Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Хорошо хоть, не на бойню… Для всех я на этом корабле – никто, ноль, дырка от бублика; смотрят сквозь меня, не разговаривают, а если и глянут в мою сторону, то словно ледяной водой окатят – столько презрения в их глазах… Держат в тесном и темном закутке взаперти, тут кругом шерсть и жутко воняет псиной! Наверное, тут вожди раньше держали своих собак.

Открывают это гнусное помещение обычно только под вечер, и сегодня все было как обычно. Скалящие зубы черномазые девки отперли низкую дверцу, выпуская меня на палубу, размять ноги, и именно в этот момент я и узнала о новом «улове». Молодой дворянин с маленьким братиком, из эпохи Великой Французской Революции. Ажиотаж вокруг него, понятное дело; все сочувствуют братцам, суетятся… А меня словно бы и нет. Но я знаю, что это обманчивое впечатление – будто никто не обращает на меня внимания. На самом деле стоит мне хотя бы дернуться – и запросто схлопочу шестом по голове, и это в лучшем случае… У-у, гады, ублюдки, да чтоб вы все потонули вместе со своим корытом к чертям собачьим!

Пытаюсь себя успокоить, но темперамент мой рвется наружу – хочется заорать диким голосом, броситься на этих отвратительных русских и растерзать их в клочья вместе с гадиной Люси, ее муженьком и этими мерзкими вонючими тупыми туземными бабами. А после взять этого французского заморыша с его мелким щенком – и притопить, чтоб больше не всплыли. Как я их всех ненавижу!

Но все это лишь мои фантазии. Конечно же, я ничего подобного не сделаю. Жить-то хочется, несмотря ни на что! Кстати, заморыш этот из восемнадцатого века – тупица тупицей, рассуждения как у дебила (неужели в его эпохе все были такие наивные?). Однако, хоть он и ошарашен, а гонорок-то просвечивает… И ведь видно, что спесь-то прирожденная, фамильная. Дворянин он, видите ли. Аристократ помойный! Тут-то тебе уж точно не пригодится твое высокое происхождение. Тебя с твоими представлениями тут живенько обломают. Не думай, что если встретил цивилизованных людей, так в рай попал. Ты еще не знаешь, что такое русские! Как бы не оказались похуже твоих монтаньяров. А когда в их руках вся власть – то тут таким, как ты, лучше сразу вешаться, на первом суку. Они таких дворян, подобных тебе, собственноручно расстреливали во время своей гребаной революции, да и после. По сути, русские после этого почти не изменились. Они по-прежнему не выносят никакого инакомыслия, деспотичны и склонны к доминированию, испытывать их терпение опасно для жизни. Настоящие сатрапы – холодные и неумолимые. И ты, приятель, для них всего лишь слизняк, которого они, не задумываясь, растопчут, как только ты начнешь их раздражать.

Впрочем, предполагаю, что ты постараешься с ними ужиться… Будешь скакать на задних лапках и подлизывать им задницы, как это делает сука Люси, весьма преуспев в этом деле. Ах, ну да, они же спасители, благодетели… Спасли твою шкуру от злых дикарей… Жаль, не доведется увидеть, как будут ломаться твои представления о жизни… Да ты уже, похоже, в полном ауте от того, что так вдохновенно вещает в твои аристократические уши Люси. Ха-ха-ха! Уж да, тебе и в кошмаре не могло присниться, что тупые туземцы могут быть приравнены к нормальным людям. И что эти нормальные люди даже женятся на дикарках! На грязных, неотесанных, отсталых дикарках.

