Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Но здесь и сейчас, в начале века, все совсем не так. Отношение к террористам в так называемом «обществе» – терпимо-либеральное, как к забавным экзотическим зверькам, а на нижних этажах социальной пирамиды, где люди жаждут конкретно понимаемой справедливости, они получают полное понимание и поддержку. С террористами и революционерами якшаются элитные рафинированные либералы (вроде Гиппиус и Мережковского) и представители крупного бизнеса вроде Саввы Мамонтова. Всем этим людям кажется, что стоит снести проклятый царский рэжим – и настанет им всеобщее счастье. Ага, ща-з-з-з! Настанет, как же – но только не счастье, а такая хрень, которую мы в нашей истории проходили с восемнадцатого по двадцатый год.

Другие, не столь наивные, вроде иностранной агентуры и доморощенных чиновников-интриганов, просто используют террористов в своих интересах. Первых понять можно. Им же в этой стране потом не жить, и их единственное желание в том, чтобы она горела синим пламенем с четырех концов. Но совершенно непонятно, о чем думают чиновники и самые элитные аристократы, играющие со спичками возле бочки с порохом. Сегодня они «заказывают» террористам своих конкурентов, а завтра «заказывать» будут уже их. У таких вот Лопухиных и Рачковских мозгов меньше, чем в ляжке у кузнечика. А потом придут пока никому не известные большевики и поставят к стенке и тех, и других, после чего примутся строить из красного кирпича собственную Империю.

Но это будет потом, если вообще будет, а мы живем сейчас. И в этом сейчас нашим самым главным подарком стал захват Азефа, который был очень хорошо известен полковнику Зубатову. Фактически первые несколько дней после ареста мы занимались только им и Лопухиным, оставив Савинкова с остальными на «потом». При этом мы с Сергеем Васильевичем поделили между собой обязанности. Он в штатском, такой домашний и интеллигентный, обращающийся к подследственным на «вы», был добрым следователем. Я же – как водится, в отглаженном до хруста мундире, коротко стриженный под бобрик, с холодными и жесткими манерами кадрового военного – соответственно, был злым. Сработало это на всех, кроме Азефа. Он, едва очухавшись от контузии, которую неизбежно вызывает шоковая граната, сразу начал нам хамить, угрожая гневом некоего высокого покровителя.

Тогда мы с Сергеем Васильевичем спустили этого деятеля отечественного террора в подвал, где еще с петровских времен находились настоящая пыточная камера, укомплектованная всем положенным инвентарем. При этом, когда мы вошли внутрь, в очаге у дальней стены горел жаркий огонь, в жаровнях докрасна калились инструменты, у противоположных боковых стен стояли две смазанные и приведенные в готовность дыбы, а голые по пояс мускулистые палачи в кожаных фартуках пили ледяной квас, ибо жара внутри пыточной стояла как в аду. Почти сразу туда же надзиратели привели и «высокого покровителя» – то есть господина Лопухина. Этот деятель был бледен как смерть. Он-то у нас подольше, так что уже знает, что для имперской безопасности нет ничего невозможного в моральном смысле и почти ничего в физическом.

– Итак, господа, – сказал я этим двоим при гробовом молчании полковника Зубатова, – вы оба выиграли приз. Сегодня вас ждет романтическая очная ставка в самой настоящей пыточной камере, оборудованной по стандартам времен Петра Великого и Анны Иоанновны. Вы испытаете непередаваемые ощущения, когда вас в поисках истины будут бить кнутами, жечь огнем, растягивать на дыбе, а глуховатый писарь будет записывать ваши показания, все время переспрашивая, не расслышав то или иное слово…

Лопухин побледнел, а Азеф-Толстый, сомлев, грохнулся в обморок. Человек, который не раз приговаривал к смерти и своих жертв, и своих товарищей, оказался крайне тонкокожим. Ну да, толстокожие в провокаторы не идут. Толстокожие сочтут за счастье смеяться в лицо своим палачам. Все с господином Азефом было ясно… Никакой он не революционер, а просто мразь, которой нравится убивать. Осталось только решить вопрос, нужен ли он нам живым для каких-либо игр, или этот человек должен навсегда пропасть без вести, сгинув во глубине темных невских вод?

