глядя в глаза женщине. – Мы не разбойник, чтобы нарушить договор. Но главный мысль в такой, что все понимать, что лучше вас не делать никто. Сломать можно легко, но все сразу станет нам враг. Когда такой разговор в самый начало, я сказать, что если я жив, то это нет. Я не уметь и не хотеть власть, и не давать делать это другой. Легионер меня слушать и уважать, и другой центурион тоже говорить да. Секст Лукреций Карр власть хотеть, но он уйти к Харон, а больше патриций тут нет… Мы готовы принести клятва верность, как когда вступать легион. Давай делать так.

На некоторое время в помещении воцарилась тишина. Предложение было сделано, и надо было думать, как к этому относиться.

– Клятва – это хорошо, – наконец произнес Андрей Викторович, – но чем вы, римляне, будете клясться, дорогой Гай Юний Брут? Ведь тут нет ни ваших римских олимпийских богов, ни родных очагов и даже ваши собственные жизни вам пока не принадлежат до конца…

– Да, действительно, – поддержал товарища Сергей Петрович, – отсутствие неких сакральных понятий, на которых вы могли бы поклясться, лишает всю эту затею смысла. Пустая клятва и с нашей и вашей стороны будет цениться не больше чем пустое сотрясение воздуха.

– Но как же не быть олимпийский боги? – возмутился Гай Юний, – они быть всегда, ибо они есть бессмертный.

– Не всегда и не везде, – с серьезным видом покачал головой Сергей Петрович, – до того как среди нас появился отец Бонифаций, я много раз исполнял обязанности верховного жреца и проводил различные обряды, и при этом чувствовал только присутствие изначального Великого Духа, Творца всего Сущего, который покровительствует нашему народу. А вы можете избрать из своей среды жрецов, построить храмы, совершать в них обряды и приносить какие угодно жертвы каким угодно богам, но не получите взамен никакого ответа. Если из вашего мира олимпийские боги уходят, оставляя после себя пустоту, то здесь их никогда и не было. Не так ли, уважаемый отче Бонифаций?

– Да, это так, – кивнул священник, глядя на бывшего центуриона гипнотизирующим взглядом, – ваши олимпийцы не ходить за вами сюда, они ходить совсем другое место.

– Боги уходить? – переспросил Гай Юний, с трудом скрывая свое замешательство. – Но как так может быть?

– А разве вы там, у себя в Риме, не замечали, – сказал Сергей Петрович, – что чем дальше, тем меньше соблюдаются клятвы, падает нравственность, женщины становятся жадными и распутными, а мужчины слабыми и трусливыми? Самый верный признак этого процесса – гражданские войны, когда римляне забывают об интересах Рима и начинают убивать других римлян. Там тоже грядет новый Бог, единый для всего человечества и оттого очень могучий; и ваши олимпийцы, не желая схватки, просто освобождают ему место. А может, им просто надоели эти игры, и новый Бог придет для того, чтобы заполнить появившуюся пустоту?

Ответом на эти слова была тишина. Бывший центурион сидел неподвижно, полностью погрузившись в свои мысли. Вожди племени Огня и священник тоже молчали, не мешая ему принять единственно правильное решение. Состоящее из отдельных кланов племя Огня не сможет превратиться в ядро будущего народа, пока римляне не будут обращены в общую веру и все компоненты паззла не сложатся в единое и нераздельное целое…

– Да, – после длительной паузы сказал бывший центурион, – наверное, вы прав, если это другой мир, то тут хозяин другой Бог. Наши бог остаться там, в Рим, а может, как вы сказать, совсем уходить от мы прочь. Сначала я не понимать, а теперь да. Если бог нет, тогда клятва не стоить ничего. У меня быть друг, мы вместе расти, вместе идти легион. Потом мы пойти разный дорога, я за Сулла, он за Марий. Встретил бы – убил. Потом все кончиться, мы снова встретиться таверна и пить вино. Зачем мы воевать? Я не знать! И Секст Лукреций Карр… Он не верить в Юпитер, Гера, Марс, Меркурий или Венера, он верить только в собственный жадность и звонкие сестерции. Сейчас я не знать, что делать. Я хотеть принести вам клятва, но не знать как.

