Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Я считаю, что товарищ Чечкин прав, – сказал старшина Давыдов. – Какие же мы будем большевики, если бросим на произвол судьбы беспомощных людей? А если Аквилония откажется их принять, то стоит ли нам туда вообще стремиться?

Следующим заговорил младший унтер Неделин:

– Господь, которого вы, атеисты, называете Посредником (отчего суть не меняется, ибо у Него множество имен), может посылать испытания не только аквилонцам, но и нам, грешным. Сегодня он, с одной стороны, проверил нас на ловкость, храбрость и сообразительность, с помощью которой мы побили численно превосходящего врага, а с другой, прямо сейчас он испытывает нас на человеколюбие, и это испытание – самое главное. Есть у меня такое чувство...

– Действительно, товарищи, что-то меня не туда понесло... – Капитан-лейтенант Голованов провел рукой по внезапно вспотевшему лбу. – Вы все правы, а я ошибался, потому что проявил малодушие. Считайте это минутной слабостью от непривычки к свалившимся на меня масштабным задачам. Командовать «Малюткой» легко, а быть маленьким «товарищем Сталиным» куда тяжелее. Помимо всего прочего, нам еще предстоит разгромить и уничтожить главный лагерь британских колонизаторов, где таких несчастных может оказаться в разы больше, чем здесь, а потому план, высказанный сейчас товарищем Чечкиным, должен стать для нас основным. Ната, скажи этим женщинам, что мы берем их в свой клан и обязуемся заботиться о них, не обижать и давать еды столько же, сколько и нашим охотникам. Объясни им, что мы никого и ни к чему не принуждаем, и что ты сама живешь со своим Александром не из-за того, что он тебя заставил, а потому что вы с ним любите друг друга. У нас может быть только так, и никак иначе.

– Любовь – это вкусно, – сказала Ната, облизнув губы. – Алек-сандр, идем. Я показать тебя этой женщинам и говорить, что такой, как вы, не кусается.

– А нам, товарищи, – сказал Голованов, – пришло время со всей пролетарской серьезностью переговорить с британским лейтенантом. Пусть расскажет все, что знает об их главном лагере, а потом, товарищ Неделин, вы исполните его точно так же, как и всех прочих британских солдат. Незачем таким, как он, далее жить на этом свете.

Когда сидящий на земле британский офицер увидел, что, немного посовещавшись между собой, начальство людей, без всякой причины напавших на его солдат, идет прямо к нему, то понял, что настали последние минуты его жизни. С такими мрачными лицами не идут объявить о том, что произошла трагическая ошибка, и что сейчас ему будут приносить извинения. Нет, с таким видом судьи, получив вердикт присяжных «виновен», выносят под судимому смертный приговор и отправляют его в руки палачей – этих дьяволов с раскрашенными лицами, хладнокровно расстрелявших подданных британского короля, будто куликов на болоте, а потом добивших их выстрелами в голову. И тот солдат немного восточной внешности, который допрашивал его прежде, также идет к нему. Он тоже мрачен лицом, и в правой руке у него кривой отточенный нож...

Британец ощутил в животе смертный холодок. Неужели его, цивилизованного человека, не повесят и не расстреляют, а зарежут здесь, на глазах у всех, как барана?

Этот солдат с ножом неплохо, лишь с небольшим акцентом, говорит на джентльменской версии английского языка, и именно в его сторону лейтенант Тейлор обратил свою просьбу о помиловании.

– Пощадите, господа, не убивайте меня! – плачущим тоном взмолился британский офицер. – Я еще так молод, и очень хочу жить! Прошу вас, проявите милосердие и не заставляйте страдать мою старую мать, потерявшую единственного сына!