Полковник Зубатов в ответ только пожал плечами.

– Один раз мы этого человека уже вербовали, причем по всем правилам, – сказал он, – и после того, как я узнал, что он предавал обе стороны, не думаю, что стоит ему хоть в чем-то верить. Так что, как это ни печально, но второй ваш вариант выглядит наиболее реалистичным. По последнему указу Государя, террористов судит Военно-полевой суд – без всяких присяжных, адвокатов и прочей белиберды. И решения этого суда не подлежат кассации, обжалованию и другим юридическим выкрутасам. А господин Раскин* натворил столько, что этого хватит на пять смертных приговоров… – Тут он помолчал, словно что-то взвешивая в уме. – Но вы мне скажите, Евгений Петрович… – он глянул мне в глаза, – неужели вы смогли бы вот так – поднять на дыбу живых людей? Сейчас ведь не семнадцатый век, и мы не Тайная канцелярия…

Примечание авторов: * еще один провокаторский псевдоним Азефа.

– Хм… – задумчиво ответил я, обводя взглядом пыточный антураж, – честно скажу, не знаю. Не доводилось прежде заниматься такими делами. Но только скажу, что злость у меня на них обоих огромная. Один якшался с террористами из шкурно-карьерных побуждений, а второму просто нравится убивать. Ну как их обоих не того… не вздернуть на дыбу? Но давайте закончим этот разговор, потому что они все трое еще долго будут нужны нам в качестве свидетелей при дальнейшей разработке этого дела. Быть может, вылезут еще какие-нибудь связи этих двоих с их зарубежными покровителями.

Но как мы не крутили этих двоих, нити от них уходили куда угодно, но только не в британское посольство. Надо было признать, что этим двоим англичане царя Николая (или кого бы то ни было) еще не заказывали. Это, конечно, не отменяет самого факта заказа, но получен он был не через эсеровские связи Азефа и не через Лопухина… Как ни странно, все выяснилось при допросе Савинкова. Лопухин и Азеф в деле цареубийства, прошу прощения за тавтологию, были не при делах. Заказчик выходил непосредственно на Савинкова и, пообещав фантастический миллион франков золотом, отправил его в Россию – встраиваться в операцию по убийству Плеве. Азеф и Лопухин должны были думать, что готовится покушение на министра внутренних дел, а Савинков в это время выцеливал бы Николая. Ах, мистер Доу, ах, сукин сын! Все рассчитал, только на нас не рассчитывал. А Савинков – шут, позер и клоун – неужели он пошел на это сам и послал женщину только ради сиюминутной славы цареубийцы, полагая ее (славу) бессмертной, или основную роль там играл меркантильный интерес в миллион швейцарских франков?

И вот ведь до чего креативная рожа! Фактически самостоятельно додумался до террористки-смертницы и пояса смертника. А ведь могло получиться… И тогда их обоих – и Николая и смертницу – разнесло бы в клочья. А сейчас эта глупая баба сходит с ума в одиночной камере Петропавловки и думает, что если ей будет дан второй шанс, то она им обязательно воспользуется. Дора Бриллиант – звучит как манерный артистический псевдоним; к своему удивлению я узнал, что это ее настоящее имя. Если Савинков хотел прижизненной славы и рассчитывал на смерть во вполне преклонном возрасте, то этой достаточно было посмертной славы. Чтобы в Британском музее висела картина «Знаменитая Дора Бриллиант взрывает вместе с собой русского царя». Жалко ее, дуру, и в то же время нет никакой надежды на то, что она исправится. Увы, что с ней не делай – как она была злобной тварью, которой все равно кого взрывать, так ею и останется. Так что, наверное, у нее будет такая же судьба, как и у вех остальных – военно-полевой суд по сокращенной процедуре и виселица.

3 июня 1904 года, около полудня. Царское Село, Александровский дворец.

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» д.т.н. Лисовая Алла Викторовна

Всякий раз, когда я гуляла по парку под руку с Николаем, в моей голове возникала мысль о том, когда же я смогу увидеть его дочерей. Они ни разу не показались мне на глаза, и у меня создалось такое впечатление, что из-за тяжкого потрясения, связанного со смертью матери, девочки утратили интерес к тому, что происходит вокруг них. Меня, признаться, это сильно беспокоило.

