Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Случится рандеву с «Авророй» примерно в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое июля. К тому времени эшелон с будущей императрицей, полковником Новиковым, Павлом Павловичем и прочими участниками операции «Рокировка» будет находиться на полпути между Москвой и Санкт-Петербургом. В настоящий момент они уже миновали Челябинск и приближаются к Уфе. Самое главное – так синхронизировать обе операции, чтобы тогда, когда в Зимнем дворце будет проходить смена караула, все внимание европейцев обратилось на Атлантику и примыкающие к ней моря. Пусть лежат и боятся, потому что так задумано. Пугать так пугать.

* * *

25 июля 1904 года, полдень. Москва, Николаевский вокзал.

Полковник морской пехоты Александр Владимирович Новиков.

За две недели пути надоедливое тудуханье колес окончательно въелось мне в печенки и даже длительные, около часа, остановки на станциях в крупных городах не спасали положение. Но все это ерунда; раньше, до постройки железной дороги, на перекладных из Владивостока в Москву можно было добираться не меньше полугода, и быстрее было доплыть на пароходе вокруг всей Азии через Суэцкий канал, Дарданеллы, Босфор и Одессу, чем проехать напрямую через Россию. А еще раньше, во времена матушки Екатерины, когда не было вообще никаких дорог, с Камчатки в Петербург гонцы могли ехать по два-три года. Вот так-то… А сейчас, значит, еще ничего – не восемь часов на аэробусе Аэрофлота в двадцать первом веке, но тоже вполне терпимо. К тому же когда еще довелось бы повидать Россию из края в край, пересечь Байкал на железнодорожном пароме и поглядеть на красоты сибирских гор… А также на то, чего глаза бы мои не видели – то есть на нищету трудового народа и лизоблюдство и подхалимаж власть имущего класса перед теми, кто стоит в пищевой цепочке на более высокой ступени, чем они. В Сибири бедность все же не так бросается в глаза, разве что среди новопоселенцев, ведь там нет главной причины бедности – дефицита пахотной земли, но после того как поезд пересек Уральский хребет, на станциях и полустанках, которые поезд миновал без остановки, представали такие вопиющие картины, что не хотелось смотреть в окно.

Одно дело – слушать рассказы солдатика своей бригады, призванного на службу из нищей деревеньки, где годами народ перебивается с лебеды на крапиву, а сам он впервые мясо попробовал уже в армии. Слышать, но не воспринимать этот рассказ сердцем, потому что тот солдатик уже откормлен, доволен жизнью, подтянут и молодцеват, и для него самого жизнь в родной деревне вспоминается как страшный сон.

Совсем другое дело – видеть в окно просящих подаяние истощенных детей в рубище, и понимать, что будь ты хоть богат как Крез, всем не подашь. И тем противнее становятся сальные лыбящиеся рожи губернаторов, полицмейстеров да градоначальников на Челябинском, Уфимском, Казанском или Нижегородском вокзалах. А тусующиеся возле местных начальников «лутшие» люди – купцы, скототорговцы и хлебные спекулянты – и вовсе вызывали у меня рвотный рефлекс. Ну вот, честное слово, рука сама тянулась к табельному браунингу, чтобы расстегнуть кобуру с размаху со всей пролетарской ненавистью влепить рукоятью меж заплывших поросячьих глаз… Но тоже надо понимать, что всех голодных самолично не накормишь, всех кровососов-вампиров рукоятью пистолета не перебьешь. Рукоять измочалится, а им как классу хоть бы хны.