Гай Юний снова замолчал. Молчали и остальные. До таких решений, какое предстояло принять бывшему римскому центуриону, каждый должен доходить сам. Затянувшуюся томительную паузу прервал отец Бонифаций.

– Сын мой, – на латыни сказал он, – придя в этот мир, готов ли ты уверовать в Великого Духа, Творца всего Сущего и принять над собой его покровительство, точно так же, как он покровительствует этим людям? От тебя даже не требуется отвергать твоих прежних богов, потому что они сами оставили тебя, не последовав за тобой в этот мир…

Бывший центурион поднял голову и тяжелым взглядом посмотрел на священника, но тот не отвел глаз.

– Да, – также на латыни сказал он, – я знаю, что ты храбрый человек. Ты один и без оружия вышел говорить о мире Сексту Лукрецию Карру. Сказать честно, безопаснее было бы довериться бешеному шакалу, потому что любой разговор о мире этот человек воспримет как признак слабости. Но ты все равно пошел, несмотря на то, что знал, что мы можем забросать тебя пилумами. Если бы не это, и не то, что за этим последовало, я не стал бы слушать твоих слов. Но теперь я сомневаюсь, быть может, ты и прав. Я, конечно, не хотел бы предавать своих богов, но ваш Бог – очень могущественный Бог, раз уж вы стали победителями, а не мы; и, кроме того, он хозяин в этом мире, а как можно прийти в дом и не поклониться его хозяину?

– Скажи, Гай Юний Брут, – спросил отец Бонифаций, – веришь ли ты, что Великий Дух существует и оказывает покровительство тем, кто исполняет его заветы и заповеди, по которым живет посвященный ему местный народ?

– Верю, жрец, – сказал бывший центурион, и в голосе его послышалась некая торжественность, – потому что вижу то, что происходит вокруг меня. А теперь позвольте узнать, какие такие заветы и заповеди мне придется исполнять, если я решу поклониться твоему Богу?

– Он такой же мой Бог, как и твой, – ответил отец Бонифаций, – Он Творец, Создатель всего Сущего и Небесный Отец, вдохнувший в нас то, что отличает нас от зверей и называется душой. И поклоняться ему не надо, потому что Он выше этого. А заповеди его просты: не убий никого, если он не грозит убить тебя, не лишай никого его свободы, никогда не лги, не укради и не возжелай чужого добра, не возжелай себе чужой жены и не прелюбодействуй с незамужней девицей, стойко переноси трудности и не жалуйся, соблюдай законы, будь справедлив, честен и благоразумен. Живи этими заповедями, и ты всегда будешь его любимым сыном. Аминь!

– Такие заповеди, жрец, – медленно сказал Гай Юний Брут, – не грех исполнять каждому порядочному человеку. Я согласен стать адептом вашего Великого Духа и понудить к тому же моих парней. Хуже от этого они не станут.

– Только никого не надо понуждать, – вздохнул отец Бонифаций, – каждый должен сам прийти к Богу, и исключительно по собственной воле. Вы можете только воодушевить своих солдат личным примером…

– Хорошо, – с тяжелым вздохом сказал бывший центурион, – да будет так.

– Итак, друзья, – произнес повеселевший священник, перейдя на русский язык, – должен сказать, что господин Гай Юний Брут уверовал в Великого Духа Творца всего Сущего и согласился подать личный пример своим солдатам.

– Да, – сказал тот и снова вздохнул – теперь уже как будто с облегчением, – я верить!

И в этот момент, когда и все остальные облегченно вздохнули и переглянулись, в помещение вдруг ввалился Виктор де Легран. Он тяжело дышал, а глаза его возбужденно блестели. По его виду сразу становилось понятно, что случилось что-то из ряда вон выходящее, и благостное настроение вмиг улетучилось, сменившись тревогой.

