Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Вообще, дикарки, кажется, в изрядном шоке от музыки. Интересно, как они ее воспринимают? От некоторых звуковых эффектов они, по-моему, готовы впасть в панику; хорошо хоть, ди-джей включил не самую сильную громкость. И вообще, танцуют далеко не все, некоторые стоят в сторонке и жмутся друг к другу. Неандерталок моих тоже не видать… Вот интересно, их вообще можно научить танцевать? Надо попробовать – надеюсь, это не последняя такая дискотека.

Наконец, когда разгоряченным танцорам потребовалось слегка перевести дух, заиграла медленная музыка. Неужели? Неужели Патриция Каас? Удивительный голос с множеством оттенков, который будит в душе что-то такое, от чего слезы выступают на глазах… Я всегда любила ее, но редко слушала – и именно из-за свойства ее голоса вызывать непонятные эмоции… А я не хотела давать им волю. Мне требовалось воспитывать свой характер, ибо от природы я была слишком чувствительной, и любые проявления излишней эмоциональности я старалась подавить на корню.

Но сейчас в этом не было необходимости. И не хотелось плакать, а хотелось ощущать мужские руки на своей талии… да-да, просто непреодолимое желание… и плевать, откуда оно взялось – мне надоело постоянно контролировать свои побуждения… я только помню, что мы с Андре танцевали именно под эту музыку тогда, в клубе, и мне было так хорошо в его руках – до головокружения… И никогда, никогда мне не довелось больше испытать ничего подобного…

Я сейчас пойду и… Однако оба вождя уже заняты. Да и не хотелось бы мне приглашать кого-то из них. Вот и оба русских парня с дурацкими улыбками раскрыли свои объятия для шустрых девиц, соперницы которых, оказавшиеся чуть менее расторопными, разочарованно хмурятся в стороне. Ладно, эти мальчики тоже не очень-то меня вдохновляют… Ага, один кавалер пока свободен… Местный рыжеволосый красавчик по имени Гуг. Но на него уже нацелились несколько юных хищниц…

Кажется, все просто обалдели, когда я подошла к рыжему туземцу и протянула ему руку. Кто-то даже наступил кому-то на ногу, а кто-то чуть не упал вместе со своей партнершей.

Но мой избранник оказался не промах. Он не выказал никакого замешательства, любезно оскалился и, бросив быстрый взгляд на другие пары, решительно подхватил меня за талию.

Этот мальчик совсем не умел танцевать… Он делал это первый раз в жизни. Но он так старался, что я не могла этого не оценить. Он отдавил мне все ноги, но, к счастью, довольно быстро поймал ритм – правда, вести пришлось все равно мне. Но удовольствия это не портило. Молодой человек был хорош. Нет, не в том смысле, что он вызывал у меня влечение, а просто он был очень мил, необычен, от него приятно пахло, и руки его были сильными и уверенными. Рыжий… Андре тоже был рыжим – вспомнилось мне некстати…

Странно было ощущать прикосновения другого человека. Странно и приятно. Почему-то последние пять лет я этого избегала. Или просто отвыкла. Ведь я всегда была так занята – о, мою жизнь нельзя было назвать скучной. Я много работала, читала, занималась исследованиями. Я даже как-то и забыла, что на свете существует близость, телесный контакт человека с человеком. У нас с моими соратницами не было принято обниматься, или еще как-то выражать дружеские чувства при помощи прикосновений – обычно только сухое рукопожатие. А уж что касается мужчин… Они там, в Европе, вообще боятся до женщины дотронуться, даже случайно – ведь, чего доброго, сочтут за домогательство. Ну а насчет более близких отношений… Я старалась просто не думать об этом. Я отвлекалась на что-то другое, стараясь заглушить то беспокойное чувство, которое, дай ему волю, выгонит меня на поиски мужчины – любого, лишь бы удовлетворить этот проклятый зов плоти… Мне не хотелось, чтобы это произошло, ведь я хотела быть выше и чище… А еще какой-то неприятный страх появлялся, когда я думала об этом… Когда-то в юности – мне было семнадцать – я пережила слишком бурный роман, и он испепелил меня, уничтожил, разорвал на части… С трудом я собирала себя по кусочкам в течение многих лет, и настоящим спасением явились как раз те идеи, которые и объяснили мне всю суть происходившего со мной. Я поняла, что поведение большинства мужчин обусловлено желанием подавления, порой неосознанного. И я пообещала себе, что никто больше не посмеет меня унизить и заставить страдать. Так оно и было. Жизнь моя стала спокойной, я научилась достигать своих целей, я воспитала в себе железный характер и сильную волю. Но почему-то я опасалась сближаться с мужчинами, даже когда они казались мне нормальными (то есть согласными с моими взглядами). Глядя на соратниц, я утешала себя тем, что многие ведут себя таким же образом – они просто не интересуются отношениями такого рода. Некоторые, правда, практиковали однополую любовь, но для меня это был не выход, ведь на свой счет я знала точно – я гетеросексуалка.