Пока переводчик излагал его просьбу своему начальству, лейтенант Тейлор в свете угасающего заката внимательно разглядывал стоящих напротив людей. Один из них – несомненно, флотский офицер, да только британец не узнавал знаков различия, которые лишь отдаленно походили на те, что используются в королевском флоте. Тут этот человек командир, и все слушаются его приказов беспрекословно. Рядом с ним другой флотский офицер, явно ниже чином – это советник и помощник Командира. Чуть поодаль стоит пехотный офицер в мундире цвета хаки – несомненно, выходец из самых низов общества, грубый и безжалостный главарь тех неистовых бестий с размалеванными лицами, которые за считанные удары сердца перебили весь его взвод. Все правильно: тут, как и в Британии, флот командует, а морская пехота лишь выполняет приказы.

Но вот Командир заговорил, а солдат-переводчик стал повторять его слова на добром английском языке.

– Вы просите милосердия, но разве вы сами проявили милосердие к местным людям, которые имели несчастье оказаться на вашем пути? – услышал лейтенант Тейлор. – Мужчин вы убили, потому что они могли оказать вам сопротивление, детей – потому что из них нельзя было извлечь пользы, а женщин и подростков вы схватили, наложили на них путы, а потом подвергли насилию и побоям. Нет, к таким, как вы, не может быть не только милосердия, но даже обычной пощады. Сейчас вы расскажете нам о нынешнем местоположении вашего батальона все, что знаете, а потом перед вами раскроются врата Ада.

– Но это же были всего лишь презренные дикари, почти звери, ни в чем не равные цивилизованным людям! – воскликнул британец. – Не будете же вы убивать культурного человека только за то, что он использовал грязных местных скво для удовлетворения своих естественных потребностей?

– Товарищ Кариметов, – сказал капитан-лейтенант Голованов, кипя внутри себя от гнева и отвращения, – если вы оскорблены словами этого белого господина, делящего человечество на цивилизованных британцев и всех прочих, являющихся для него презренными дикарями, то я разрешаю вам хорошенько пнуть его с правой ноги прямо в лицо – для того, чтобы объяснить, насколько глубоко он заблуждается.

– С превеликим удовольствием, Николай Иванович! – ответил вольноопределяющийся Кариметов и, отступив на полшага назад, от души врезал лейтенанту Тейлору носком сапога прямо в раскрытый от удивления рот.

От такой подачи британский офицер завалился на спину, будто сбитая шаром кегля, с большим трудом выпрямился и прошамкал окровавленными губами:

– Вы бьете человека, у которого связаны руки?

– Для нас вы не человек, а изловленное бешеное двуногое животное, которое не понимает добрых слов, -перевел вольноопределяющийся Кариметов ответ капитан-лейтенанта Голованова. – Как вы с местными, так и мы с вами: око за око, зуб за зуб, удар за удар. Только насиловать вас никто не будет, ибо для этого наши люди слишком брезгливы. Если вы, мистер Тейлор, еще что-нибудь скажете про презренных дикарей и грязных скво, то получите повторение урока. Понятно?

– Вы не оставляете мне выбора... – пробурчал британец. – Но ничего... у британского короля Георга Пятого очень длинные руки, его люди непременно найдут вас, где бы вы ни были, и покарают за убийство подданных британской короны!

– У руководства моей страны руки не короче, – хмыкнул капитан-лейтенант, выслушав перевод. – Только здесь, в Каменном веке, никто из тех, кто свалился сюда из других миров, не может рассчитывать на помощь из дома. Каждый тут только сам по себе, если не считать случаев, когда разные группы товарищей по несчастью решают объединиться и на равной основе присоединять к себе местных, чтобы лучше противостоять опасностям этого мира и создать тут цивилизацию нового типа, свободную от угнетения человека человеком.

– Вы настоящие безумцы! – воскликнул британец. – Так не бывает, чтобы без угнетения! Всегда есть высшие и низшие, знать и черная кость, господа и рабы, те, кто унаследует землю с ее богатствами и те, кто станет удобрением истории!