Конечно же, я поделилась с Николаем своими тревогами.

– Я надеюсь, они переживут это… – с тяжким вздохом сказал он мне в ответ, глядя куда-то вдаль невидящим взглядом, – они еще малышки… Знаете, я захожу к ним в спальню поцеловать на ночь, и они просят меня «рассказать о маме» – так, как раньше, бывало, просили рассказать «историю»… И я рассказываю… При этом вспоминаю самые разные случаи и стараюсь выбрать из них самые смешные… Вот, к примеру, как у Аликс однажды шляпку ветром сорвало… – Он грустно улыбнулся. – Мы по набережной гуляли, и день был ветреный. Сорвало ее, значит, шляпку эту, она катится, будто колесо, вдоль берега… А Аликс стоит с открытым ртом, воздев руки, и только моргает, и при этом так беспомощно на меня смотрит, и локоны ей все лицо облепили… А я тоже растерялся и не знаю, что делать. Тут мальчишка-рыбак увидел такое дело и помчался за этой шляпкой, чтобы монетку, стало быть, заработать. Вот он настигает ее, пытается ногой придавить, чтобы остановить ее бег, а она, как живая, из-под его ноги уворачивается и бодро так катится себе дальше… Я на Аликс взглянул, а она… рот себе зажимает, чтобы смех унять. Ну, тут и я захохотал, и она больше не смогла сдерживаться. Так мы с ней и хохотали…

Тут он ненадолго замолчал, видимо, предавшись светлым воспоминаниям, и улыбка счастья блуждала на его губах – в мыслях он был там, со своей Аликс… Потом, вздохнув, он заговорил снова; и голос его теперь был другой – какой-то глухой и исполненный глубокой печали и ностальгии:

– И вот, знаете, Алла Викторовна, девочки мои сначала начинают улыбаться, а потом… потом кто-то из них принимается всхлипывать. И вот уже они все тихо плачут… А у меня сердце разрывается… И я тогда их утешаю, говорю, что мама на небе, что она смотрит на нас и оберегает. Долго говорю с ними… И вот так они и засыпают – с мокрыми щечками, со словом «мамочка» на губах…

Он так рассказывал про своих дочерей, что у меня щемило сердце. Так уж получилось, что я не знала, что такое родительские чувства… И вот сейчас, слушая рассказ Николая о его дочерях, я вдруг испытала острое желание стать матерью. Это какой-то древний, доселе дремлющий материнский инстинкт вдруг заговорил во мне с ошеломляющей силой… Меня и раньше умиляли младенцы (как и любого, наверное), но не более того. Глядя на детей, я думала о том, как много с ними хлопот… Но теперь – как же теперь мне мучительно хотелось вытирать слезы с мокрых детских щечек! Поправлять локоны, подтыкать одеяльце… Целовать и прижимать к себе маленькое, наивное, любящее существо! Я чувствовала в своем сердце такую безмерную любовь, что ей было там тесно. Это ощущение даже несколько пугало меня. Я поняла, что становлюсь совершенно другим человеком… Дети! Маленькие человечки, о которых необходимо заботиться, в первую очередь делясь с ними своей душой… Это – наиважнейшее, для чего мы живем мы живем на этом свете! И я… неужели я так и уйду в небытие, не испытав, что это такое – маленькая ладошка в твоей руке, ясный доверчивый взгляд, чистые слезы ангела?

– Вы замерзли, Алла Викторовна? – приостановившись, заботливо спросил Николай, заглядывая мне в лицо.

Сегодня и вправду был прохладный вечер. Облака неслись по вечереющему небу, сырой ветер с Финского залива тревожно шумел в ветвях вековых дубов. Но не от холода дрожь прошла по моему телу, совсем не от холода… А просто вдруг так неожиданно слова этого мужчины о своих детях затронули во мне что-то сокровенное, глубоко запрятанное, подавляемое и до сей поры неосознанное. Я не смогла бы выразить этого словами… И я, поежившись, произнесла:

– Да, довольно зябко сегодня…

– Так пойдемте в дом… – сказал Николай и решительно развернулся в сторону дворца.