Помимо рассуждений на тему свалившегося нам на голову юного аристократа, в моем мозгу настойчиво вертелась еще одна мысль – она возвращалась снова и снова, как бы я ни прогоняла ее, убеждая себя, что для меня это не имеет значения. Вот эта мысль – что, если здесь, в этом мире, и вправду можно встретить «других» людей – в смысле, попавших сюда из разных временных отрезков? Хм, наверняка все они окажутся французами – тогда, по крайней мере, мне было бы легко с ними объясниться… Собрать бы этих людей в банду – да уничтожить под корень клан зарвавшихся русских! Под моим чутким руководством, естественно, и при помощи умной пропаганды. И стать после этого вождем… Править этим сбродом, устанавливать свои законы и правила, казнить и миловать… Было бы просто чудесно… У меня есть преимущество, которое дает мне шанс стать во главе этой сборной команды – я единственная жила в Племени Огня какое-то время и хорошо знаю особенности его быта. У меня бы могло получиться… Эх… Да только все это, пожалуй, пустые мечтания. Ну как я буду искать этих людей? Радио здесь нет, громкоговорителя тоже, чтобы возвестить: «Эй, попаданцы, все ко мне! Я знаю, как привести вас к светлому будущему!» Глупости все это. Поодиночке никого не соберешь. Во если бы мне удалось наткнуться на группу… Причем желательно, чтобы это оказались наивные дуралеи из нашего прошлого, вроде Виктора. Я бы быстро обработала их, уж это я умею…

Ладно, оставим эти радужные мечты, по причине их несбыточности. Дальше посмотрим… А если мне и вправду повезет – и дыра выкинет где-нибудь рядом со мной каких-нибудь людей, подходящих для исполнения моих мечтаний? Следует запастись терпением. Вот чего мне всегда не хватало – так это терпения и выдержки. Но придется воспитать в себе эти качества. Сейчас они мне весьма пригодятся. Меня ждут нешуточные испытания… Жизнь в диком племени… Как представлю все это, аж содрогаюсь. Неужели это все со мной происходит?! Не хочу! Не хочу в дикое племя!

А что если попробовать «подружиться» с мальчишкой? Вообще-то он мой ровесник, но я воспринимаю его как сосунка. Расположить его к себе… Ведь, кроме Люси, его здесь могу понять только я. Пообщаться с ним, выказать сочувствие… А там, глядишь, он и за меня словечко замолвит. Русский вождь к нему, похоже, благоволит… А что, это идея. Может, передумают меня в чужое племя отправлять?

Так, на цепи меня не держат, и в данный момент я могу свободно перемещаться по кораблю. Была не была – подойду к мальчишке… Как раз толпа вокруг него начала рассеиваться.

Так я и сделала. Подошла. Никто не окрикнул меня, не остановил – наверное, все с интересом наблюдали за происходящим. Только жена вождя переглянулась со своим мужем, но тот лишь слегка кивнул – пусть, мол, пообщаются, не вмешивайся.

– Привет… – я улыбнулась и протянула мальчишке свою руку, – я Марина.

Секунды три он смотрел на меня в некотором замешательстве. Наверное, удивлялся, почему не видел меня ранее, среди остальных. Ведь белых женщин, кроме меня, тут всего две – Люси да жена вождя. Но Виктор оказался галантным – наконец поцеловал мне руку (вот дурак смешной!) и представился, как и полагается аристократу – по старой привычке, видимо; так что я еле удержалась, чтобы не поморщиться, стараясь сохранить любезное выражение лица.

– Мне так жаль, что вам с братиком пришлось пережить так много неприятных минут и подвергнуться опасностям… – в соответствии с формулой вежливости произнесла я. – Теперь ваша жизнь непременно наладится. Вы попали к добрым и порядочным людям…

Он кивал и, похоже, проникался ко мне доверием. Каким же это было наслаждением – разговаривать с человеком, зная, что никто нас не понимает! Люси не было на палубе – она ушла обсудить что-то со своим мужем. У меня возник просто дичайший соблазн наговорить этому Виктору разных гадостей про тех людей, которых он считает своими благодетелями. Сказать, что на самом деле они гнусные сектанты, которые питаются маленькими детьми и проводят чудовищные оргии… Что им ни в коем случае нельзя верить, и чтобы он постарался поскорей унести отсюда ноги…

О, я с трудом подавила в себе этот порыв. Ведь с десяток внимательных глаз смотрели на меня, предполагая, что я сделаю нечто подобное. И я не решилась, на этот раз проявив похвальную выдержку. Терпение, только терпение… Действовать надо аккуратно, без всяческих спонтанных порывов. Только так можно приблизиться к желаемому… Тем более я собиралась просто расположить к себе этого задохлика.