– Смотрите, товарищ капитан-лейтенант, – хмыкнул младший унтер Неделин, – он еще с нами дискутирует... Может, ему того... добавить вразумления?

– Не надо, – покачал головой Голованов. – Товарищ Кариметов, спросите у этого апологета колонизаторской политики о нынешнем месте дислокации и численности их батальона.

Выслушав вопрос, британский офицер довольно нахально ответил:

– Я ничего вам не скажу, ведь вы все равно собираетесь меня убить. Вот если вы пообещаете сохранить мне жизнь, то тогда, пожалуй, я соглашусь с вами сотрудничать.

– Умереть тоже можно по-разному, – перевел Кариметов ответ своего командира. – Смерть от пули в затылок – легкая и быстрая: чик – и вы уже там; но если вы окажетесь в руках ваших бывших пленниц, и они ногтями и зубами начнут рвать вас на лоскутки, то тогда этот процесс окажется чрезвычайно долгим и мучительным. Впрочем, в обмен на чистосердечное сотрудничество мы готовы предоставить вам шанс на выживание, но в случае обмана с вашей стороны, сами понимаете, нам придется отдать вас фуриям-мстительницам и умыть на этом руки.

– Ну хорошо... – сказал Тейлор после некоторого раздумья, – слушайте. В тот роковой день наш батальон, высадившийся в заливе Сувла, получил приказ атаковать «высоту 60» и захватить расположенную за ней деревню Анафорта. Перед началом наступления наша корабельная артиллерия провела бомбардировку турецких позиций и по своей хронической криворукости умудрилась поджечь лес. Когда мы пошли в атаку, видимость уже была почти никакая, потому что все вокруг заволокло дымом. Когда белая пелена вокруг стала рассеиваться, мы поняли, что нас занесло куда-то не туда. Никаких турок вокруг не было и в помине, деревни тоже не оказалось на своем месте, а попытка вернуться назад по своим следам не привела ни к чему. При этом на штурм турецких позиций поднялись двести пятьдесят рядовых и шестнадцать офицеров, а здесь при перекличке обнаружилось, что в строю всего сто семьдесят семь человек, включая командира батальона полковника Горацио Проктор-Бо-шампа и командира Сандрингемской роты капитана Френка Бека. Остальные остались в нашем родном мире и либо погибли, либо вернулись на исходные позиции. Сказать честно, мы даже не особо удивились этому новому злоключению, ибо кампания в Дарданеллах была организована из рук вон плохо, а потому изобиловала несчастными случаями и грубыми просчетами. Тут эта традиция продолжилась. Наш полковник посовещался с офицерами и объявил, что приводит эти дикие территории под руку короля Георга Пятого. При этом себя он назначил губернатором новой колонии, а капитана Бека поставил управляющим, после чего распорядился строить форт и приводить к покорности местное население. Мой взвод получил приказ произвести разведку в южном направлении, проверить, нет ли наших соотечественников на южной оконечности Галлиполийского полуострова, и наловить сколько получится местных скво для тяжелых работ, ибо местные мужчины настолько свободолюбивы, что скорее позволят себя убить, чем будут трудиться под принуждением. Было это четыре дня назад; три дня мы шли, и один день осматривали окрестности. Остальное вы знаете.

– Вот, значит, как обстоят дела, товарищи... – сказал старшина Давыдов. – У нас под боком завелась целая британская колония с губернатором, надсмотрщиками и прочими чинами, и убитые нами британские солдаты не разбойничали на ничейных землях, а осуществляли естественное, с их точки зрения, право цивилизованного белого человека господствовать над неразвитыми народами. Теперь наша обязанность как настоящих большевиков – снести эту мерзость до основания, чтобы от нее тут не осталось даже следов!