Нет, тут государственный подход нужен. И Ольга Александровна, невеста моя, со мной в этом согласна. Ей тоже рвут сердце голодающие крестьянские дети и разжиревшие на их крови гешефтмахеры. Тут надо учесть и то, что на станцию просить хлеба посылают самых маленьких, от которых еще нет пользы «в хозяйстве», отчего это зрелище выглядит еще страшнее. Зато людишки, облепившие представителей власти как клещи собаку, делают свое малые и большие гешефты из близости к губернатору, градоначальнику или полицмейстеру. Любые средства, выделенные хоть на борьбу с голодом, хоть на всеобщее образование и медицинское обеспечение, хоть на повышение обороноспособности, будут восприняты ими как корм, и тут же на девять десятых распилены по собственным карманам в соответствии с иерархией. И мало написать хорошие законы (это мы тоже проходили); нужны еще люди без страха и упрека, которые при общенародной поддержке стояли бы на страже этих законов и карали нарушителей невзирая на лица.

Неужто мы не видели эту плесень в двадцать первом веке? Видели, и не раз! Там с такими гешефтмахерами и их «высокими» покровителями хотя бы борются; правда, нерешительно, бессистемно, боясь повредить так называемому бизнесу. Как правило, под раздачу попадают те гешефтмахеры, что зарвались настолько, что не ставят ни во что не только закон, но и президента с его «вертикалью», а значит, начинают колоть глаза, и за них берется «тяжелая артиллерия». Но этого совершенно недостаточно. Для того, чтобы поднять страну на дыбы и заставить ее совершить рывок вперед, этот класс коррупционеров-спекулянтов-ростовщиков должен подвергнуться полному уничтожению, до основания, как будто его и не было. Если частный капитал в производстве и сфере услуг терпеть еще можно, и, более того, он там прямо необходим (ну не государственное это дело – гостиницы с ресторанами), то коррупционеры-спекулянты, пытающиеся срастись с властью, есть первейшие враги хоть «социалистического отечества», хоть «Империи», хоть нашей родимой «демократии», будь она неладна.

Было дело, посоветовался я по этому вопросу с Павлом Павловичем, и тот мне сказал, чтобы я не волновался. Соответствующий орган с широчайшими полномочиями уже существует и даже приступил к работе. Короче, каждому свое. Нам – защищать страну от внешнего врага, а бойцам невидимого фронта бороться с врагами внутренними, в которых уже числятся и так нелюбимые мною гешефтмахеры, коррупционеры и их покровители. Дайте только срок. Потому что для того, чтобы зачать и родить ребенка, требуется десять месяцев, а чтобы воспитать и обучить его – не меньше двадцати лет. Быстро только кошки множатся, а дела, результат которых рассчитан на века, должны определяться на длительный срок, а не на краткосрочные кампании. Иногда стоит двадцать лет готовить армию, чтобы потом все решить за один день. Так, кажется, говорил одноглазый македонский царь Филипп, папа моего тезки, покорителя персов Александра.

Разумеется, за один день сейчас ничего не решишь – на дворе не четвертый век до нашей эры; но мысль, в общем, правильная. Грядущий перелом мировой истории необходимо готовить загодя, шаг за шагом укрепляя свои позиции и выигрывая один конфликт за другим. При этом не стоит рассчитывать на достижение такой вершины, на которой можно расслабиться и перевести дух; борьба за будущее России будет вечной. Выше, дальше, быстрее, сильнее, только вперед и вперед, чтобы, оглядываясь назад, мы видели пройденный путь, от которого кружится голова, а сияющие вершины, к которым надо стремиться, всегда оставались бы впереди. Не перманентная революция, как у господина Троцкого, который еще станет клиентом наших СБистов, а перманентная эволюция, которой и в живой природе нет ни конца, ни края. И то, что мы не наблюдаем ее вокруг себя, значит, что мы еще слишком мало живем.