– Там, – прерывающимся голосом сказал парень, махнув рукой, – в западных холмах слышен лай собак. Чужих собак, а не наших! Мы туда охота с собака не посылали. Я много раз охотиться со своим отцом, и поэтому могу сказать, что этот собак гонит не кролика, лису или олень. Этот собак и их хозяин охотиться на человек. Я сказать это Гуг, и тот послать вперед разведка, а мне сказать скакать к вы и сказать, что у нас снова прийти незванный гость.

Час спустя. Лес в холмах к западу от Большого Дома.

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, холостой.

Мне, можно сказать, повезло. Когда в первых числах июля сорок второго года ошметки наших войск от Прилеп драпали к Старому Осколу, который на самом деле был уже захвачен немецкими танками, в диком хаосе отступления смешалось все: медсанбат, артиллерия, пехота. Это было по-настоящему страшно. Опять, как и год назад, летом сорок первого, были жара, июль, и клинья немецких танковых армад глубоко рассекали советскую оборону. Тогда-то мне, наслушавшемуся страшных рассказов более опытных товарищей об ужасах окружения, и удалось сменить свое командирское обмундирование и документы на гимнастерку и красноармейскую книжку рядового бойца. Так я стал Сергеем Никодимовичем Синеевым, уроженцем деревни Лихоманово из далекой Новосибирской области.

Потом был плен – когда нас, почти безоружных и растерянных, в чистой степи недалеко от деревни Лукьяновка окружили немецкие бронемашины. По счастью, поблизости не было «земляков», которые могли бы раскрыть мой обман, поэтому я не оказался в числе тех «командиров», «комиссаров» и «евреев», которые сразу же были выдернуты немецкими солдатами из толпы и расстреляны в назидание остальным. Сразу после окончания экзекуции нас всех обыскали и, помимо ремней, документов, оружия и прочего, отобрали фляги и все съестное до последней крошки; с этих пор голод и жажда стали моими постоянными спутниками во время нахождения в плену. После этого нас пять суток пешком гнали до станции Дьяконовка (170 км), где и погрузили в товарные вагоны. Как сказал через переводчика жирный гауптман-тыловик в трещащем на пузе мундире – Великому Германскому Рейху нужны рабы, а посему нас не утилизируют на месте, а отправят на работы в Германию.

Нас отправили значительно дальше Германии, на атлантическое побережье Франции, на строительство так называемого Атлантического вала. Незадолго до нашего прибытия англичане в Дьеппе игриво ущипнули Гитлера за задницу, и теперь по всей линии берега немцы лихорадочно возводили укрепления, строили дороги, замаскированные склады и командные пункты. Я сменил несколько так называемых рабочих рот, пока в конце октября не попал в рабочую команду, которую бросали туда, где в ней возникала нужда. Иногда, за определенную мзду начальству, нас даже использовали на стороне. Октябрь – это самый разгар сбора винограда, а если учитывать, что в сороковом году многие плантации поменяли владельцев на чистокровных арийцев, то стоило такому арийцу сунуть начальнику рабочего лагеря некоторое количество рейхсмарок или сослаться на влиятельных родственников и знакомых – и дело было в шляпе. «Они ваши, герр Боске, вместе с охраной на всю наделю…»

Компания у нас была самая пестрая: я, сержант-артиллерист Иван Седов из кадровых сверхсрочников, молоденький хлопчик Мыкола Голубенко (правоверный комсомолец откуда-то с Полтавщины), двое французов: Жорж Броссар и Паскаль Камбер (вроде бы арестованных за участие в Сопротивлении) и сбитый английский летчик Джонни Гудвин. Хотя на самом деле этот Джонни никакой не летчик, а бортстрелок. Летчиков, говорят, держат в специальных лагерях и не спускают с них глаз.