– Да, товарищ Давыдов, – произнес капитан-лейтенант Голованов, – вы совершенно правы, но прежде чем мы займемся этим благим делом, необходимо воссоединиться с главными силами и выработать план операции, а также поставить о том в известность аквилонцев. Одним отделением товарища Неделина мы с британцами не справимся, и, более того, нам самим в ближайшие несколько дней следует быть особенно осторожными, ибо в районе первого сужения Дарданелл мы приблизимся к британскому форту на расстояние однодневного перехода. Не хотелось бы внезапно нарваться на численно превосходящую банду ловцов бесплатной рабочей силы и сложить голову в неравном бою, не предупредив наших товарищей о грозящей опасности.

– Мы вас поняли, товарищ капитан-лейтенант, и можем заверить, что бдительность будет удвоена, утроена и даже учетверена, – с мрачным видом сказал младший унтер Неделин. – А теперь давайте вечерять, ибо планы на обратный переход строить надо будет уже с утра, на свежую голову. И британца тоже следует покормить на равных правах, ибо мы ж не звери держать его голодным, когда другие едят.

– Вы правы, товарищ Неделин, – вздохнул капитан-лейтенант, – а потому так мы и сделаем. Поздно уже, а ведь завтра у нас будет новый день, который может оказаться тяжелее сегодняшнего.

6 мая 3-го года Миссии. Понедельник. Полдень. Европейский берег Мраморного моря, безымянный залив у истока Дарданелл, место якорной стоянки подводной лодки М-34.

Командир подводной лодки М-34 капитан-лейтенант Николай Иванович Голованов

На то, чтобы пройти обратно от стоянки британского взвода к северу от горы Ачи Баба, до залива с якорной стоянкой «Малютки», у нас ушло девять дней. Утром двадцать седьмого апреля, прежде чем выступить в обратный поход, мы переодели членов команды моей подводной лодки и женщин бывшего клана Трясогузки в британскую армейскую форму, чтобы издалека выглядеть как еще один отряд охотников за живым товаром. Самое нужное трофейное имущество – оружие, патроны, штыковые лопаты и топоры – необходимое в нелегкой походной жизни, мы навьючили частью на себя, часть на бывших Трясогузок. Относительно налегке, только со своей штатной поклажей (и без того нелегкой), шли лишь бойцы младшего унтера Неделина, в скрытном порядке обеспечивая нам головной и боковые походные дозоры.

Перед этим я вызвал к себе Наталью и официально назначил ее командиром невооруженного вспомогательного женского подразделения: других кандидатур на эту должность просто не было, а неорганизованная толпа баб – это прямой путь к всевозможным неприятностям. Сама новопроизведенная начальница приняла это повышение как должное, да и бывшие Трясогузки приняли ее руководство без протестов, потому что наши люди их просто пугали. Вчера вечером, за ужином, когда я рассадил их вперемешку со своими бойцами, они сначала ди чились, но немного оттаяли, когда вольноопределяющийся Кариметов и краснофлотец Магелат стали наделять их кусками жирной печеной свинины наравне с нашими бойцами. Покормили наши и пленного лейтенанта Тейлора, освободив ему левую руку (ибо правая висела на перевязи и все равно не действовала). И никто, даже их бывший командир, не вспоминал о сваленных в кучу за краем поляны обнаженных трупах британских солдат. Как говаривал старик Дюма, «на войне как на войне».

Выступив из бывшего британского лагеря, мы пошли вдоль речки вверх по течению и, обогнув Ачи Бабу с северо-западной стороны, часа через три пришли к разоренному стойбищу Трясогузок, расположенному прямо у истока ручья. На моей карте примерно на этом месте была отмечена деревня Бехрамлы. Ночью на месте вчерашнего побоища успели попировать падальщики, и тела мужчин, умерших с копьями в руках, а также детей, зарезанных британскими штыками, выглядели крайне неприглядно.

– Не по-людски это, не по-христиански... – тихо пробормотал младший унтер Неделин, хмуря свои густые брови.