– Да, пойдемте… – согласилась я и тут же сказала: – Николай Александрович… Ваши девочки… Могу ли я наконец познакомиться с ними?

– Конечно! – Он улыбнулся и в глазах его вспыхнул на мгновение то ли отблеск заката, то ли отражение его теплого чувства ко мне. – Возвращайтесь завтра пораньше. И, может быть, вы застанете их на прогулке…

А следующий день выдался как на заказ. С утра пронеслась гроза, но после выглянуло солнце и принялось сушить все то, что намочил дождь. Природа была такой умытой, чистой и благоухающей, что хотелось просто гулять и наслаждаться… Что я, собственно, и сделала, вернувшись в Царское Село, как и просил меня Николай, пораньше.

Я в одиночестве шла по извилистым тропинкам, при этом зная, что я не одна в этом парке. Ну, конечно, белки и птицы не в счет… как и кошки. Николай говорил, что все его домашние любят кошек и вообще животных, так что те вечно ошиваются в окрестностях дворца в ожидании порции ласки или чего-нибудь вкусненького из кухни. Это было правдой. Кошек здесь, в парке, обитало несколько штук разной масти. И особенно приметен среди них был крупный серо-полосатый кот – он был удивительно уродлив. Череп его, видимо, от рождения, был деформирован таким образом, что глаза оказались расставлены слишком широко, почти под ушами, а переносица, вместо того, чтобы представлять собой выемку, выступала вперед в виде бугорка. Он хромал на заднюю лапу, а хвост его был переломан в нескольких местах. На него не возможно было смотреть без содрогания; впрочем, как большинство уродцев, он обладал своеобразным неуловимым очарованием. Этот кот, в отличие от других четвероногих обитателей парка, не подходил ко мне на «кис-кис-кис», а с достоинством удалялся, что говорило о его уме и врожденном аристократизме. Николай говорил, что это любимый кот его девочек…

Итак, я шла вглубь парка и вдыхала запах свежести, любуясь на умытые деревья. Земля была еще влажной, а с листьев то и дело срывались шальные капельки… Что направляло меня вперед? Наверное, какое-то наитие. Но вскоре я услышала голоса. Сделав еще несколько шагов, я послушно завернула туда, куда вела меня узкая дорожка – и вышла на полянку, щедро освещенную солнцем. И там моему взору предстала ну просто пасторальная картинка… Я увидела разом всех четырех малышек – великих княжон. С ними была неизменная для аристократических семей английская бонна, которая с чопорным видом следила за девочками, время от времени прикладывая к глазам лорнетку. Но мне до нее было мало дела. Я смотрела на девочек… Две из них (похоже, средние по возрасту) собирали полевые цветы и носили третьей (старшей), которая сидела тут же, на раскладном стульчике, и старательно плела венок, то и дело давая указания сестричкам, какой цветок ей принести. Самая младшая девочка – пухленькая и белобрысая, сидела рядом со старшей на расстеленном на траве толстом клетчатом пледе и гладила кота. Да-да, того самого полосатого уродца… Кот вальяжно лежал, вытянув лапы и показывая свое белое пушистое пузо.

Меня заметили почти сразу. Гувернантка тут же поспешно развернулась в мою сторону и поприветствовала меня любезной, но слегка настороженной улыбкой. Чего, мол, ждать от этой странной русской из будущего, к которой вдруг неожиданно стал благоволить русский царь. Девочки на некоторое время прекратили свои занятия и тоже стали смотреть на меня с приветливым любопытством.

Я немного растерялась. Ну не приходилось мне прежде иметь дела с маленькими девочками! Чтобы скрыть неловкость, одолевшую меня, я присела на корточки рядом с маленькой, с Анастасией.

– Это твоя кошечка? – спросила я.

– Наша, – ответила девочка.

– А как ее зовут?

В ответ трехлетняя малышка произнесла слово, похожее на «Вася».

– Вася, значит… Котик… А можно его погладить? – спросила я.

– Мозьна, – разрешила та.