Вот так, набираясь по пути и здоровой пролетарской ненависти (как раз призванной определять наши дальнейшие действия), и терпения (которое позволит нам не наломать дров), мы добрались до столицы нашей Родины Москвы. В эти времена она является так называемой «второй столицей»; правда, никаких министерств или ведомств тут не размещается, просто подразумевается, что царь может приехать и, сколько захочет, жить в Кремле, а некоторые обязательные официальные мероприятия (например, коронации) могут проходить только в Москве. В связи со своим столичным статусом, а еще с тем, что Москва все же оставалась главным городом русского государства, которое органично развивалось вокруг нее начиная с четырнадцатого века, управляет второй столицей не какой-нибудь городничий, а дядя нынешнего царя, московский генерал-губернатор и командующий войсками московского военного округа Великий князь Сергей Александрович. Его супруга, принцесса Гессен-Дармштадская Элла, старшая сестра покойной императрицы, в православии Великая княгиня Елизавета Федоровна, в возрасте вполне сознательного детства воочию наблюдала, как от вызванного случайным ушибом кровотечения умирает ее любимый брат Людвиг, страдавший гемофилией. Ольга говорит, что это зрелище произвело на нее настолько глубокое впечатление, что она поклялась навсегда остаться бездетной. Мол, именно это обстоятельство и стало причиной многочисленных слухов о нетрадиционной сексуальной ориентации ее супруга. Не знаю, я там свечку не держал, и не верить своей будущей супруге оснований не имею. Кому как не ей, знать, что такое педик в семье.

В Москву поезд пришел в два часа ночи. Обычно местные города (не то что буйные столицы нашего времени) в это время уже крепко спят. Поэтому на Казанском вокзале, куда пришел поезд из Нижнего Новгорода, нас встречали только дюжие городовые, да великокняжеская чета и никто более. Ни хищно-алчной бизнес-братии, ни корреспондентов московских газет, ни прочих представителей политического бомонда Первопрестольной на перроне вокзала не наблюдалось. Как мне показалось на первый взгляд, несмотря на двадцать лет брака и сорокалетний возраст (по местным временам почти старуха), Великая княгиня до сих пор влюблена в своего мужа, хотя тот держится с ней достаточно холодно и отстраненно. Впрочем, эта встреча была весьма мимолетной и заняла лишь то короткое время, в течение которого мы рассаживались по экипажам, чтобы отправиться в выделенные нам кремлевские квартиры.

В Кремле, куда мы приехали к трем часам ночи, выяснилось, что помещения для женской половины нашей команды выделены в противоположном крыле дворца, чем те, что предназначались для нас, мужчин. И правильно: ведь ни одна из наших пар, включая Дарью Михайловну и Павла Павловича, еще не была венчана, а, следовательно, размещение нас не то чтобы в одном, но хотя бы в близкорасположенных помещениях считалось бы глубоко безнравственным. При этом, когда мы расставались, Дарья Михайловна шепнула мне на ухо, что она проследит за тем, чтобы с моей драгоценной невестой не случилось ничего страшного. И в самом деле, лучшей охраны для будущей императрицы и не придумаешь. При Дарье Михайловне постоянно находятся пистолет «Гюрза» из нашего времени, два браунинга, образца 1903 года, а также все ее умения лишать негодяев жизни на всех дистанциях – от рукопашного боя до дальности в сотню метров. С одной стороны моя комната одной стеной соседствовала с апартаментами Павла Павловича, а с другой – с комнатами Великого князя Михаила. Еще дальше располагались апартаменты Великого Князя Александра Михайловича, которого в семействе московского генерал-губернатора не любили, а только терпели. Так уж получилось, что Павел Павлович отошел ко сну сразу, а Великий князь Михаил напросился ко мне с бутылочкой коньяка немного перетереть за жизнь. А почему бы и нет? Сам я был слишком сильно возбужден для того чтобы уснуть сразу, и тоже решил расставить некоторые точки над «и». Ведь Михаил в самом ближайшем времени станет одним из самых близких наших с Ольгой родственников, и от его позиции будет зависеть очень многое.

– Ну что, зятек, – сказал он, разбулькивая коньяк по бокалам, – как дальше-то жить будем?

– Обыкновенно, – ответил я, принимая бокал из его рук и вдыхая острый, чуть смолистый аромат, – война закончилась победой, теперь нам надо выиграть мир.

– В смысле? – спросил Ольгин брательник, чокаясь со мной.