И мы все, за исключением разошедшихся по сторонам разведывательно-охотничьих дозоров, взялись за трофейные штыковые лопаты и по очереди принялись копать братскую могилу, благо что в этой долине между двумя горами слой мягкой почвы был достаточно глубок. Если трупы британских солдат мы бросили на произвол пожирателей падали, то убиенных ими местных следовало похоронить по-человечески. И я тоже принял посильное участие в этом скорбном труде, и в то же время мы не подпускали к этому делу женщин бывшего клана Трясогузки, которые рвались оказать нам помощь. Незачем это. Работать лопатами местные все равно не умеют, и только собьют себе руки да порвут о лопатные штыки свои мягкие мокасины.

Пока мы копали землю, некоторые из Трясогузок сказали Наталье, что видели, как вчера, когда началось убийство, несколько подростков и детей постарше пытались убежать в лес на склоне горы, и, возможно, кому-то даже удалось выжить. Тогда наша начальница над женщинами с моего разрешения послала в лес трех мальчиков-подростков, чтобы они нашли всех, кого смогут, и привели к нам. Так наше небоевое подразделение пополнилось на пять человек: тремя девочками и двумя мальчиками в возрасте примерно от восьми до пятнадцати лет. Все они спаслись от хищников, забравшись на ночь на деревья, ведь волки и шакалы тут явление значительно более распространенное, чем лазающие по ветвям рыси и медведи.

Тем временем вернулись наши разведывательно-охотничьи партии, принеся известие о том, что в ближних окрестностях противник не обнаружен. Они же приволокли туши убиенных лесного оленя и горного барана. Вот тут уже местные женщины отодвинули наших бойцов в сторону, сказав, что раз уж их приняли в наш клан, то разделывать добычу и готовить еду на всех – это их обязанность. Так остатки клана Трясогузки из бесполезной обузы превратились в подразделение тылового обеспечения. Тогда я распорядился, чтобы они убрали подальше свои каменные поделки и взяли в руки трофейные британские ножи и топоры (после чего дело пойдет веселей), а старшей над кухонной бригадой назначил Наталью. Она с нами уже достаточно давно, и имеет опыт работы со стальным инструментом.

Когда братская могила была вырыта, местные женщины уложили в нее тела своих близких, постаравшись придать им позу эмбриона, а также сложили туда весь нехитрый скарб, которым покойные пользовались при жизни (Константин Монидис, когда был жив, рассказал мне о таком обычае, и вот теперь я наблюдал его воочию). Потом покойных присыпали красной охрой, которую местные считали кровью земли и символом вечной жизни, а младший унтер Неделин прочел заупокойную молитву в варианте, предназначенном для похорон некрещеных людей, слова которой Наталья как сумела передала местным женщинам. Туда же, на похороны, мы притащили и лейтенанта Тейлора, поставив его на колени на краю могилы. Рядом стоял вольноопределяющийся Кариметов, готовый переводить. Увидев мертвых детей, приготовленных для погребения, британец ужасно перепугался и начал лопотать, что его тут не было, и что, мол, все это сотворил некий сержант Смит.

– Нечего валить все на сержанта Смита, – сказал я в ответ. – Посмотри на детей там, внизу. Их убили, потому что это ты так приказал, а приказ тебе отдал ваш полковник Проктор-Бошамп. А теперь посмотри на лица моих людей. Теперь для этих искушенных в деле войны простых оружных крестьянских парней нет более злейшего врага, чем ваша британская колония. Когда все закончится, вряд ли кто из твоих приятелей-британцев останется в живых. Скорее всего, ты будешь единственным выжившим, потому что мы обещали тебя не убивать. Что будет с тобой потом, я еще не решил. Возможно, мы возьмем тебя с собой до конечной цели нашего путешествия, а возможно, выпустим в лес голым и босым. И вот тогда, если тебе повезет и тебя примут в клан к местным, ты сможешь провести остаток своих дней среди презренных дикарей, а твоей женой будет грязная скво.