Но, похоже, одного лишь сочувствия будет мало для того, чтобы он проникся ко мне дружескими чувствами. Тут надо найти такие струнки, сыграв на которых, удастся сделать мальчишку своим единомышленником. Что ж, самый лучший инструмент для манипулирования – это человеческое тщеславие… На это, пожалуй, я и сделаю ставку.

– О, Виктор, – проникновенно сказала я, – здесь, в этом диком мире, ты перенес множество трудностей и лишений. Но я думаю, что самое трагичное – это то, что произошло с тобой еще на твоей родине во Франции восемнадцатого века… Подвергнуться террору, увидеть множество смертей, потерять все… Это, должно быть, ужасно.

Парень кивал в ответ на мои слова. Теперь, когда мы беседовали с ним вдвоем, между нами была та особая интимная атмосфера, которой не добиться при большом скоплении народа.

– О да, мадмуазель Марина… – грустно ответил он, – это действительно ужасно.

– Когда-то с моими предками произошло то же самое, – продолжила я проникновенно, – они были вынуждены бежать из России, бросив все…

– Неужели, мадам Марина? – удивился Виктор.

– Да-да, это правда, – подтвердила я, – они тоже были дворяне, аристократы, и, когда чернь восстала, они с трудом спасли свои жизни, сбежав за границу из России, пылающей в огне гражданской войны…

– Мне очень жаль, мадам Марина, что так случилось с вашими предками… – сочувственно произнес Виктор.

– Да, Виктор, с тех пор им пришлось жить в изгнании… – продолжила я с грустью. Я видела, как мальчишка все больше проникается ко мне доверием и симпатией. С воодушевлением я продолжила: – А ведь при царе наш род был очень знаменит и прославлен. Род Жебровских…

– Жебровские? – переспросил Виктор. Его лицо странным образом изменилось. Он словно был очень неприятно разочарован.

– Ну да, Жебровские, – подтвердила я.

Что такое? Он смотрит на меня будто с какой-то брезгливостью…

– Так вы, мадмуазель, родом из Польши? – спросил он прохладным тоном, отчего я явственно ощутила, как зарождающаяся дружба между нами рассыпается на глазах.

– Ну да, Жебровские – это польский род, но, когда мы жили в России, то считались русскими, а теперь мы французы… – ответила я, и собственные слова вдруг показались мне несусветной глупостью. Тем более что теперь он смотрел на меня с плохо скрываемым превосходством. Проклятый заморыш! Да и я хороша – как можно было упустить из виду, что французы всегда презирали поляков – и даже в двадцать первом веке все еще сохранились отголоски тех отношений, когда раздираемая панскими раздорами Польша была прислужницей Франции? Вот в чем причина резкой перемены его отношения…

Словом, у меня вышла сокрушительная промашка в расчетливой попытке подружиться с Виктором. Он же дурак, по самую крышу набитый предрассудками! Он и представления не имеет о политкорректности, толерантности и о том, что в мое время даже негра нельзя назвать негром, потому что это является преступлением. Теперь я в его глазах – просто наглая выскочка «из поляков», которая имела дерзость думать, что она стоит на равных с ним, настоящим французским дворянином. Вот черт!

Я заскрипела зубами от злости на себя и свою глупость. Расслабилась тут, в Каменном Веке, забыла историю… Деградировала… Ну и как теперь исправить ситуацию? Да никак. Черт с ним, с поганцем, черт с ними со всеми! Но теперь-то уж я возьму с тебя такую моральную компенсацию, что мало не покажется!

Я посмотрела на него с вызовом и сказала совершенно другим – холодным и злым – тоном:

– А что?

– Ничего… – ответил он, стараясь не смотреть мне в глаза. – Благодарю вас за беседу, мадмуазель. Я, пожалуй, снова прилягу…

Ах французский ублюдок! Он, как и положено истинному аристократу, не посылает меня открытым текстом в задницу (как сделал бы любой мой современник), не объясняет мне причину своего изменившегося вдруг отношения. Он просто вежливо дает понять, что гусь свинье не товарищ (маман любила эту русскую пословицу). Ну погоди же! Сейчас ты сполна получишь то, что заслуживаешь за свою спесь, дворянин сраный!