– В самом прямом, – ответил я, – одерживать победы в войнах у России еще с грехом пополам получается. Петр Великий унасекомил шведов, Елисавет Петровна – прусскаков, Екатерина Великая – турок, Александр Павлович – французов… А что было после этих войн, не напомните? Петр Первый закрепил за Россией половину Прибалтики, хотя если бы не распылялся, мог бы добиться гораздо большего, вплоть до ликвидации шведского королевства. При этом он еще ЗАПЛАТИЛ побежденным за отвоеванные у них земли. Вы представляете себе такой афронт – платить побежденным? Елисавет Петровна до конца войны с пруссаками банально не дожила, а ее преемник взял – и, как у нас говорят, слил результаты победоносной семилетней войны королю Фридриху. И все; в следующий раз Кенигсберг и Берлин мы брали уже в сорок пятом году двадцатого века. Единственная императрица, которая, кроме военных побед, добивалась политических успехов, была Екатерина Великая и то только потому, что воевали за нее генералы и адмиралы, которые разбирались в этом деле гораздо лучше своей императрицы, а она закрепляла их успех дипломатическими демаршами…

– Так значит, – после маленького глотка, сказал Михаил, – мы с тобой должны воевать, а сестрица – добиваться наилучших результатов от наших побед? Тоже скажу тебе, Александр Владимирович, вполне недурственная идея…

Я тоже пригубил коньяку и ответил:

– Ну почему только мы вдвоем, Миша? Есть еще на Руси таланты, определенно есть. Из готовых генералов-адмиралов на данный момент это Кондратенко, Брусилов, Макаров, Иессен и известный вам уже безумный храбрец генерал Келлер. Во втором эшелоне, в чинах от полковника до капитана у нас еще один Келлер, двоюродный брат первого, Маннергейм, Деникин, фон Эссен, Эбергард… и это только верхушка айсберга. Сколько их еще в нашей истории: погибших на полях Манчжурии, спившихся после поражения, сгинувших безвестно в круговерти первой русской революции, с нашей легкой руки по-прежнему продолжают стоять в строю… А вот задача найти среди этих неизвестных нам с тобой людей еще никому неизвестные таланты, будет посложнее, чем открыть зеленую улицу тем, которые и так, безо всякой нашей помощи, сумели выбиться в дамки…

– И это тоже верно, – подтвердил Михаил, – в этой войне из целой кучи генералов дельных оказалось всего ничего. Старики Штакельберг и Линевич, Кондратенко и Келлер. И все. И если из Куропаткина еще можно было сделать начальника тыла, то остальные годились только для мирного времени, а как началась война, так сразу выяснилось, что генералов в России много, а воевать-то и некому. Насколько я понимаю, в начале следующей войны с германцами было то же самое.

– Как и в начале послеследующей, – подтвердил я, – той самой, которую у нас называли Великой Отечественной. Генералов много; девяносто процентов из них перезрелые поручики, которым в лучшем случае командовать ротой, если не взводом. В этом у нас, однако, между различными войнами имеется общая закономерность.

– Э нет, – покачал головой Михаил, – я ведь вашу историю не только по приключенческим книжкам изучал. У вашей Великой Отечественной с другими войнами есть одна большая и толстая разница. Не прошло там и полутора лет, как поручики в генеральских чинах оказались пристроены по назначению, кто на тыловые должности, а кто и в могилу. Тех, кто был получше, но у кого банально не хватало опыта и знаний, доучили прямо на поле боя, а на первый план выдвинулись гении маневренной войны и мастера таранного удара. Эти люди железной суворовской когорты были способны по указанию Верховного Главнокомандующего вертеть земной шар в любом направлении – хоть с востока на запад, хоть с севера на юг…

– Да, – кивнул я, – были. Но, по большому счету, все решали не они, поэтому-то и Победа в нашей истории осталась мимолетным светлым эпизодом, оплаченным четырьмя годами жесточайшей войны и целыми реками русской крови. Все это – и жертвы, и героизм, и победы – десятилетием спустя оказались мимоходом слиты в сортир в беспощадной схватке партийных кланов за власть… Но не побеждать в той войне нашим предкам было нельзя, потому что тогда наш народ и вовсе перестал бы существовать. В наше время поговаривали, что Советский Союз победил в Великой Отечественной войне, а Вторую Мировую выиграли американцы. Тонкую смысловую разницу между словами «победили» и «выиграли» объяснять надо?