Когда все было закончено, скорбящим родственницам погибших вручили лопаты и сказали, что зарывать могилу с близкими им людьми – это их неотъемлемое право. Сначала нерешительно, а потом все быстрее и быстрее, женщины стали бросать вниз рыхлую землю. Когда могила жертв британского колониального террора была полностью зарыта, клан Трясогузки окончательно отошел в прошлое. Отныне, когда долг мертвым был отдан, у выживших женщин не было больше никакой другой родни, кроме нас.

В связи с этим возникла еще одна коллизия, разрешить которую для бывших Трясогузок вызвалась Наталья.

– Женщина Трясогузка спрашивал, когда вы стать их мужчина? – спросила она меня.

– Нет, только не это, – ответил я. – Так в нашем клане эти дела не делаются. Сначала должно пройти время, чтобы женщине понравился мужчина, а мужчине женщина, они должны полюбить друг друга, так же, как вы с Александром, и только потом такие пары могут прийти ко мне и попросить сделать их мужем и женой. Только так, и никак иначе.

– Женщина боятся, что если у них не будет мужчина, то вы не давать им еда, – сказала Наталья.

– Нет, Наталья, это неверно, – сказал я. – Мы будем давать им еду и защищать их, даже если они не будут ничьими женщинами. Скажи им об этом.

Наталья отошла к группе женщин и, интенсивно жестикулируя, принялась объяснять им нашу политику в семейном вопросе. Вернувшись через некоторое время ко мне, она сказала:

– Женщины говорят, что ты очень хороший вождь.

На этом брачный вопрос до поры до времен исчерпан.

Следующие три дня были особенно сложными, ведь нам предстояло приблизиться к британскому лагерю на минимальное расстояние, и, кроме того, это уже не была территория ответственности уничтоженного нами отряда лейтенанта Тейлора. Вел нас один из мальчиков-подростков, которого взрослые мужчины уже несколько раз брали на охоту для помощи по хозяйству, в силу чего парень неплохо знал не только ближние, но и дальние окрестности своего стойбища, вплоть до стоянки каких-то Полевых Мышей.

Двадцать восьмого апреля мы прошли распадками холмов и с другой стороны вышли к тому месту, где несколько дней назад искали путь в обход обрыва. Дорога по пересеченной местности с грузом на плечах – это не прогулка налегке по пляжу, так что вымотались мы все страшно, тем более что Трясогузки добавили себе груза, взяв из своего разоренного стойбища некоторые нужные им вещи. Впрочем, этот день обошелся без особых происшествий, следы присутствия британцев тоже обнаружены не были. Стрелять там, где нас могли бы услышать активно действующие британские отряды, было не особо разумно, но я пошел на этот риск, разрешив использовать для охоты только трофейные винтовки. Если англичане нас и услышат, то подумают, что это охотятся их приятели.

Двадцать девятого апреля мы шли вдоль берега по своим прежним следам, только нас стало больше, и переходы теперь получались короче. Остановились мы прямо на галечном пляже под крутым лесистым склоном горы. Дальше мы должны были уже не приближаться к британской колонии, а удаляться от нее. Единственным чрезвычайным происшествием за весь день была усмотренная лейтенантом Чечкиным стреляная гильза от британской винтовки, завалявшаяся между камней. Головной дозор прошел мимо этого потенциально опасного предмета, а вот мой лейтенант увидел блеск и нагнулся посмотреть.

Тридцатого апреля мы прошли несколько больше, чем в другие дни, поскольку намеревались сделать остановку не на неудобном пляже, а в устье небольшой речки. Полевые Мыши обитали где-то выше по течению, но нам туда было не надо, потому что как раз на этом месте мы обнаружили место однодневной стоянки небольшого британского отряда, оставившего после себя кострище, кучу обглоданных костей и распятую в ветвях дерева молодую женщину с большим животом на крайнем сроке беременности. Скорее всего, несчастная не могла больше идти, и тогда белые господа решили дополнительно самоутвердиться, побаловав себя изысканным зрелищем мучительной смерти. С того момента прошло примерно два-три дня, и я подумал, что мы разминулись с британцами двадцать восьмого числа. Мы к вечеру вышли в долину перед тесниной с западного направления, а они около полудня прошли вместе с полоном по другому ее краю на север, в сторону своего форта. Что называется, повезло.