– Погоди-ка, дружок… – Я, с улыбкою кобры на лице, сделала шаг вперед, приблизившись к нему почти вплотную.

Он глянул на меня, приподняв брови, будто досадливо вопрошая: «Ну, чего тебе еще, жалкая польская холопка?». И тогда я размахнулась и врезала по его физиономии ладонью с полусогнутыми и растопыренными пальцами – так, что на его щеке мгновенно образовались четыре кровавые царапины от моих крепких ногтей…

Это было неистовство, казалось, уже давно позабытое мной. Сквозь багровую пелену бешенства я видела его изумленное лицо; он отпрянул от меня, поднял руку и приложил к щеке.

– Сумасшедшая… – услышала я его испуганный шепот.

А к нам уже бежали люди – Петрович, его жена и туземки…

Тогда же и там же

Люси д`Аркур – медсестра, замужняя женщина

Звуки какой-то свары, доносящиеся с палубы, заставили меня отвлечься от кухонной возни. Решив полюбопытствовать, что там происходит, я вылезла по лестнице из каюты наверх, на свет божий, и вслед за мной на палубу выскочили мои туземные помощницы-собрачницы: Тиэлэ, Каэрэ и Суэрэ. И вот что мы увидели.

Жебровскую – красную, всклокоченную, с выпученными глазами и перекошенным ртом – держали, заведя ей руки за спину, две туземки из Петровичева гарема. Это была его старшая жена Алохэ и еще одна темная туземка по имени Оритэ. Сам Петрович и его старшая жена Ляля стояли рядом, с озабоченными лицами что-то обсуждая. Марина дергалась и злобно шипела – по движению ее губ было похоже, что это повторяющееся слово «ублюдок». Рядом, держась за расцарапанное лицо, стоял тот, в чью сторону и были направлены ругательства – Виктор де Легран. Юноша имел абсолютно ошеломленный вид и растерянно озирался. Было понятно, что между этими двумя произошел какой-то конфликт, который закончился рукоприкладством. Видимо, Марина ударила парня, а тот, похоже, даже не понял, за что. Безумная Жебровская – она совсем не изменилась, осталась такой же невоздержанной и импульсивной. Проявляя физическое насилие к гостю племени, она не подумала о том, что русский вождь может и изменить свой приговор на более суровый – за такой проступок ее вполне могло ждать выбрасывание за борт… Интересно, что все же произошло и что теперь с ней сделают?

А меня уже заметили месье Петрович и его жена; помахали – подойди, мол, сюда. Я подошла.

– А, ну конечно, как же без тебя, Люси? – извиваясь в крепких руках туземок, с ненавистью выкрикнула Жебровская, пытаясь испепелить меня взглядом. – Ты-то у нас и вправду аристократка, чистокровная француженка! Будь ты проклята, гадина! Сгинь вместе с этим ублюдочным щенком! Да чтоб вы все утонули! Ненавижу вас!

Что ж, похоже, от нее вряд ли можно дождаться объяснений. Выглядела она довольно жалко, и напоминала грешницу в аду, которую черти пытались запихать в котел с кипящей смолой. Хотя в данный момент месье Петрович просто ждал объяснений, и вовсе не собирался немедленно лишать ее жизни.

Поняв, что от Люси ничего вразумительного не дождешься, я обратилась к Виктору. Он как раз отнял руку от лица, и я увидела четыре глубокие царапины на его щеке – кровоточащие, нанесенные со знанием дела. Такие повреждения, которые останутся на лице в течение достаточно долгого времени, женщины обычно наносят, когда хотят не столько причинить боль, сколько унизить. Да чем же этот мальчик мог так разозлить Жебровскую? Мне он казался вежливым и дружелюбным, несмотря на дурацкие штампы, свойственные его эпохе. Но он же, являясь продуктом своего времени и своей культуры, в них не виноват.