– Да нет, пожалуй, – покачал головой Михаил, – и так понятно. Победа, она ведь бывает и пирровой, а выигрыш – это всегда выигрыш, забирай и пользуйся.

– Примерно так, – согласился я, – но это не отменяет нашей главной задачи. Кстати, Миша, ты профессора Менделеева знаешь?

– Видал, – кивнул Михаил, – он у сестрицы Ксении часто бывает, которая привечает разную ученую братию. Смешной такой старикан с длинной седой бородой…

– Этот старикан, – сказал я, – настоящая глыба мысли и человечище. Он, кстати, не только изобрел пироколлодийный порох, равно пригодный к снаряжению выстрелов для двенадцатидюймовок и ружейных патронов, но еще является специалистом во многих науках, считая демографию. Так, он предсказывал, что к концу двадцатого века на территории Российской империи будет проживать больше миллиарда человек народу, из которых восемьсот миллионов будут русскими…

– Насколько я понимаю по вашей интонации, – хмыкнул Михаил, – эти прогнозы не оправдались.

– Даже более чем не оправдались, – ответил я. – Сто сорок миллионов всего, из них восемьдесят миллионов русских в «узком смысле». Вполне достаточно для какой-нибудь европейской страны размером с Францию, но совершенно недостаточно для огромных российских просторов. При этом сомневаться в компетентности Дмитрия Ивановича у меня нет оснований. Виноваты не неточности в расчетах, а политические пертурбации, которые потрясали мир и Россию в двадцатом веке, а также откровенная халтура некоторых наших вождей, включая и вашего брата. Россия как объект недвижимости только тогда чего-нибудь стоит, когда населена многочисленным процветающим народом, способным отстоять ее от различных внешних поползновений. Чем больше у вас людей, чем лучше они накормлены, оснащены и вооружены, тем меньше будет в мире желающих покуситься на вашу собственность. А то, что у нас есть сейчас, ничего, кроме стыда и злости, не вызывает. Зажравшаяся, ожиревшая верхушка, сидящая на шее изголодавшегося народа. И не надо не говорить про то, что народ ленив и глуп. Ведь у меня в бригаде служат парни, набранные в тех же русских деревнях, и они не являются ни лентяями, ни тупицами. Зато многих из них перед началом настоящей службы пришлось откормить и обучить, но тем интереснее получается результат.

– Туше, – воскликнул Михаил, – я тоже с тобой согласен, что русский народ умен, предприимчив, способен к учению и в то же время не злобен и, главное, не злопамятен. Но там, у нас в верхах, некоторые очарованные так называемой просвещенной Европой, считают русского мужика за белого дикаря, с которым можно говорить только языком кнутов и топоров…

– А потом, – сказал я, – когда мужик разок поговорит с ними о том же самом и на том же языке, они будут орать «А нас за что?» и тонкими, скользкими от собственной крови пальцами будут пытаться выдернуть из живота вонзившийся туда солдатский штык. Но впрочем, это уже крайний случай, который имел место в нашей реальности.

– Но это уже не наш метод, – строго сказал Михаил.

– Действительно, не наш, – согласился я, – ведь на обучение каждого заносчивого «благородия» хоть в Морском Корпусе, хоть в Павловском училище, хоть где бы то ни было, были затрачены, в конечном счете, народные деньги, по копейкам податями собранные с мужиков. Тут тщательнее надо, чтобы благородия были благородными не только по названию, но и по сути, и чтобы они были авангардом русского народа на пути в Великое светлое будущее, а не погонщиками по дороге в ад.