Несчастную похоронили тут же, под дубом, и поклялись, что не останется больше в этом мире британской заразы. Женщины Трясогузки плакали, бойцы младшего унтера Неделина и мои люди стояли со страшными каменными лицами, а лейтенант Тейлор на коленях молился – при этом хотелось надеяться, что он переживает не за свою судьбу, а сожалеет о том, что другие британцы делают с этим девственно чистым первобытным миром. Должно же было сохраниться в нем хоть что-то человеческое...

Дальше следы британской цивилизации нам более не встречались, хотя опасность еще была велика. К знакомому нам стойбищу клана Бобра, целому и не разоренному, мы вышли к вечеру второго мая. Женщины Трясогузки взбаламутили Бобрих, те насели на своих мужиков, и после небольшого митинга, как сказала Наталья, вождь и шаман клана приняли совместное решение временно откочевать вместе с нами вверх по течению Дарданелл. Там, конечно, есть другие кланы, которые охраняют свои охотничьи угодья, но когда приходит общая беда вроде нашествия двуногой саранчи, это правило перестает учитываться. Вождь Фен через Наталью даже предложил усилить наши дозоры своими охотниками, которые знают здешнюю местность. В свою очередь, я пообещал ему, что, пока мы идем вместе, его клан будет получать долю от нашей добычи, ибо по-другому никак, после чего вручил в качестве дара дружбы штык-нож от британской винтовки вместе с ножнами и поясом. Вождь был этим доволен невероятно, и сказал, что Бобры и чужие (такие, как мы) теперь братья. Вот так мы заключили с местным кланом временный, но весьма взаимовыгодный союз.

Третьего, четвертого и пятого числа мы, сняв с себя британские мундиры (ибо тут уже можно было обойтись без маскировки), шли вверх по течению Дарданелл, и остановились на последнюю ночевку в том самом месте, где через холмы до нашего лагеря было всего два-три часа хода. Охотники Бобров осмотрели местность, и сказали, что дичи тут для привычной им охоты очень мало, отчего клану придется голодать, если мы не будем давать им мясо животных, убитых нашими гром-палками. Тогда я сказал их вождю, что приглашаю его клан быть гостем на нашей главной стоянке до тех пор, пока мы не решим задачу очистки его земель от присутствия британской нечисти.

И вот утром шестого числа мы выступили в последний короткий переход. Когда мы попали в это мир, весна была еще очень ранней, без листьев на деревьях, лишь с пробивающейся кое-где на пригорках зеленой травкой. Но пока мы больше месяца ходили туда-сюда, а потом обратно, теплое время года постепенно вступило в свои права: зеленая поросль покрыла прошлогоднюю траву, распустились ранние цветы, на ветвях берез и тополей развернулись молодые, нежные листочки, а в полдень, когда воздух достаточно прогревался, в воздухе жужжали пчелы и прочие насекомые. И вот, когда до лагеря при якорной стоянке оставался час пути, нам навстречу вышла застава, состоящая из бойцов поручика Авдеева: старший унтер Середа и четверо бойцов. Премного удивления было написано на их лицах: ведь они ожидали увидеть нас в том же составе, в котором мы вышли на разведку, а тут – целый пеший караван, груженный разным трофейным барахлом, так что не поймешь, что и откуда взялось. Отправив бегом вперед одного бойца налегке нести благую весть о нашем возращении, старший унтер, загадочно хмыкнув (мол, сами все увидите), продолжил нести службу на вверенном ему участке.