Мне даже не пришлось расспрашивать его. Заметив мое приближение, он взволнованно обратился ко мне:

– Эта девица… Она сама подошла ко мне и заговорила по-французски… Я не сказал ей ничего плохого… Я был вежлив, мы спокойно разговаривали… Она внезапно набросилась на меня и поранила своими ногтями… Она сумасшедшая… – Он сокрушенно качал головой, разглядывая свою измазанную в крови ладонь.

– Мерзавец, гаденыш! – взвизгнула Жебровская. – Ты показал передо мной свою спесь, паршивый щенок! Презираешь поляков, да? Вот за это и получил! Высокомерный подонок! Будь моя воля, я бы тебя вообще утопила!

Глаза ее горели, как у демоницы. Для меня же кое-что стало проясняться.

– В чем дело? Что они говорят? – нахмурившись, спросил месье Петрович.

– Виктор утверждает, что не сделал ничего дурного, а мадмуазель Марин говорит, что парень пострадал за свое высокомерие и за то, что ненавидит поляков.

– Он ей так об этом и сказал – что он их именно ненавидит? – в голосе вождя послышалась обеспокоенность, и я его поняла. Ненависть – это совсем не то, что нужно в наших условиях. Мне уже рассказали, что когда месье Петрович и месье Андрэ убивали людоедов, у них не было к ним ненависти, они просто хотели устранить проблему. И потом, когда они перевоспитывали их женщин, ненависть в их действиях тоже отсутствовала, и именно поэтому они сумели добиться своего.

– Не знаю, месье Петрович, – ответила я после некоторого размышления. – Виктор утверждает, что не высказывался оскорбительно в отношении мадмуазель Марин, а она напала на него и расцарапала лицо.

– Люся, – с нажимом произнес месье Петрович, переглянувшись со своей женой, – пожалуйста, постарайся выяснить, как было дело и кто виноват в произошедшем. Жебровская, конечно, то еще дрянцо, но не думаю, чтобы она стала усугублять свое положение просто так, без всякой причины.

Я вздохнула. Мне уже стало понятно, что Виктор не чувствует за собой никакой вины, а разговаривать с Жебровской было сомнительным удовольствием. Но раз вождь сказал – надо делать.

– Марина… – обратилась я к своей бывшей ученице, – пожалуйста, успокойся. Скажи, почему ты считаешь, что Виктор вел себя оскорбительно?

– «Марина, успокойся!» – дурацким голосом передразнила она меня. – А какой смысл тебе что-то объяснять? Я все равно всегда останусь виноватой! Знаешь что – отвали-ка ты от меня. Что ты о себе вообразила? Что я сейчас начну оправдываться тут перед тобой? Да кто ты такая? Иди, милуйся со своим дикарем! И оставь меня в покое!

Теперь она уже перестала дергаться в руках туземок. Она стояла прямо, насколько позволяли отведенные назад руки, глядя на меня горящими глазами. Теперь она была похожа на ведьму, которую приговорили к сожжению на костре.

Я повернулась к месье Петровичу.

– От нее ничего не добьешься, – сказала я, разводя руками. – Она только ругается и говорит, что оправдываться нет смысла, потому что все равно во всем обвинят ее.

– Вот как? – вождь задумался. – Тогда поговори с мальчишкой. Пусть во всем подробностях расскажет об их разговоре.

– Хорошо, – кивнула я и обратилась к Виктору: – О чем вы разговаривали?

– Ну, она посочувствовала мне… – начал тот, с испугом поглядывая на Марину и машинально потирая пораненную щеку. – Сказала, что теперь все будет хорошо… Сказала, что понимает меня, рассказала, что ее предки тоже были вынуждены бежать после революции и жить в эмиграции…

– Переводи! – приказал мне месье Петрович, внимательно вслушиваясь во французскую речь и пристально вглядываясь в моего собеседника.

Я добросовестно перевела.

– Я тоже выразил ей сожаление… А потом сказал, что хочу отдохнуть…

Я перевела.

– Спроси у него – и это все? – сказал месье Петрович.

