Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

И вот она, картина маслом… И ведь точно, попались нам не какие-нибудь германские ландскнехты, расползшиеся по средневековой Европе, точно вши по бомжу, а самые настоящие белокурые бестии гитлеровского разлива – солдаты группы «Центр», или как там называлась группировка, оккупирующая Францию. Старший группы, фельдфебель, матерый зверюга-людоед, был застрелен несколькими выстрелами с разных направлений и сейчас не представлял собой ничего, кроме куска мертвой протоплазмы. Тут же валялся такой же нафаршированный свинцом мертвый унтер, а вокруг в художественном беспорядке в разных позах были разбросаны их подчиненные. Вряд ли Гуг и его девочки хоть сколько-нибудь разбираются в погонах вермахта, – просто они вычислили в вражеской группе тех, кто отдает приказы, и уничтожили их в первую очередь. Кстати, у фельдфебеля МП-40 с деревянным прикладом (раритет, однако), но эта штука, страшная на короткой дистанции, теперь годится только в музей, поскольку парабеллумовских патронов к нам не завезли. То есть следует учитывать только тот запас, который имелся при себе у фельдфебеля и унтера. Но его надолго не хватит.

Но главное, что среди девчонок Гуга нет ни раненых, ни тем более убитых, а потому эта победа не омрачена негативными нюансами. Правда, еще имеет место группа людей в полосатых «пижамах» (заключенных германских концлагерей) и еще – один штатский мальчишка, едва ли не ровесник наших младших французских школьников, – за этими людьми, очевидно, и гнались поклонники бесноватого фюрера… Но их, пожалуй, стоит сбросить на Петровича и Витальевну, а самому заняться более важными делами. Так сказать, по профилю. Но сначала – разбор полетов, в положительном смысле. Доброе слово – оно и кошке приятно, а уж людям и подавно.

– Хорошо сделано, – сказал я Гугу и его девчонкам, – самое главное, чисто. Никто из вас не погиб, все живы-здоровы. Рукопожатие вам перед строем и благодарность в приказе от лица командования! Молодцы!

– Спасибо, товарища командир, Андрей Викторович! – загомонили девки. – Мы очень рада стараться. Гуг тоже хороший командир.

И тут я заметил, как вдруг задергались лица у троих из той компании в полосатых «пижамах». Да и пацан в штатском тоже явно понял наш «русский языка». Так… интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд… Отставить Петровича, мы сами должны разобраться, что тут к чему и кого нам на этот раз скинул в прикупе неведомый Посредник^[51].

Но сначала займемся главным. Я отозвал в сторону Гуга с Виктором и сказал (вполголоса, но так чтобы слышали те, «в полосатом»):

– Значит так, товарищи лейтенанты. Дело сделано, но остались недоделки. Ты, Гуг, бери свой взвод, обоих пулеметчиков и иди по следам этой банды до самой точки перехода. Если точка перехода закрыта, то, получается, этот экзамен мы сдали нормально и вы можете возвращаться. Если открыта, то вам необходимо организовать оборону и ждать нас с Виктором, потому что мы двинемся за вами следом. В случае если вы столкнетесь с противником на нашей стороне, в бой не ввязываться и продолжать вести разведку, даже если вражеский отряд покажется очень немногочисленным. Лучше бой завяжем мы, а вы ударите врагу в спину в решающий момент. Тебе это понятно?

– Так точно, командир! – последовал бодрый ответ.

После этого Гуг собрал своих людей, включая Ролана с Оливье, и они цепочкой удались в том направлении, откуда ведут следы преследуемых и погони. Это простой дачник там ничего не разберет, а для меня и тем более для Гуга все эти следы читались не хуже, чем запись черными чернилами по белой бумаге.

– А я что делать? – спросил меня Виктор де Легран, когда Гуг и его девицы бесшумными тенями растворились среди деревьев.

– А мы с тобой, друг мой, – ответил я, понизив голос, – займемся выяснением личностей присутствующих тут господ. Трое из них явно являются моими земляками, а вот трое других вполне могут оказаться французами, ведь точка перехода ведет на территорию Франции, которая тогда была оккупирована немцами.