И вот – распадок между двумя холмами, откуда открывается вид на береговой лагерь. Теперь удивляться пришлось уже нам... Нет, поразило нас не то, что боцман Карелин за девятнадцать дней успел развернуть целую индустрию по заготовке впрок запасов вяленой и копченой рыбы и мяса. И не тому, что все наши подразделения были уже в сборе (вот это как раз было ожидаемо). Оторопь вызывали пасущиеся под деревьями кони в количестве двух десятков голов, а также мельтешащие между бойцами лейтенанта Гаврилова, поручика Авдеева и подпоручика Акимова вызывающе заметные люди в красных расшитых золотом мундирах и таких же фуражках. А эти, простите меня, откуда тут взялись – неужели пристали к товарищу Гаврилову по дороге? Не Каменный век, а какой-то проходной двор! Накидал Посредник всякого разного на наши головы, теперь придется все это разгребать...

И тут я вижу, как навстречу нашей колонне, спускающейся к лагерю, обещающему отдых и долгожданную безопасность, спешат пять человек. Вон воентехник Наумов, оставшийся на субмарине за старшего, вон лейтенант Гаврилов, вон поручик Авдеев и подпоручик Акимов, и с ними еще один неизвестный пока мне еще тип в красном мундире. Ну что же, будем знакомиться! Только вот интересно, это последний сюрприз или будут еще?

– Здравия желаю, товарищ капитан-лейтенант! – приветствовал меня лейтенант Гаврилов. – Переход прошел нормально, потерь в личном составе и походном имуществе наш сводный отряд не понес, даже, напротив, обрел неожиданное пополнение. Да и у вас, я смотрю, тоже не без прибытка в людях? – Он кивнул на наш табор и весело подмигнул.

– Да, товарищ Гаврилов, – подтвердил я, сбрасывая с плеч тяжелый вещевой мешок, – мы вернулись не без прибытка, но об этом позже, потому что тот разговор очень долгий и серьезный, а сейчас давайте поговорим о вашем пополнении.

– Знакомьтесь, Николай Иванович, – сказал поручик Авдеев, – корнет Михаил Васильевич Румянцев, субалтерн-офицер лейб-гвардии Гусарского полка – он вместе со своими людьми свалился к нам из самого конца русско-турецкой войны. В тысяча восемьсот семьдесят седьмом году с отличием окончил Николаевское кавалерийское училище, был распределен в Гвардию и убыл в свой полк, находящийся в составе Действующей армии. Потом со взводом гусар пошел в разведку, заблудился, и вышел уже здесь, прямо на нашу сводную роту, марширующую в обход Мраморного моря. Мы, конечно же, ввели молодого человека в курс дела, объяснили, что и откуда взялось, а также куда движется, после чего корнет и его люди не без колебаний решили присоединиться к нашей команде. Уж очень наши порядки отличаются от всего, к чему корнет Румянцев привык с младых ногтей.

Я смерил корнета оценивающим взглядом – и увидел безусого юношу, явно шокированного свалившимися на него чрезвычайными обстоятельствами, но далеко не сломленного. В то же время корнет не был похож на закоренелого крепостника-монархиста, только и думающего о том, как бы посильнее угнетать трудящихся крестьян. Скорее, он выглядел как юный идеалист, которого существующая в его время действительность должна была обломать до полной неузнаваемости в самые кратчайшие сроки. При царском режиме молодые люди с такими наивными глазами никогда не выходили ни в генералы, ни даже в полковники, и, уходя в отставку, не превращались в успешных коммерсантов. В лучшем случае они погибали молодыми за веру, царя и отечество, а в худшем от безвыходности начинали пить горькую и тонули на дне бутылки.

– Значит так, товарищ Румянцев, – сказал я, – надеюсь, что вас уже просветили по поводу того, что у нас тут имеются командиры и подчиненные, а также понятие о жесткой воинской дисциплине, но нет классового деления на бар и мужиков, аристократов и быдло?