Я спросила. Виктор подтвердил, что да, все. Он смотрел на меня ясными глазками, явно уверенный в своей святой непогрешимости. Месье Петрович задумчиво молчал, переведя внимательный взгляд с Виктора на Жебровскую. И та, в свою очередь, тоже напряженно следила за его реакцией. И наконец, не выдержав долгого молчания, мадмуазель Марин воскликнула по-русски:

– Его аж перекосило, когда он узнал мою фамилию! Он же шовинист! Ненавидит поляков, за людей их не считает, и меня запрезирал из-за моей польской фамилии! Понимаете – только из-за моей фамилии! Все остальное его просто не волнует. Вот за это и отхватил, и пусть не притворяется, будто он, видите ли, внезапно захотел отдохнуть! – И она, переведя взгляд на Виктора, уже по-французски злобно прошипела в своем фирменном стиле: – Чтоб ты сдох, сраный дворянин!

– Люся, – сказал вождь, – переведи Виктору ее слова.

Я перевела. Ситуация, с одной стороны, забавляла меня, а с другой стороны, удручала. Да уж, молодой француз – тот еще тип. Воспитывать его и воспитывать… Это ему еще повезло, что попал сюда, в Каменный Век; окажись он в веке двадцать первом со своими взглядами – проблем у него было бы несоизмеримо больше.

– А теперь спроси – это правда, что он презирает поляков? Это действительно та причина, по которой он проникся к Жебровской антипатией, и нет никакой иной причины?

Я спросила. Виктор некоторое время молчал, бросая настороженные взгляды на русского вождя, который не сводил с него глаз, словно пытался просветить насквозь. Наконец юноша, решив быть честным, ответил:

– Да, это так. Но я не высказывал никаких оскорблений лично в адрес этой девицы. Я вел себя с ней вежливо, как и подобает дворянину. Мои убеждения – это мое личное дело, и они никого не касаются.

Выслушав мой перевод, Петрович, приблизившись к Виктору, заговорил тихо и проникновенно, а я старалась переводить его слово в слово. Месье Петрович великий оратор, и удивительно, как я не замечала этого ранее.

– Да, – сказал он Виктору, – конечно, ты можешь иметь собственные взгляды и убеждения. За них тут тебе никто не отрубит голову. Но если ты хочешь прижиться в нашем обществе и достичь в нем успеха, ты должен привыкнуть оценивать человека не по его принадлежности к какой-то нации, к которой имеешь предубеждение, а исключительно по личным качествам. Это очень важно, юноша. Есть тонкая грань между гордостью и гордыней, и здесь, в нашем весьма разношерстном обществе, очень легко поддаться соблазну начать относиться свысока к тем, кто не похож на тебя, кто, по твоему мнению, стоит ниже тебя. В тебе, как я погляжу, полно всяческих глупых классовых и национальных предрассудков; но ты еще так молод, и что-то подсказывает мне, что при некотором чутком руководстве из тебя может получиться толк. Поэтому рекомендую тебе воспринимать случившееся как урок номер один. В произошедшем действительно есть твоя доля вины.

Месье Петрович перевел взгляд на Жебровскую, которая кривила губы в презрительно-вызывающей гримасе и сплюнул за борт, будто попробовал какую-то дрянь.

– Твоя же доля вины, конечно же, больше, – жестко сказал он, – особенно если учитывать твое и без того хрупкое и незавидное положение, которое ты могла усугубить этим проступком. Ты просто показала всем нам свой низкий уровень культуры и свое плебейство. Уж если гордишься своим аристократическим происхождением, то и веди себя соответственно. А так – все твое поведение убеждает в том, что ты – существо низшего порядка, дикое и неотесанное, которым руководят инстинкты без малейшего участия разума и здравого смысла. Я мог бы просто швырнуть тебя за борт и забыть, но, поскольку у тебя все же нашлось какое-никакое оправдание, не стану этого делать. Просто до конца нашего пути ты будешь сидеть взаперти – а в остальном наши планы остаются без изменений… – И он бросил своим туземным женам, державших Жебровскую: – Заприте ее и больше не выпускайте!