– Немцы это эти? – с оттенком ненависти и презрения к поверженному врагу спросил меня Виктор, указывая на раскиданные по поляне трупы в серых мундирах и на дрожащего от страха молоденького немчика, который, стоя с поднятыми руками, бормотал что-то вроде: «Bitte nicht schießen, töte mich nicht, Ich möchte leben!». (Пожалуйста, не стреляй, не убивай меня, я хочу жить!).

– Да, эти, – кивнул я, – а еще их зовут пруссаками, швабами, бошами и германцами…

– Я понимать, – сказал Виктор, – ты рассказывать, что они каналья, хуже даже, чем монтаньяр.

При этом он ожег пленного таким взглядом, что тот еще больше сгорбился и быстрее забормотал свою скороговорку про то, что не надо его убивать, такого бедного и несчастного, как он хочет жить, и прочее бла-бла-бла.

У меня не было никакого желания убивать этого молокососа, и в то же время я понимал, что он наверняка состоял в Гитлерюгенде, впадал в экстаз от речей своего фюрера, считал все другие народы недочеловеками и мечтал о большом поместье с послушными рабами. Ну и был на хорошем счету у начальства – в результате чего очутился в южной Франции, а не в мясорубке Восточного фронта. И только сейчас, в момент внезапного и жестокого разгрома, это существо, возможно, раскаялось и осознало всю свою греховность. Но нет никаких сомнений, что если ситуация вдруг переменится, эта мокрая курица снова расправит перья и закукарекает по-петушиному… А посему… а вообще отставить. Если этот тип остался жив в перестрелке, то, быть может, он зачем-то нам нужен… ибо неисповедимы пути Великого Духа. Пусть его судьбу решает Совет Вождей. Если моя догадка правильная, то он будет жить долго и счастливо, а если нет, то ошибку недолго и исправить. Но об этом мы пока думать не будем…

– Его не трожь, – сказал я, – пока не трожь. Если девки Гуга не пристрелили его при захвате, то теперь судьба этого немца в руках Совета Вождей – как скажут, так и будет. А пока свяжите ему за спиной руки и отведите в сторонку. Путь подождет своей участи там. Негоже ему видеть то, что сейчас будет твориться на этой поляне. А вздумает сбежать – так что же: лес тут большой и звери в нем голодные…

– А что здесь будет твориться? – с интересом спросил Виктор.

– Во-первых, – сказал я, – необходимо собрать с покойников оружие и все прочее, что положено. Лес примет их и в том виде, в каком они родились на свет. Во-вторых – поскольку это настоящие враги, то их головы должны быть отрезаны – для того чтобы торчать на колу. Иначе наши соседи нас не поймут. Так что скажи своим, чтобы начинали, а сам ступай со мной. Пойдем, посмотрим, кто в этой компании есть кто.

Итак, девицы из взвода Виктора занялись сбором трофеев и отрезанием голов, а мы с Виктором, а также мои невесты-волчицы и жены-полуафриканки, подошли поближе к бежавшим в наш мир заключенным гитлеровского концлагеря. Я обратил внимание, с каким удивлением эта публика глазеет на Сонрэ-Соню и Илэтэ-Иру, держащих пальцы на спуске своих дробовиков. Если что не так – пальнут не глядя и фамилии не спросят.

– Ну что, приятели… – с легкой усмешкой сказал я, чуть наклонившись и внимательно обведя взглядом «полосатую» компанию, – рассказывайте – кто вы, откуда и как дошли до такой жизни? Только честно рассказывайте. Я же вижу, что некоторые из вас меня понимают. А ты, Виктор, повтори мои слова на французском языке.

Тогда же и там же,

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, холостой.