Побег нам спроворил Жорж Броссар. То ли он встретил кого-то знакомого, то ли эти люди сами вышли на него, но за день до того, как нас должны были перевести обратно в рабочей лагерь, все было уже сделано в лучшем виде. Две соседние доски в стене сарая, куда нас загоняли по ночам, держались каждая на одном гвозде, также были ослаблены доски в заборе, а наши охранники (два ветерана прошлой войны) вместе с ужином получили по бутылке крепчайшей граппы (виноградная водка).

Проводником нам должен был послужить совсем молодой парень, – как сказали бы у нас в СССР, «комсомольского возраста». Он работал тут же, на плантации, где из винограда выжималось вино, и его присутствие не вызывало бы ни у кого подозрений. Именно он бросил собакам кости, отвлекшие этих тварей на то время, пока мы перебегали цепочкой через двор и пролезали через дырку в заборе. Дальше нам предстояло пройти через плантацию, пересечь небольшой лесок и на другой его стороне сесть в небольшой грузовичок, который, прежде чем кто-то успеет спохватиться, отвезет нас в местечко неподалеку от демаркационной линии между оккупированной и свободной зоной. Кстати, в последний момент наш Мыкола неожиданно заартачился. Как выяснилось, наш проводник Александр Шмидт был сыном беглого из Советской России белогвардейца (тоже сын лейтенанта Шмидта, но не того) и наш комсомолец не пожелал принимать спасение из рук классового врага. Ага, работа на немцев под дулом винтовки его не смущает, а вот помощью бывшего врага, гляди-ка ты, побрезговал… Однако Жорж Броссар и сержант Седов кое-как уговорили упрямца, правда, на это ушло какое-то время.

Когда мы выбрались за забор, было уже далеко за полночь. Через плантацию мы перебежали без особых проблем, а вот в леске банально заблудились: сколько бы мы ни шли вперед (дорога с ожидающей нас машиной должна была быть по другую его сторону), он все никак не кончался. Несмотря на то, что темень стояла хоть глаз выколи, это было банально невозможно, поскольку тот лесок представлялся лишь чуть больше обычного городского сквера. Мы шли в полной темноте, спотыкались, падали, чертыхались на трех языках, поднимались и опять шли, но проклятая дорога никак не появлялась, – и каждый и нас про себя дивился этой непонятной чертовщине, стараясь не поддаться панике. Было ужасно холодно – значительно холоднее, чем тогда, когда мы только двинулись в путь. И имелась еще одна зловещая странность: неожиданно стало светать… Небо на востоке окрасилось серым часа за четыре до того, как рассвет должен был наступить по нашим расчетам! Мы лишь недоуменно переглядывались друг с другом и сосредоточенно молчали, опасаясь высказывать свои соображения, поскольку объяснить происходящее можно было только мистикой и колдовством, верить в которые нас давно отучили. Тем не менее рационального объяснения наш ум не находил, и оттого мы ощущали некоторую подавленность, граничащую с беспомощностью… Но тем не менее мы старались сохранять выдержку и надеяться на лучшее – на то, что скоро все прояснится и мы выпутаемся из этой переделки.

Но когда рассвело полностью, мы окончательно поняли, что влипли в очень странную историю, которая не укладывалась ни какие рамки объяснимого с человеческой точки зрения. Вокруг нас был лес, дикий лес – такой, словно в нем не ступала нога человека. Он напоминал не леса на юге Франции, а густые непролазные дебри где-нибудь у нас на Вологодчине… Никто ничего не понимал, в том числе и наш юный проводник, который то и дело в недоумении почесывал затылок, уже даже не особо пытаясь скрыть свою растерянность. А ведь его задача была, казалось, наипростейшей, – и вот, гляди-ка ты, как оно получилось…

Так или иначе, но нам пришлось посовещаться на предмет того, как отсюда выбраться. От идеи пройти обратно по своим же следам мы все дружно отказались. Если мы даже и найдем этот выход, то, судя по расчету времени, возле него мы рискуем нос к носу столкнуться с погоней. А за попытку побега – однозначно расстрел или повешение, а то ведь еще могут затравить собаками…

И тут Мыкола снова устроил истерику. Ох уж горячая головушка… Однако на этот раз он повел себя просто отвратительно. Он обвинил нашего проводника в том, что тот специально завел нас в эту ловушку. Выпучивая глаза и брызгая слюной, он тыкал дрожащим пальцем во француза и исторгал какой-то хрипловатый визг, точно мерзкая злобная собачонка. Всем нам при этом становилось как-то гадливо. Хорошо, что истерику вовремя пресек Иван Седов – недолго думая, он одним точным ударом он отправил нашу барышню в штанах в нокаут. «Пусть отдохнет», – лаконично прокомментировал он свои действия под наше молчаливое одобрение.