– А вот тут, – Михаил назидательно поднял вверх палец, – нам поможет собранная на войне лейб-кампания. Офицеры, лично преданные тебе и мне, единомышленники, подобно нам с тобой считающие сложившееся положение нетерпимым, а еще те, кто думает, что затхлые старики слишком уж засиделись на своих постах и что их пора бы подвинуть в отставку…

– А вот с последними, Миша, надо бы поосторожнее, – сказал я, – чистых карьеристов, конечно, можно использовать как таран, но потом их сразу требуется выводить за скобки. По-другому никак, потому что такой карьерист опаснее пригретой за пазухой ядовитой змеи. И ведь никогда не угадаешь, когда он посчитает выгодным тебя укусить и переметнуться к новому покровителю.

Михаил хмыкнул и снова разлил в бокалы коньяк.

– Один из этих, по твоему выражению, чистых карьеристов, – сказал он, – моя дядя Ник Ник младший, который явно что-то пронюхал и сейчас находится в Москве. Я получил от него записку с просьбой о встрече. В Царское Село к Ники у него пробиться не получилось, и он решил попытать счастья со мной. Должен сразу сказать, что тебя он, скорее всего, воспринимает не более чем деталь интерьера, случайное увлечение сестры, которое вскоре будет забыто.

– Однозначно, – сказал я, – резать тут надо, не дожидаясь перитонита. Если я верно помню историю первой мировой, то именно этот твой дядя Ник Ник в угоду французам слил кампанию четырнадцатого года, сняв войска с австрийского направления и бросив их на лобовой штурм силезских укрепрайонов. Безнадежный штурм, надо сказать, ибо вскрывать долговременные укрепрайоны иначе, как завалив их трупами своих солдат, тогда еще не умели. А ведь в тот момент, когда он свернул первую галицийскую операцию и начал наступление в Силезии, австрийская армия была фактически разгромлена, путь на Будапешт открыт, а Австро-Венгрия оказывалась на грани выхода из войны… Только вот французам совсем не хотелось заканчивать войну в такой конфигурации, когда у них оккупирован весь север, враг стоит в семидесяти верстах от Парижа и вдруг русские заявляют, что война окончена их победой. Чем все это закончилось в окончательном итоге, ты помнишь…

– Да уж, – произнес Михаил, почесав затылок, – весело. Нас с тобой он предаст с той же легкостью, как Ники, ибо иного определения, чем предательство, я такому поступку не нахожу.

– Некоторые, – сказал я, – называют это верностью союзническому долгу. Но это неважно. Такие люди, как твой дядя Николай Николаевич, только себя воспринимают в качестве пупа земли, а все остальные для них как бы и не существуют. Так что он и не подумает, что кого-то там предал, просто принял наиболее выгодное решение, а бесцельно погибшие при этом русские солдаты для него меньше чем ничто, серая скотина, которая должна безропотно идти в бой по приказу таких небожителей как он.

– И что ты посоветуешь? – озабоченно спросил Михаил, – ведь я не могу бесконечно избегать этой встречи. К тому же он напросится в наш поезд, и мы не сможем ему отказать.

– А не надо, Миша, ничего избегать, – сказал я, – просто прикинься собой прежним, лопоушистым поручиком гвардейских синих кирасир, который славно поразвлекся на войне. И смело вали все гениальные решения на Наместника Алексеева, главнокомандующего Линевича и генерала Кондратенко. И вообще ты тут ни при чем и никаких планов не вынашиваешь, кроме того, чтобы, добравшись до Питера, снова удариться в запой и загул со своими старыми собутыльниками по гвардейским пирушкам. Но только смотри не переиграй. Все должно быть в меру, чтобы твой дядюшка не обнаружил, что над ним нагло надсмехаются. Сделать тебе он, конечно, все равно ничего не сможет, но поймет, что подозрения его были оправданы и дело тут нечисто. А это может привести к весьма неприятным последствиям.