После этих слов Командира, обращенных к нам, мы все застыли в испуге от того, что так и не поняли, что происходит. То, что этот человек не любит немцев, еще ничего не значит. А вдруг он беляк, который люто ненавидит все советское… Хотя нет, не может быть… ведь он же назвал своих помощников, – того крепыша с неприятным взглядом и этого, который сейчас с такой ненавистью смотрел на немца, – товарищами лейтенантами. Беляк бы сказал: «господа поручики»… Видимо, в таком же недоумении был и старший сержант Седов, – он совершенно не знал, что отвечать на такие речи. А про Голубенко и разговора не было – после всей этой истории он находился как бы не в себе, и потому сжался в комок и смотрел загнанным волчонком. Да и все мы прочие тоже были не в лучшем состоянии. Убитые немцы – это хорошо, но что будет с нами самими? Правда, тот факт, что сдавшегося немца немедленно не расстреливают, вселял некоторую надежду на благополучное разрешение этого вопроса… Но все же слова обратившегося к нам Командира были не очень-то любезны, а тон его голоса подразумевал насмешку.

И вдруг один из лейтенантов, стоявший рядом с Командиром, заговорил по-французски. Я не понял, что он сказал, но тут пришла пора переглядываться уже нашим французским товарищам; и только англичанин, который и по-русски и по-французски был «ни бэ ни мэ», продолжал недоуменно крутить головой.

Наконец решившись, подзатянувшееся молчание прервал сержант Седов (у меня, честно говоря, не хватало духу).

– Советские мы, – сказал он, подняв голову, стараясь говорить с достоинством; но его хрипловатый голос все равно звучал напряженно. – Я вот старший сержант Седов, это боец Синеев и боец Голубенко, вон те двое – французские товарищи Жорж Броссар и Паскаль Камбер, а тот парень – сбитый английский летчик Джонни Гудвин…

– Замечательно, товарищи, – с явным облегчением вздохнул Командир; мне показалось, что взгляд его холодных глаз слегка потеплел, в нем промелькнула искорка доброй иронии. – А то я уж думал, что вы все тут немые. – Он внимательно оглядел каждого из нас и добавил: – В плен, надеюсь, вы все сдавались под давлением обстоятельств, а не по своей воле?

– Предателей среди нас нет, – резко ответил Седов и тут же спросил: – А вы сами-то кто будете, товарищ, не знаю вашего имени и звания? И где вообще мы, черт возьми, оказались?

– Мое звание вам знать ни к чему, – хмыкнул Командир, – тем более что здесь оно и не в ходу. А попали вы, братцы, можно сказать, по-настоящему… – он странно усмехнулся, – в очень интересное место. – Тут последовала пауза, явно означавшая, что последующие объяснения непременно должны ошеломить нас и шокировать. – Это – та же Франция, где вы и были, только за сорок тысяч лет до новой эры. Вас и этих вот немцев поймали как бабочек сачком и сбросили сюда к нам – в Каменный Век и ледниковый период в одном экономичном флаконе… А я тут главный охотник и военный вождь, а называть меня вы можете Андреем Викторовичем Орловым.

Несколько секунд мы оставались в неподвижности, пытаясь воспринять разумом столь неожиданные новости. Однако я поймал себя на том, что у меня на душе от услышанных слов как-то полегчало. Как бы невероятно ни звучало это объяснение, оно, по крайней мере, было вполне логичным при данных обстоятельствах. Так уж устроен человек: он испытывает растерянность тогда, когда не понимает, что происходит, но стоит разуму уцепиться за какую-нибудь убедительную версию, и словно бы появляется почва под ногами – то, от чего можно отталкиваться в дальнейших умозаключениях.

– Так значит, – настороженно спросил Седов, – получается, что вы сбежали сюда от войны?

– Никак, не получается, – ответил Командир, – в тот год, когда мы отправились в путешествие в далекое прошлое, страна как раз отметила шестьдесят пять лет нашей Великой Победы…

– Победы? – недоверчиво переспросил старший сержант. Он растерянно моргнул и провел рукой по горлу.