Подвывающую Марину отволокли в ее темный закуток и, захлопнув дверь, задвинули засов. Из-за двери доносились глухие проклятия, но на них уже никто не обращал внимания.

19 мая 2-го года Миссии. Суббота. Около полудня. В окрестностях пещеры клана Северных Оленей.

Виктор де Легран

Вот так я попал в удивительное время, к удивительным людям, которые на удивительном корабле плыли к истокам какой-то реки к спрятанным там сокровищам. По крайней мере, так я думал в начале своего путешествия с русским вождем и его пестрой командой. Вы представляете – в этой компании нашлась даже спесивая полячка, которая сразу после знакомства принялась обливать грязью своих спутников, а когда я показал ей свое презрение, эта сумасшедшая вцепилась своими когтями мне в лицо.

Тот инцидент разрешился для меня вполне благополучно. Сначала вождь сделал мне короткое устное внушение, из которого я понял, что здесь нет ни дворян, ни пейзан, а также французов, поляков и прочих народов. Здесь есть русские (такие, как вождь), потом почти равные им почетные русские, принятые в племя по особому обряду, и все остальные, которые могут стать почетными русскими, а могут и не стать. От русских и почетных русских требуется вносить свой вклад в общее благосостояние, и именно по этому вкладу их тут оценивают. Как сказал Христос: «нет ни эллина, ни иудея», то есть каждого человека надо оценивать только по тому насколько он хороший христианин, но наша католическая церковь как-то подзабыла этот завет.

От себя мадам Люси сказала, что меня пока считают кандидатом в эти самые почетные русские, так что мне лучше не портить свое реноме. Потом она помазала мне царапины какой-то мазью, которая предотвратила их воспаление, и посоветовала поскорее хоть немного выучить русский язык, потому что она не может быть все время рядом. Она очень занятой человек, хотя на уроки языка время у нее найдется. И вот пока наш чудесный корабль не спеша плыл против течения, мадам Люси все свое свободное время посвящала моему обучению. Да и я сам за это время много передумал, многое понял и научился воспринимать вещи такими, какие они есть на самом деле, а не такими, какими они кажутся, если смотреть на них через кривое зеркало моих дворянских предрассудков и предубеждений.

Вскоре я мог уже в основном понимать те слова, которые русский вождь по имени Петрович и его жена мадам Ляля говорят своим подчиненным. Этого было еще недостаточно – моих знаний еще не хватало, чтобы полноценно вести разговор, но это было только началом. Тогда я решил, что как только смогу поддерживать связную беседу, буду вступать в разговоры уже не с мадам Люси, а с самим Вождем и его старшей женой, ведь сама моя нынешняя учительница владеет только азами русского языка. Кстати, повод для этого у меня есть. Мой маленький братец Филипп сейчас воспитывается именно в семье вождя, и мадам Ляля, которая недавно родила своего ребеночка, время от времени дает ему прикладываться к своей груди, но не часто, потому что большая часть молока предназначена двухмесячному Петру. Но все равно мадам Ляля очень хорошая мать, и она полюбила моего юного братца как собственного сына, и в этом ей помогали остальные женщины, составляющие команду корабля.

Мне удалось расспросить мадам Люси о том, что так страшно стучит, рычит и урчит в трюме русского корабля, когда он движется против течения. Оказывается, что это никакое не животное, а такой механизм под названием «мотор», который и обеспечивает движение судна вверх по течению. Честно сказать, я мало что понял из ее объяснений – как по поводу этого «мотора», так и по поводу тех самопилящих пил, при помощи которых для него каждый вечер заготавливаются сырые дрова. Но мадам Люси три раза перекрестилась и поклялась, что во всех этих механизмах не замешаны дьявольские или какие еще колдовские силы. Мне этого было достаточно. Зло, конечно, может принимать различные формы, но тут его нет. Тот же вождь по имени Петрович по своим убеждениям ужасно похож на монтаньяра, но это какой-то странный монтаньяр – он не рубит головы на гильотине, не расстреливает из ружей, не вешает на виселице и не топит несогласных с ним в реке. Вместо этого он их убеждает, и в большинстве случаев личным примером. Очень хорошее качество, особенно на фоне того, что довелось пережить нам с моей дорогой матерью. Очень жаль, что она не дожила до этой встречи с цивилизованными людьми, которые согласились бы принять нас в свое общество.