Когда бузотер очнулся, старший сержант, как старший по званию, ледяным тоном разъяснил ему, что такие действия ставят под угрозу жизнь всех людей в группе. Мыкола выслушал наставления с мрачным видом, потирая челюсть и не поднимая глаз от земли. Весь его праведно-комсомольский пыл куда-то улетучился, и сам он сдулся и сник, хорошенько для себя уяснив, чем чреваты паникерские настроения.

После этого Иван и стал как бы командиром нашего отряда, и даже Жорж Броссар, который был чуть ли не вдвое старше, подчинился его лидерству. Иван решил, что на первых порах нам надо найти такое место, где мы могли бы осмотреть окрестности и увидеть хоть что-нибудь, кроме сплошной чащи, окружающей нас со всех сторон.

Но претворить это план в жизнь не получилось. Где то вдалеке, – там, откуда мы пришли, – послышался едва слышный лай собак… Мы поняли, что погоня нашла то место, где мы сбились с истинного пути, и теперь движется за нами. Теперь единственной нашей возможностью спастись было найти хоть сколь-нибудь серьезный ручей и попытаться разделиться… Но тут же пришло горестное осознание, что этого будет совершенно недостаточно, поскольку мы слышали голоса как минимум двух собак. Если на ручье одна группа двинется вверх по течению, а другая направится в противоположную сторону, то за каждой из них пойдет половина преследователей, каждая со своей собакой.

И тогда мы побежали. Тем самым мы даже не надеялись уйти от погони, а всего лишь хотели как можно дальше отодвинуть преследующую нас неизбежность. Служебные собаки след не бросают. Чтобы от них уйти, надо либо уехать на машине (как мы и планировали изначально), либо они должны внезапно умереть, – например, от пули в голову.

Наши отчаянные попытки отдалить свою гибель продолжались довольно длительное время. Расстояние между нами и преследователями сокращалось, лай становился все ближе, но какое-то время нам удавалось удерживать дистанцию. Наконец мы совершенно выбились из сил. Тяжело дыша, мы остановились на небольшой поляне, над которой ярким бледно-голубым кружком равнодушно сияло осеннее небо. Погоня была близка – и мы поняли, что проиграли схватку за жизнь. Сейчас нас настигнут, изобьют до полусмерти, а потом отведут обратно в лагерь – для того, чтобы повесить в назидание остальным заключенным. Правда, у нашего проводника, ввиду его молодости и относительно лучшего питания, силы еще были, но Мыкола вцепился ему в ногу подобно ожившей гире, к какой в старину приковывали каторжника. Видя такое дело, мы мрачно переглянулись, объединенные похожей мыслью: ж лучше бы тогда, перед побегом, при первых же его выкрутасах, сразу свернули этому типу шею.

Так нас и настигли – сидящих на земле и в отчаянии прикрывающих головы руками. Немцев было десятка полтора, при двух собаках, и возглавлял их дебелый, матерый фельдфебель. Остальные были или безусыми молокососами, или стариками – вроде наших давешних охранников, которым теперь, после нашего побега, боком выйдет их граппа.