– Да, победы, – подтвердил Командир, – девятое мая сорок пятого года, раздолбанный вдребезги и взятый штурмом Берлин, алое знамя над Рейхстагом, Гитлер, как загнанная в угол крыса сожравший яд в своем бункере, немцы, согнувшие свои спины перед советским солдатом в поклоне «чего изволите»…

Это слово, – «Победа», – было подобно магическому заклинанию для всех советских людей, кто в меру сил боролся с немецкими захватчиками – для бойцов и тыловиков, женщин, стариков, детей. Победа! Это была Цель, тяжкий путь к которой проходил сквозь горе и смерть. Слово это стало святым для нас. И каждый глубоко верил, что жизнь его, отданная во имя того, чтобы навсегда победить фашистскую гадину, хоть на миг приблизит то светлое будущее, когда и Советская страна, и весь остальной мир смогут вздохнуть свободно. Слово это, сказанное странным человеком при странных обстоятельствах, как утверждение чего-то уже свершившегося, вызвало в нас сильнейший отклик. Я ощущал, как сердце бьется сильно и радостно, и в этот момент я искренне поверил, что все сказанное этим Орловым – правда. Кроме того, я внезапно понял, что этот человек – наш. По-настоящему наш. Я бы даже сказал «наш, советский» – что-то такое было во всем его облике, что всегда характеризовало «наших» людей. Так, значит, мы победили! Мне хотелось тут же расспросить о подробностях. Но я сдержался, зная, что для этого еще будет и время, и возможность.

Думаю, что нечто похожее на эти мысли пронеслось и в головах моих спутников. Я даже уловил какой-то тихий вздох, который издали мои товарищи, выслушав последнее сообщение Орлова.

– Победа… – наконец расплылся в улыбке старший сержант; голос его звучал удивленно-радостно, хотя и сдержанно, – это хорошо. Только ждать долго, почти три года. Нам говорили, что в лагерях дольше года мало кто выживает. Но, несмотря на все сказанное, я не понимаю, почему вы, товарищ Орлов, тогда здесь, а не у себя в счастливом будущем?

И тут Командир как-то резко помрачнел.

– А вот этот вопрос сейчас не обсуждается, – довольно грубо ответил он, – на то была причина, и она довольно веская, но сейчас не место и не время для этого разговора. – Взгляд, которым он обвел нас, снова стал тяжелым. – Сейчас речь о вас, товарищи экспатрианты^[52]. Если точка перехода, через которую вы проникли в этот мир, уже закрылась, то вы здесь с нами навсегда, обратно мышеловка не выпускает. Если она еще открыта, то попасть обратно вы сможете только туда, откуда пришли – то есть в объятия жаждущей вас видеть ягдкоманды. Поскольку вы нам не враги, то сами можете сделать выбор; уйти при возможности обратно или остаться с нами. – Он помолчал, давая нам возможность оценить перспективы. – Ну что, каково будет ваше самое верное решение?

Мы со старшим сержантом переглянулись и кивнули друг другу. Понятно же, что мы остаемся, иначе не стоило даже пытаться бежать из плена. Пусть даже в Каменном Веке. Тем более тут русские, потомки, как это ни дико осознавать, почти свои… А их быстрота и свирепость при расправе с преследующими нас немцами внушали уверенность, что и дальше у них все будет хорошо. С такими командирами, как этот товарищ Орлов, можно выиграть любую войну. Явно же он из кадровых и видал войну не только на картинках и в кино. Одним словом, мы полностью за. Но это решение касалось только нас двоих, Голубенко со всеми его истериками был уже побоку. Пусть делает что хочет.

– Мы остаемся, – твердо сказал я, – в любом случае. Можете нами располагать по своему усмотрению… товарищ Орлов.

– Да, – поддержал меня старший сержант Седов, – мы с вами, товарищи.

– Очень хорошо, – удовлетворенно кивнул товарищ Орлов, – те, кто уже принял решение, встают, опускают руки и отходят вон в ту сторону. Давайте, товарищи, быстрее, быстрее.

Мы с Седовым встали и отошли куда было сказано, и тут наш проводник, который до того все слушал молча, как-то судорожно вздохнул, встал и сказал:

– Я тоже остаюсь, господин Орлов. Идти обратно было бы очень опасно. Мой несчастный папа, конечно, будет думать, что меня убили, но если я вернусь и попаду в руки бошам, то тогда меня убьют по-настоящему. А я еще молодой и не хочу умирать, – особенно умирать вот так, без пользы Родине и вреда врагу.