Итак, больше десяти дней мы плыли вверх по течению, на слияниях рек все время сворачивая в левые притоки; и вот, наконец, приплыли туда, куда и направлялись. Как оказалось, тут обитает дружественный русским клан дикарей, с которыми у них уже были какие-то совместные дела зимой, и дикари остались довольны знакомством, так как в тот раз русские вожди рассчитались с ними честно. Мы, французы, в отличие от англичан в Америке, тоже старались быть честными с нашими индейцами, и поэтому всегда находили с ними общий язык. Местного вождя звали Ксим и, как сказала мне мадам Люси, он приходился вождю Петровичу шурином, потому что год назад тот женился на его сестре, которую зовут Фэра. Тогда я спросил, сколько всего у вождя Петровича жен. Мадам Люси позагибала пальцы и сказала, что пока семеро, и еще трое ходят в кандидатках. И добавила, чтобы я тоже готовился, потому что как только я освоюсь в их племени, незамужние девочки, которым я понравлюсь, обязательно предъявят на меня свои права. Мое мнение, конечно, тоже будет иметь значение, но в последнюю очередь. Обязанность каждого мужчины, происходящего «сверху» – завести семью и оставить после себя как можно больше законных детей.

Так вот, вернемся к дружественным дикарям. Они очень обрадовались нашему прибытию, а вожди даже потерлись носами. Мой дядя по матери совершил несколько путешествий в Канаду и рассказывал мне об обычаях тамошних индейцев. Именно благодаря его рассказам мы с горячо любимой матушкой и нашли прибежище у приютившего нас клана. Должен сказать, что между гуронами и местными дикарями достаточно много общего, чтобы жить по дядюшкиным советам и не попасть впросак. Тем временем, закончив с приветствиями, вождь Петрович приказал своим женщинам начать выносить подарки. Немудреные поделки из дерева, вроде гребней и ложек, а также гончарные изделия, жидкое мыло и небольшое количество соли произвели среди дикарей необычайный фурор. Особый восторг у местного вождя вызвала соль.

А вот последний подарок – проштрафившаяся гордая полячка – встретили весьма прохладно. Вожди долго о чем-то спорили, будто два пейзанина, торгующихся за мешок репы, но потом, наконец, ударили по рукам. Насколько я понимаю, любительницу царапаться продали дикарям со всеми потрохами. Вместо нее местные отправили к нам на борт одну очень худую женщину неопределенного возраста с двумя такими же худыми дочерьми. Мадам Люси потом мне рассказала, что спор у вождей вышел из-за того, что местные считают баб нахлебницами-дармоедками, и их вождь не соглашался принять к себе полячку просто так. Взамен он требовал, чтобы «друг Петрович», если уж ему так хочется оставить у них свою бабу, в качестве компенсации забрал эквивалентное количество никчемных ртов – например, эту вдову с детьми. В любом случае их собирались прогонять в лес, но поскольку друг Петрович просил так не делать, он, вождь Ксим, оставил эту женщину для него.

По словам мадам Люси, обмен был крайне выгодным, потому что их племени досталась работящая женщина с очень способными дочками, которых надо только немного подкормить, а избавилось оно от дурной девки, от которой никогда не знаешь, чего ждать. По-моему, так вполне справедливо и разумно, особенно если считать, что полячка чем-то провинилась перед вождями. Уж не знаю, что об этом обмене подумала сама мадмуазель Марина, но после того как местный вождь ощупал ее мускулы и заставил таскать тяжелые корзины с подарками, она вдруг пропала. Поднялась ужасная суета – надо вручать невесту счастливому жениху, которого быстренько назначил вождь, а ее нигде нет. Особенно местный вождь встревожился после того, как один из местных охотников сказал, что недавно здесь, неподалеку, видели прайд пещерных львов. Тогда наш вождь месье Петрович сказал, что надо пойти и найти эту сбежавшую дуру, пока не поздно.