Я опасливо погладила млеющего на солнышке кота, который в ответ на мою ласку только чуть приподнял свою уродливую голову и, равнодушно посмотрев на меня золотисто-желтыми прищуренными глазами, тихо мякнул.

– Хороший Васенька, хороший… – сказала я, еще раз погладив животное.

– Его зовут не Вася, – услышала я рядом с собой. Это произнесла Татьяна.

– Не Вася? – удивилась я. – А как?

– Квазя, – ответила за сестричку Ольга, – мы называем его Квазя.

– Почему же такое необычное имя? – спросила я.

– О, на самом деле его зовут Квазимодо… – сказала девочка и, присев, потрепала кота за ухом. После чего, подняв на меня лучистые глаза с грустинкой, добавила: – Но мы так его ласково называем – Квазей или Квазиком… Мы его очень любим. А так назвали в честь одного героя из книги, на которого он похож.

Я, честно говоря, была очень удивлена эрудиции сестер. И только хотела было задать следующий вопрос, как меня опередила Мария.

– Вы читали эту книжку? – спросила она с серьезным видом, выглядывая из-за Ольги.

Они все четверо смотрели на меня так пытливо, что я устыдилась своего невежества, потому что книгу, о которой шла речь, мне, к сожалению, прочитать не довелось.

– О, я… нет, я не читала, – пришлось мне признаться, с сожалением разведя руками.

– Мы тоже не читали, – поспешила меня утешить Таня, – нам рассказывал папа.

Остальные сестры дружно закивали.

– И кто такой этот Квазимодо из книги? – спросила я, сделав вид, что не знаю этого.

– Он был добрый и жил в соборе… – начала Татьяна, – и он был горбун, и все над ним смеялись, и никто его не любил.

– И потом он влюбился в красивую девушку, в цыганку, которая танцевала на площади… – добавила Мария.

Но старшая сестра, Ольга, показала жестом, чтобы они замолчали, и начала говорить своим четким, выразительным голосом:

– У уродца Квазимодо было доброе сердце. Он любил Эсмеральду и хотел спасти ее от казни… Они в конце умерли вместе.

Столь короткого изложения романа Гюго мне еще слышать не приходилось. Но Ольга, видимо, считала, что этого вполне достаточно для меня, чтобы составить представление о личности героя, в честь которого они назвали своего кота. Но мне хотелось продолжить эту тему. Девчушки были поразительно умные! Умные и одухотворенные. Я обнаружила, что уже разговариваю с ними совершенно непринужденно.

– Что же, эта Эсмеральда не любила Квазимодо? – спросила я.

– Нет, – грустно покачала головой Ольга.

– А почему?

– Он был некрасивый. Он ей не нравился.

– Но вы же любите своего Квазю! – произнесла я.

– Конечно, любим, – дружно подтвердили сестры.

– Значит, получается, что можно любить уродцев? Ведь главное – не внешность, а душа, правда? Выходит, Эсмеральда была… глупенькой? – Эх, чуть не сказала «дурой». Вовремя напомнила себе, что при разговоре с великими княжнами, хоть и малолетними, следует выбирать выражения.

Девочки задумались. Только малышка Анастасия продолжала гладить кота, бормоча ему что-то ласковое.

Наконец Ольга сказала:

– Ну, наверное, да, она была не очень умной. Но не потому, что не смогла полюбить горбуна Квазимодо.

– А почему же? – Мне не терпелось узнать ход мыслей юной барышни.

– Потому что она полюбила того, кто не любил ее! – уверенно ответила девочка.

– Феба? – вырвалось у меня.

Три сестры посмотрели на меня с упреком.

– А говорили, что не читали эту книгу… – обиженно сказала Ольга.

– Я не читала, правда-правда! – поспешила я их заверить. – Мне тоже… рассказывали.

– Что ж не читали сами? – резонно спросила девочка.

– Ну… Не успела, – ответила я, – зато я читала много других книг.

– И какие из них ваши любимые? – спросила Ольга.

– «Мастер и Маргарита», «Маленький принц», «Убить пересмешника», – перечислила я наиболее запомнившиеся произведения, – ну и еще много разных.