– Отлично, – сухо кивнул Командир, явно проигнорировавший слово «господин». – А теперь, молодой человек, кратко о себе: кто такой, откуда, почему оказался в этой компании. Но только быстро, без лишних слов.

– Я Александр Иванович Шмидт, – сказал проводник, – русский, родился во Франции, возраст шестнадцать лет, скаут, участник Сопротивления. Мой папа, Иван Шмидт, офицер Русского Императорского флота, уехал из России в двадцатом году. Он, как говорят в Совдепии, белоэмигрант. Но это неправильно… тогда выходит, что они сейчас, – мальчишка показал на нас, – красноэмигранты. Мой папа Иван Шмидт не совершал никаких преступлений, мужиков не порол, никого не карал и не расстреливал, он просто не хотел, чтобы его самого расстреляли комиссары за то, что он дворянин. Бошей я ненавижу, потому что они напали на Россию, – и тогда и сейчас, – и поэтому по заданию командования Сопротивления хотел помочь бежать от них этим людям. Я умею водить машину и мотоцикл, стрелять из винтовки и из нагана. Все. – Он выдохнул. Щеки его чуть раскраснелись от его взволнованной речи, и теперь он, моргая, смотрел на Командира в ожидании того, как тот оценит предоставленную информацию.

– Молодец, парень, – ответил проводнику товарищ Орлов каким-то теплым, душевным тоном, – такие нам нужны, ты принят. Я, конечно, с тобой еще раз побеседую, но в ряды ты годен. Только сразу тебе скажу, что твоя ненависть к бошам тут не пригодится. Тут вообще никого не надо ненавидеть, поскольку реалии таковы, что сегодняшний враг может стать завтрашним союзником. От этого никто не застрахован.

– Это неправильно! – с сильным малороссийским акцентом вдруг выкрикнул Голубенко, и его неприятный фальцет произвел некоторый диссонанс в спокойной и размеренной беседе. – Вы же называете себя товарищем, а он враг, белогвардеец и дворянская сволочь! Это он завел нас в этот лес. Я его за это ненавижу…

– Стоп, хлопчик… – Командир тоже перешел на малороссийский акцент; он вприщур смотрел на парня и его взгляд выражал явственную неприязнь. – Это шо еще за выкрики с места? Вы шо, хотите быть святее товарища Сталина, который объявил амнистию всем бывшим белогвардейцам, которые не участвовали в борьбе против советской власти? А ну давай, докладывай, кто ты есть такой на этом свете, только по-быстрому. Швыдче, швыдче!

– Я Миколай Васильевич Голубенко, – заикаясь, начал наш бузотер, – украинец, родился двенадцатого февраля одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года в селе Санжары Харьковской области, комсомолец, призван в Красную Армию военкоматом города Бузулука, рядовой боец…

– Стоп, – сказал товарищ Орлов, – сейчас твой статус называется «военнопленный», и ты его пока не переменил. Скажи – что лично ты сделал для общей Победы? Ударно трудился в интересах Третьего Рейха?

– Товарищ командир, – неожиданно сказал старший сержант Седов, – он уже три раза поднимал бучу по этому поводу. Первый раз перед побегом – и тогда нам пришлось долго его уговаривать; второй раз – уже здесь, когда стало ясно, что проводник завел нас незнамо куда; и третий раз – перед тем как нас настигли немцы. У Александра еще оставались силы, чтобы бежать, но этот Микола схватил его за ногу и не отпускал, пока нас не догнали. Мол, сдохнем, так вместе…

– Предатель! – окрысился на старшего сержанта Голубенко.

– Нет, любезный, – жестко ответил товарищ Орлов, – предатель – это ты! Три раза – этого, как говорят в русских сказках, вполне достаточно. У нас с этим тут просто. Расстрельных команд нет, честь быть казненным по приговору суда еще надо заслужить, – поэтому ты можешь встать и идти отсюда на все четыре стороны. Никто тебя не держит. Лес тебя примет и похоронит. Мы об тебя руки марать не будем, зато звери тоже хотят жрать. Вали отсюда – живей, раз-два, раз-два! Мы и так потратили на тебя слишком много времени.