– Понятно, – сказал Михаил, вставая, – должен тебе сказать, что Ник Ник увивается за Анастасией Николаевной, женой герцога Георгия Лейхтенбергского и дочерью Николы Черногорского. Она да ее сестрица Милица (жена его брата, великого князя Петра Николаевича) раньше были первыми подружками Никиной супруги Аликс и были замечательны тем, что умели разговаривать не делая пауз, подобно пулемету Хайрема Максима выдавая очереди по шестьсот слов в минуту. Таким образом, через Аликс они оказывали влияние и на Ники, но теперь, когда ее больше нет, эта лавочка закрылась и поезд дальше не идет…

– Если я не ошибаюсь, – сказал я, – но твой дядя Ник Ник некоторое время спустя женится на одой из черногорок, скорее всего на той самой Анастасии. Что перед этим случится с ее мужем, я банально не помню – то ли он даст ей развод, то ли просто помрет… То есть эта компания до самого конца держала руку на пульсе семьи твоего брата, оставив ее лишь накануне катастрофы. Среди перечня телеграмм, требовавших от твоего брата отречения, была и телеграмма за подписью командующего Кавказским фронтом великого князя Николая Николаевича.

– Вот дерьмо! – эмоционально воскликнул Михаил и тут же на полтона ниже добавил, – а я думал, что мы хоть как-то сможем использовать его в своих замыслах…

– Конечно, сможем, – пожал я плечами, – например, натравим на другого твоего дядю Владимира Александровича, а потом по результатам скандала спишем их обоих в отставку. Но только делать это должны не мы с тобой (потому как в таких вопросах дилетанты), а Павел Павлович, потому как ему по должности положено и квалификация позволяет. Так что, прошу тебя, прикинься на данном этапе простаком. А вдруг этот твой дядя Ник Ник вообще не по своей инициативе к тебе подход ищет, а по просьбе любезной герцогини Станы? И вообще, черт его в таком случае, знает, кто у этой операции конечный бенефициар…

– Чего-чего? – переспросил Михаил.

– Ну то есть тот человек, – пояснил я, – который эту интригу изначально замыслил и кто надеется получить от нее наибольший профит. Мы же сейчас не знаем, куда тянутся ниточки от герцогини Лейхтенбергской – то ли в Париж, а то ли прямо в Лондон.

– Тогда понятно, – кивнул мой собеседник и снова опустился в кресло, – теперь скажи, а что ты думаешь о дяде Сергее?

– Ну, – ответил я, сделав небольшой глоток коньяка, – твой дядя не педик, как этого хотели бы некоторые, и далеко не дурак, хотя гением его тоже не назовешь. На этом список его достоинств исчерпывается и начинаются сплошные недостатки… Насчет недостатков шучу. Не зря же эсеры из всех Романовых грохнули только его одного. С одной стороны он полностью предан твоему брату, а с другой стороны, я хочу, чтобы Ольгины коронационные торжества организовывал кто-нибудь другой, потому что второй Ходынки нам не надо. Думаю, что ум, честь и совесть твоего дяди Сергея ходит с ним рядом и иногда влюблено заглядывает ему в глаза… Наверняка всеми своими планами он делится со своей женой и внимательно выслушивает ее мнение.

– Из твоих слов я понимаю, – вздохнул Михаил, – что с дядей Сергеем тоже откровенничать особо не стоит?

– Особо откровенничать нам с тобой не стоит ни с кем, – назидательно сказал я, – контакты с такими персонажами – это дело Ольги (зря, что ли, она тренировалась на Александре Михайловиче) и Павла Павловича, если она сочтет нужным привлечь его к разработке. А наше дело сейчас – идти спать; время позднее, а завтрашний, точнее уже сегодняшний, день будет полон забот.

– Ну, – сказал Михаил, аккуратно разбулькивая остатки коньяка, – тогда давай по последней, и все. За нас с вами и за хрен с ними!