– А моя любимая книжка – «Степка-Растрепка», – подала голос Мария.

– Ты мне покажешь? – спросила я.

– Да, – девочка доверчиво улыбнулась мне, отчего мое сердце наполнилось радостью и теплом…

Вот так я познакомилась с дочерьми императора Николая II. Я наслаждалась, общаясь с ними. И все это время мое сердце не переставало горько щемить – ведь там, в НАШЕЙ истории, их, уже повзрослевших, жестоко убили… Убили просто так, без всякой вины, просто на всякий случай. (Ну и еще для того, чтобы плеснуть добрую порцию керосина в разгорающийся огонь Гражданской войны.) Нет, ни за что мы не должны допустить в ЭТОЙ истории подобных зверств! Никто не будет убивать безвинных девочек! Никто не будет бросать бомбы в людей!

Я украдкой утерла слезу, выкатившуюся из глаза. Спасибо тебе, Господи, что ты дал нам этот шанс – исправить то злодеяние, которое когда-то было совершено…

Увлеченная разговором, я не сразу заметила, что на лужайке появился Николай Второй собственной персоной. Глаза его лучились каким-то новым выражением, словно он освободился от чего-то гнетущего. Право, в этот момент он был не такой, как обычно.

– Я вижу, вы уже познакомились? – спросил он, подходя к нам.

– Да, папочка, Алла Викторовна – такая душка! – звонко сообщила Мария.

– Что ж, я рад… – произнес император, с благодарностью глядя на меня.

Уже после я узнала, что Николай Александрович, скрываясь за деревьями, какое-то время наблюдал, как я общалась с девочками. Он признался мне в этом на следующий день. Он смотрел на меня с каким-то новым выражением, и казался мне более оживленным, что ли – или, точнее ожившим.

– Вы знаете, Алла Викторовна… – произнес он, глядя мне в глаза с решимостью, которой я раньше не наблюдала, – буду честным с вами – после вчерашнего мне отчего-то расхотелось уходить в монастырь. Когда я наблюдал за вами там, на лужайке, как вы разговариваете с моими девочками, мне вдруг вновь, впервые после смерти Аликс, открылась вся прелесть жизни, вся нехитрая радость нашего бытия… А еще спасибо вам за то, что уделяли мне свое внимание, что разговаривали со мной, не давая безумию и тоске полностью завладеть моим разумом. Я чувствую себя сейчас легко, и даже скорбь моя уже не давит меня как прежде гранитной плитой, а лишь светлой грустью звучит в моем сердце… Это вы, именно вы, Алла Викторовна, по-настоящему вернули меня к жизни. Вы удивительная женщина, женщина-греза из загадочного будущего… Я нахожусь рядом с вами – и ваша энергия, сила переходят в меня. Честно сказать, Алла Викторовна… – тут он смущенно покашлял, – честно сказать, я увлечен вами. Ваш образ завораживает меня; когда я смотрю на эту вашу непривычную, но такую простую прическу, похожую на конский хвост, мое сердце начинает прыгать в такт трепетанию ваших волос… Я наблюдаю за вашими движениями – и вижу, как они изящны в своей естественности… И вы так открыты и искренни, и так близки мне душевно, что, несмотря на целую эпоху, разделяющую нас, я воспринимаю вас как очень близкого человека… И вчера я увидел, что мои девочки также прониклись к вам теплыми чувствами. А ведь после… после смерти их матери они стали несколько замкнутыми. Кажется, вам удалось их растормошить, и я смею надеяться, что вы продолжите с ними общение…

Он помолчал, и в это время его правая рука гладила мои пальцы, лежащие на сгибе его локтя.

– И знаете, Алла… – очень тихим и серьезным голосом продолжил он, – я отчего-то уверен, что Аликс совсем не возражает против наших с вами встреч и даже…

Он не договорил.

– В общем, Алла Викторовна, я хочу сказать, что очень счастлив знакомству с вами.

Он сказал это обыденным тоном, но я-то знала, что под этим кроется… Нам не нужны были слова, чтобы обозначить существующие между нами отношения. Мы и без слов друг друга понимали, и это было важнее всего…