– Товарищ командир, – примиряющим тоном сказал я, – быть может, вы простите товарища Голубенко на первый раз? Человек он молодой, горячий, политграмоту понимает только в самом примитивном разрезе…

И вот тут суровый взгляд Командира обратился на меня – и я проклял свою неуместную инициативу. Я увидел, что этого занятого человека ужасно раздражает ситуация, когда ему надо бежать вслед за своей разведкой, а вместо того он вынужден возиться с нами как с малыми детьми.

– Боец Синеев, – неожиданно спросил меня он, – скажи мне как на духу – ты интеллигент?

– Товарищ командир, – немного помявшись, ответил я, – разрешите признаться. На самом деле я не рядовой боец Сергей Никодимович Синеев, а военврач третьего ранга Сергей Александрович Блохин. В общей суматохе окружения, когда стало ясно, что немцы уже захлопнули ловушку, я присвоил себе гимнастерку и документы погибшего бойца, чтобы меня не расстреляли сразу как командира. Ходили, знаете ли, разговоры среди опытных товарищей…

– О как! – удивился товарищ Орлов, – целый военврач! А специализация у тебя какая, товарищ Блохин?

– Хирург, товарищ командир, – ответил я, – окончил институт перед самой войной…

– Хирург – это хорошо… – задумчиво произнес товарищ Орлов, – хирург – это просто замечательно… но на эту тему мы с вами поговорим позже, а сейчас пора заканчивать эту говорильню… Осталось выяснить только позицию ваших французских товарищей и англичанина, после чего вы с сопровождающими отправитесь к нашему поселению, прихватив по пути немецкий хабар, а мы двинемся на соединение с нашей разведкой.

Один из помощников товарища Орлова, которого он раньше назвал лейтенантом, кашлянул и сказал:

– Французский товарищ говорить, что он хотеть идти во французский поселений. Я ему сказать, что такой тут нет, что есть только один, наш поселений, а он мне не верить.

Командир сначала выругался от души нашим добротным русским матом (от которого даже потеплело на душе, потому что никакие иностранцы так не могут), а потом сказал:

– Знаешь, что, Виктор, объясни этим культурным европейцам, что если они не хотят пойти с нами, то останутся одни. Этот мир суров и неласков к одиночкам – их он воспринимает только в качестве корма для диких зверей и удобрения для растений. Тут есть только мы и первобытные племена, которые, может, примут их к себе, а может, и нет. И я уговаривать их не буду; товарищей Блохина, Седова и Шмидта вполне достаточно, чтобы считать заброс успешным.

– Господин Орлов, – неожиданно встрял в разговор наш бывший проводник, – разрешите обратиться?

– Обращайтесь, – кивнул Командир, – но на будущее имейте в виду, что если вам трудно выговорить слово «товарищ», то можете называть меня просто по имени-отчеству. Надеюсь, выговаривать «Андрей Викторович» вам религия не запрещает? И еще раз повторю для всех, чтобы потом не было обид. У нас тут нет «господ» и «товарищей», есть свои и чужие. Свои у нас зовутся товарищами, а с чужими мы говорим исключительно на языке оружия. Пример такого разговора валяется рядом с вами. Еще в самом начале этой эпопеи я дал себе слово, что у нас будут либо добрые соседи, либо не будет никого, и теперь по ходу дела придерживаюсь этого принципа. Понятно?

– Понятно, Андрей Викторович, – ответил Александр Шмидт. – Прошу Вас, разрешите мне переговорить с месье Броссаром? А то ваш товарищ немного неправильно подбирает аргументы.

– Разрешаю, – кивнул Командир, – но только быстро.