Немцы, не сводя с нас глаз, торжествующе прохаживались по поляне, злобно ухмыляясь и перекидываясь короткими фразами. Первым делом они собрались пристрелить проводника, ибо у него единственного (в отличие от нас, одетых в полосатые лагерные «пижамы» и деревянные башмаки) имелся полный штатский костюм. Потом один из подчиненных (вроде бы унтер-офицер) принялся спорить со своим начальником. Насколько я понял с пятого на десятое немецкую речь (уроки в школе и институте все же не пропали даром), командиру напомнили о том, что прежде чем расстрелять, агента маки требуется допросить в ГФП^[50]. Быть может, мальчишка выдаст еще кого-нибудь, а те еще… Так, глядишь, и на отпуск в фатерлянд удастся заработать. И вообще – беглецов они догнали, надо разворачиваться и двигать обратно из этого странного леса, которого тут просто не должно быть. Подумать только, посреди теплой благословенной Франции – вдруг дикий русский лес… Это напоминание заставило фельдфебеля внимательно осмотреться по сторонам, после чего он чуть скривился и явно озадачился, окончательно убедившись в необычайности окружающей обстановки.

И вот тут события закрутились таким образом, какого не могли предполагать ни мы, ни немцы. Это напоминало какую-то фантасмагорию. Один из немцев вдруг испуганно крикнул: «Шайзе!», они все дернулись, хватаясь за оружие, и тут же отовсюду (как мне казалось, со всех сторон поляны) бегло загремели выстрелы. В основном стреляли из пистолетов, но несколько выстрелов было сделано явно из винтовок и даже, кажется, из дробовиков. По крайней мере, над моей головой с незабываемым визгом прошел сноп картечи, – он заставил стоявших надо мной двоих немцев заорать и схватиться за окровавленные лица, превратившиеся в сплошную размозженную кашу. Только что два этих ублюдка лыбились и реготали, утверждая преимущество своей германской расы – и вот они уже воют от боли и отчаяния, потому что штопать их рожи теперь не возьмется ни один хирург, я это утверждаю как специалист. И вообще не факт, что у каждого из них сохранилось хотя бы по одному глазу, а вытекший глаз – это уже не лечится. Впрочем, мучились немцы недолго. Не прошло и десяти-пятнадцати секунд, как неведомые стрелки милосердно пристрелили сначала одного, а потом другого.

Но первыми были убиты фельдфебель и споривший с ним унтер, после чего каждый немецкий солдат оказался предоставлен самому себе. Одну из овчарок пристрелили сразу – тоже, кажется, из дробовика. Вторая псина, здоровенный кобель, вырвавшись из уже мертвой руки проводника, бросилась куда-то в кусты на нападавших. Одно мгновение – и пес оказался ухвачен за глотку и вздернут в воздух мускулистой рукой крепыша в черно-зеленом маскировочном костюме; другой рукой этот человек пронзил собаку насквозь через сердце очень длинным ножом. Отбросив в сторону окровавленный труп животного, крепыш засмеялся – дерзко и торжествующе, как будто делал вызов врагам. Но к тому моменту принять это вызов было уже некому: все немцы были или мертвы или умирали. И только один из них был жив. Совсем молоденький, вроде нашего Мыколы, он, бросив оружие, задрал вверх руки и просил его не убивать; трясясь от ужаса, он скулил, что очень хочет жить… Ах ты ж падла… а мои товарищи, которых немецкие конвоиры пристреливали, когда они отставали от колонны пленных – они разве не хотели жить?! Жаль, но только решать судьбу этого конкретного немца предстояло совсем не мне.

Тем временем неизвестные, напавшие на немцев, бесшумно ступая, стали выходить на поляну из-за деревьев. И неудивительно, что наши преследователи до последнего момента не подозревали о нависшей над ними угрозе. В черно-зеленых камуфляжных костюмах без знаков различия, с лицами, раскрашенными полосами черной и зеленой краски, вооруженные пистолетами, винтовками и ружьями-дробовиками, эти бойцы производили странное впечатление, поскольку невозможно было не отметить, что повадки у них такие, каких я еще не видел на этой войне. Немцы думают про себя, что они самые лучшие солдаты… Но тут в лесу, у себя дома, ЭТИ гораздо страшнее и беспощаднее немцев – и данный факт представал перед нами со всей отчетливостью. С изумлением в какой-то момент я понял, что, за исключением мускулистого крепыша (который, оглядывая результат своего вмешательства, улыбался очень нехорошей улыбкой), остальные – это совсем молоденькие девушки… Даже под своей боевой раскраской они были красивы и милы, при этом в их внешности смутно угадывалось нечто экзотическое. Эти девушки не улыбались. Их губы были плотно сжаты, а глаза смотрели с суровым прищуром. Они окружили нас и стояли молча, будто не знали, что делать дальше с нами и с дрожащим и плачущим немцем.