Утро началось бодренько, как раз в стиле местного дворянского бомонда, который ложится спать перед рассветом и дрыхнет до обеда. Встали в девять, завтрак в десять, собрались на вокзал. И, кстати, еще один сюрприз для местных «небожителей» – ночью, когда никто не видел, моя бригада взяла под охрану центр Москвы и Кремль. Ну а что – кремлевского полка тут еще нет, а те солдатики, которые стояли на часах у входа в Кремль, просто не посмели оказать сопротивление прославленным ветеранам сражения у Тюречена и высадки на Цусиму.

Так и представляю себе… Вот стоит такой воин Вася из деревни Нижние Задрищенки с винтовкой у входа в Спасскую башню и тихо себе кемарит с открытыми глазами. Но осторожно. Ночь кругом и никого, но ротный может проверить, а тогда, если заловит спящим, греха не оберешься. По морде настучит – это как пить дать, а еще часов на восемь под винтовку, днем по самой жаре. Это вам не ночной прохладой на посту стоять. Там и не такие орлы падали без чувств; но водой отольют, и снова стой. Стоит, значит, солдатик, с ноги на ногу переминается, а на него вдруг откуда ни возьмись колонной по четыре, в ночной тиши, в тельняшках и странных пятнистых мундирах в ногу идет рота не то солдат, не то матросов. Идут тихо, будто кошки, звук от шагов такой невнятный и амуниция пригнана так, что ничего не стукнет и не брякнет; а у каждого на груди «егорий» – у кого один, а у кого и два… И ахвицер с ними – морда лютая, глаза выкачены, пенсне блестит, стек в руке, даром что всего лишь поручик. Анненский темляк на шашке, а также два орденка («Владимир с мечами» и «Георгий») говорят, что офицер тоже не прост, под стать своим солдатам.

– Стой, кто идет? – сдавленно пищит очнувшийся от ночной дремы часовой.

– Рота тихоокеанской бригады морской пехоты, – звучит ответ офицера, – личная охрана ея Императорского высочества Великой княгини Ольги Александровны…

Попробуй таких останови! Дрозды-с! То есть командиром первой роты в батальоне у Деникина служит у нас небезызвестный Михаил Гордеевич Дроздовский, пребывающий пока в звании поручика, который ради отправки на фронт прервал свое обучение в Академии Генштаба. Я к нему присмотрелся. Никакой излишней строгости, или там рукоприкладства нет и в помине. Нормальный командир и солдатами своими любим. А то с чего бы они с гордостью стали называть себя «дроздами»… А что с интеллигентской плесенью был чрезмерно резок, так я и сам такой…

Представьте себе проспект Сахарова в январе две тысячи двенадцатого, до краев забитый офисным планктоном, и тут же – поздний Дроздовский и его «дрозды» из жаркого девятнадцатого года. Жаркая ненависть в глазах и команда «коротким коли!». Это я о том, какого зверя из бездны каждый раз там, дома, пытались разбудить наши доморощенные «борцы с коммунизмом», когда взывали к призракам прошлого. Но сейчас поручик Дроздовский еще не такой злой и, кроме того, прекрасно усвоил наш постулат «не надо делать их мертвыми, просто сделайте их смешными». Поэтому Дроздовский нашей выучки не стал бы колоть толпу на Сахарова штыками, а просто напугал бы ее так, чтобы планктон просто разбежался куда попало, оскальзываясь на поворотах и по пути заполняя штаны остатками своей жизнедеятельности. Сие гораздо гуманнее и делает из «врагов режима» клоунов, а не мучеников.

Здесь «планктон» тоже имеется, и еще какой откормленный, дает о себе знать экология и дешевизна натуральных продуктов. Некоторые представители этого вида достигают тут веса хорошего хряка. Только вот без «фейсбуков» и кураторства ЦРУ («Радио Свобода») эти самые «представители» все не так организованы и наглы. Сами они на улицы не выходят, все больше подгавкивает из подворотни, то есть из разного рода либеральных газетенок. Все дело в том, что санкционированных митингов тут еще не бывает, а на несанкционированных манифестациях казаки, бывает, бьют нагайкой прямо по холеной морде, а это больно. Но, одним словом, ну его к черту, этот «планктон», не о нем сейчас речь.