Уж не знаю как (разговор был довольно жаркий), но наш молодой проводник убедил французских товарищей добровольно проследовать вместе с нами в поселение, о котором говорил товарищ Орлов. И рядового Голубенко тоже не стали прогонять в лес. Только он теперь был на положении арестованного, как и пленный немец. Товарищу Орлову очень не понравилось его поведение, и он сказал, что будет ходатайствовать на суде о том, чтобы ему отрубили голову. Сначала я думал, что товарищ командир так шутит, но когда подчиненные ему девки-солдатки длинными ножами стали отрезать головы убитым немецким солдатам, то я переменил свое мнение. Черт его знает, что может быть в этом диком Каменном Веке… Товарищ Орлов сказал, что тут так принято – чтобы головы настоящих врагов всегда стояли на пиках на видном месте. А всем остальным, мол, пусть полакомятся дикие любители падали – им, мол, тоже кушать надо, тем более что это место достаточно далеко от поселения. Если падаль случилась рядом с домом, ее не оставляют валяться где попало, а кидают в реку. Сомы тут сейчас, говорят, попадаются с подводную лодку, никак не меньше, – поэтому в большой реке летом никто не купается, только во впадающих в нее речках.

И вот мы тронулись в путь к нашему новому дому, нагруженные как ослы всем тем, что было снято с тел мертвых германских солдат. А на пленного немца и Голубенко, кажется, нагрузили двойную норму. В сопровождение в качестве проводников, чтобы мы не заплутали, Командир выделил нам двух смешливых темнокожих девиц, местных аборигенок, которые сменили свои строго поджатые губы на доброжелательные улыбки. Девушки достаточно неплохо болтали по-русски, и от них мы узнали множество интересных и просто шокирующих вещей, которые творятся в так называемом племени Огня. Подумать только: у всех местных мужчин две-три, а у кого и по десятку жен! Товарищ Орлов в рамках борьбы за дружественных соседей разгромил несколько немирных соседних племен, а их женщин и детей перевоспитал и включил в свое племя. Благодаря этому мужчин в племени мало, а женщин много. А если учесть, что по местному закону все взрослые бабы (то есть товарищи женщины) непременно должны быть замужем, чтобы их дети всегда знали своих отцов – получается самое настоящее многоженство… И нас тоже, едва мы пройдем начальный карантин, тоже будут стараться оженить. Даже такого юнца как наш проводник. Поскольку ему уже шестнадцать лет, то тут он уже считается по настоящему взрослым мужчиной, который обязан трудиться, сражаться и размножаться на благо создаваемого вождями нового народа. Ну и дела! Впрочем, я догадывался, что впереди нас ждет еще масса удивительных открытий.

Тот же день, вечер, Лес в окрестностях Большого Дома.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Больше ничего хоть сколь-нибудь знаменательного или хотя бы интересного в этот день не случилось. Мы даже не успели догнать группу Гуга, как все стало ясно. Следы беглецов и следовавшей за ними погони, слегка петляя из стороны в сторону, привели нас к неприметному месту на склоне холма, где они и оборвались, словно обрезанные ножом. Все, поезд дальше не идет. Наш первейший следопыт чуть ли не обнюхал окрестности этого места и не обнаружил никаких дополнительных следов, идущих от точки перехода. Спите спокойно, дорогие товарищи. В наш мир проследовали только беглецы, а за ними погоня; и больше никого.

И вот теперь пришло время обдумать вопрос: а что же это все-таки было? Даже на первый взгляд все произошедшее выглядело более чем странно и по некоторым параметрам изрядно отличалось от предыдущих случаев забросов. Точка перехода не только поймала беглецов будто сачком, но после этого еще оставалась открытой некоторое время – по крайней мере, до тех пор, пока сюда не проследовала ослепленная преследованием ягдкоманда, влекомая идущими по следу собаками на поводках. Прежде не было ничего подобного. Саксы, которые гнались за кельтами-думнониями, своих жертв не догнали. Монтаньяры, преследовавшие Виктора де Леграна, тоже остались ни с чем. Римляне своих аквитанов поймали и попали сюда уже вместе с ними. Германская подлодка, торпедировавшая «Гордую Птицу», осталась в стороне от темпоральной воронки, иначе ее обломки тоже валялись бы где-нибудь поблизости.