И тут на поляне появилось новое действующее лицо – этот человек, очевидно, возглавлял прибывшее подкрепление. Это был мужчина, и выглядел он значительно старше и солиднее своих бойцов. На нем не наблюдалось боевой раскраски, но зато имелись: полный камуфляжный комплект без знаков различия, а также пистолет в кобуре и винтовка за плечом. От него исходила грозная сила и властная уверенность, хорошо ощутимые даже на расстоянии, и становилось понятно, что по званию он не менее чем капитан или майор – причем даже не армейский, а каких-то специальных войск, вроде ОСНАЗА НКВД. Этот человек окинул взглядом поляну, мертвых немцев в самых разнообразных позах, несчастных нас и мрачно-торжествующих победителей – и кивнул с удовлетворенным выражением лица. Очевидно, зрелище уничтоженной ягдкоманды ему понравилось, и в особенности пришелся по душе вид перепуганного, ноющего и трясущегося немца. А потом его внимание переключилось на нас.

И тут я понял, что в этот момент решается не только участь этого немца, но и наша собственная судьба. Возможно, что эти бойцы имеют обычай убивать всех чужаков, которые отважились проникнуть в их заповедные земли. Вот он сейчас повернет голову, скажет тому крепышу пару слов – и нас перестреляют с тем же презрительным равнодушием, с каким эти люди только что перебили наших преследователей.

Впрочем, его изучающий взгляд, направленный на нас, продолжался только мгновение, а потом Командир, как я мысленно стал называть его про себя, отвернулся и заговорил со своими подчиненными на чистом русском языке.

Тогда же и там же,

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Получив тревожный сигнал от Виктора де Леграна, я не мешкал ни минуты. Приказав Петровичу вооружать всех военнообязанных и готовиться к обороне, я собрал группу усиления, включив в нее двух лучших пулеметчиков: Ролана и Оливье; и вместе со взводом Виктора, ориентируясь на собачий лай, выступил на помощь взводу Гуга. Люди мы все тренированные и не избалованные кабинетной работой, так что я рассчитывал успеть вовремя и прибыть на место раньше, чем начнется стрельба.

Но не срослось. События развивались так, что Гуг был вынужден поделать все дела несколько раньше, чем мы успели прийти к нему на помощь. Но я впоследствии по этому поводу не сказал ему ни полслова. Ни в коем случае. Как командир подразделения, находящегося в отрыве от основных сил, он имел полное право на самостоятельные решения.

Мы были уже совсем близко, когда впереди вспыхнула короткая, но очень интенсивная перестрелка, раздались крики ярости и отчаяния (кажется, даже на немецком языке), – и вдруг наступила тишина. Все было кончено, и лишь слышалось, как кто-то причитает… точно, по-немецки, – скулит, чтобы его не убивали. Где-то я уже такое слышал. А, вспомнил. То же самое, только по-русски с чеченским акцентом, орал последний оставшийся в живых из той Басаевской кодлы, которая захватила школу в Беслане. Неужели и тут персонаж с нечистой совестью примерно того же порядка?

Приблизившись к поляне, где происходили события, последний десяток метров я прошел шагом, на ходу оправляясь и приводя себя в порядок; то же самое сделали Виктор Легран и сопровождавшие нас бойцы и бойцыцы. Начальник, выбегающий к шапочному разбору, когда уже некуда спешить, в всклокоченном виде будет выглядеть перед подчиненными смешно и нелепо, а нам тут такого не надо. Авторитет в массах – для нас это все.