Интересно, что думали немцы, когда проходили точку перехода – не в полной темноте, как беглецы (когда непонятно, на каком ты свете: на том или на этом), а ясным днем, когда видна плоскость, разделяющая миры. Любой нормальный командир в таких условиях остановится, осмотрится по сторонам, свяжется с командованием и потребует вызвать подкрепление. Неужели охотничий инстинкт гончих возобладал в этих немцах над человеческим разумом, и они были готовы преследовать своих жертв даже в глубинах ада? А что, это вполне возможно. Читал я в мемуарах наших разведчиков и партизан из тех времен, что стряхнуть такую ягдкоманду с хвоста попросту невозможно. Чтобы избавиться от этой дряни, ее надо уничтожить до последнего солдата. Во Франции, наверное, то же самое. Целью таких ягдкоманд были маки, беглые заключенные и британские парашютисты. Последние – в особенности. САС – фирма серьезная и сопляков к себе не набирала, так что солдаты немецкой ягдкоманды должны были понимать, что могут встретиться с самым серьезным противником. В таком случае непонятна роль сломавшегося юнца. Или этот тип не сломался, а лишь прикидывается? В таком случае избавляться от него требуется как можно скорее, иначе он наломает нам дров… а у нас и контрразведки никакой нет.

Из рассказа Гуга следовало, что только догнав свою добычу и выполнив, таким образом, заложенную программу, немцы стали осматриваться и из двуногих гончих псов хоть частично превращаться в людей. Ему это непонятно. Он, конечно, первоклассный охотник, не чета этим, но гнать добычу вслепую, не оглядываясь по сторонам, в его глазах выглядит неоправданной глупостью, потому что так вполне можно прибежать в объятия вышедшего на охотничью тропу прайда пещерных львов. Что, собственно, с немцами и случилось: преследуя беглецов, они не поняли, что сами оказались на прицеле у людей, которые сначала метко стреляют, а потом уже смотрят, в кого.

Если бы Гуг позволил им собраться и переключиться с программы преследования на программу боя, то ранения и даже потери в его девчачьей команде были бы неизбежны. У фельдфебеля и у унтера были пистолеты-пулеметы МП-40, в просторечии чаще называемы «шмайсерами» – так что, даже не видя целей, они могли врезать по кустам длинными очередями, обязательно кого-нибудь там зацепив. Но красавы-волчицы (совсем ведь еще девчонки, по пятнадцать-шестнадцать лет) вычислили в толпе немцев самых опасных и грохнули их в первую очередь, после чего вся замечательная из себя арийская организационная структура рассыпалась как карточный домик.

И из этого тоже надо было делать выводы. В истории с римской разведкой суеты было больше, а эффективности меньше. Или, быть может, римляне на непокоренных землях еще не чувствовали себя господами-повелителями, отчего вели себя гораздо осторожней немцев из ягдкоманды? Или сработали оба фактора: и подчиненные Гуга со времен пришествия римлян кое-чему научились, и немцы, считая, что они действуют во вполне безопасной оккупированной Франции, несколько расслабились. Если бы они думали, что находятся где-нибудь в белорусской пуще, то вряд ли бы проявили подобную небрежность, граничащую с суицидом.

Но по поводу этих немцев возникает еще один законный вопрос. А вдруг это была такая попытка забросить к нам немного германоязычного контингента, а мы его – того… немного постреляли, даже не спросив фамилий? В таком случае товарищ Всевышний слегка ошибся, ибо мы тут, на земле, прекрасно знаем, что такое пополнение годится только для удобрения полей. Но если принять непогрешимость Всевышнего как рабочую гипотезу, то получается, что ошибаемся уже мы, неправильно определив Его намерения. Германская ягдкоманда была прислана нам не в качестве пополнения, а как инструмент, который должен был проверить нашу способность быстро реагировать на внезапно возникшую угрозу. В таком случае все было сделано правильно: отреагировали мы как надо. Чингачкук и его родня нервно курят в сторонке трубку мира. Угроза даже пикнуть не успела, как уже валялась, раскинув мозгами по кустам. И ведь это дело даже не дошло до пулеметов.