И вот теперь, в объятиях этого неуклюжего мальчишки-туземца, стоит закрыть глаза – и мне кажется, что рядом со мной тот рыжий чудак Андре, который мне очень нравился. И я ему тоже… Мы провели вместе одну ночь, и после этого я решительно порвала наши отношения. Потом были еще мужчины, но именно Андре я не могла забыть. Он был особенный…

Что ж, здесь, в каменном веке, у меня так или иначе нет особого выбора в мужчинах. И если и придется «выходить замуж», то не все ли равно за кого? Любовь в общепринятом понимании – это вздор, этот постулат я усвоила очень хорошо. Байки о «большой любви» придумали мужчины, чтобы манипулировать женщинами и заставлять их подчиняться. На самом деле любовь – это взаимное уважение, понимание, привязанность, общие интересы. Но в этом обществе немного по-другому. Тут достаточно симпатии. Ну и кто же мне наиболее симпатичен?

Я украдкой взглянула на своего партнера. Парень был сосредоточен на том, чтобы не наступить мне на ногу и не сбиться с ритма. Но вид он имел гордый. Я не спешила отводить взгляд от его лица. А мальчик красив… У него просто удивительного цвета глаза – сине-зеленые, как же этот цвет называется – аквамарин, что ли? И ничего-то я не могу прочитать в этих двух океанах… ничего такого, что выдало бы его отношение ко мне. Но этот юноша вряд ли захочет сделать мне предложение, я ведь для него старая. Да, собственно, если и сделает, я, конечно, откажусь. Я вообще не хочу вступать в брачные отношения ни с кем из имеющихся здесь обладателей мужских половых органов… тьфу, то есть мужчин.

1 декабря 1-го года Миссии. Пятница, Утро. Дом на Холме.

После того как племя Огня отгуляло Праздник Начала Зимы, жизнь в нем начала втягиваться в новую колею. Больше не было тяжелых работ с авралами и штурмовщиной, но зато появившееся свободное время было заполнено учебой и мелкими домашними работами. Занятия по разным предметам, включающими как новые практические навыки жизни, так и ликвидацию неграмотности (то есть обучение письму и счету) вели Сергей Петрович, Андрей Викторович, Марина Витальевна, Лиза, Ляля и даже Люся, которая передавала местным девочкам все, чему в свое время научилась на курсах волонтеров.

А на всех остальных направлениях работа постепенно затихала. Все остановилось даже в керамическом цеху, ибо копать мерзлую глину в карьере было уж чересчур мучительно, да и не требовалось сейчас племени никаких дополнительных гончарных изделий. Поэтому, переработав весь запас заготовок, печи были погашены и законсервированы до лучших времен, то есть до наступления весны. А в построенном Валерой и девочками из бригады Лизы здании керамического цеха нынче разместилась химическая лаборатория, перегоняющая запас золы, образовавшийся за время активной работы кирпично-керамического завода, в порошкообразный поташ. Вещь нужная, а то мало ли – мыла понадобится сварить или провести пробную плавку силикатного стекла.

Была у геолога такая идея, тем более что силикатные стекла плавятся при тех же температурах, при каких обжигается кирпич. Но это дело было еще в некоторой перспективе, в основном связанной с производством древесного угля и постройкой специальной печи, а пока поташ предполагалось использовать исключительно для получения мыла, которого требовалось изрядное количество, потому что Марина Витальевна фанатично следила за соблюдением личной гигиены как среди основного контингента Ланей и полуафриканок, так и среди опекаемых племенем Волчиц, и переданных на временное обучение Северных Олених.

Жизнь этих женщин в новом племени началась с лошадиных доз глистогонных трав в течение месяца и неукоснительного правила мыть руки с мылом перед едой. Вождь Ксим, большой хитрец, наладил на это дело разного рода многодетных вдов, дополнительно обремененных сиротами, потерявшими обоих родителей и вот теперь эти женщины с радостью учились новой, «правильной» жизни и учили тому же своих детей. А то те дураками и неучами родились, дураками и помрут – разумеется, если так и останутся неучами. Когда тебя учат ремеслу – так и учись, болван, и неважно, что это – столярное дело, новый способ выделки шкур, оказание первой помощи при травмах и ранах или плетение макраме. А самое главное – учись читать и писать. Раз люди, которые владеют этой мистической способностью, живут такой сытой и зажиточной жизнью, то это очень важное дело, такое же, как ловля рыбы сетью и производство звонких кирпичей из мягкой глины.

Кстати, на занятия по оказанию первой помощи, которые вела Люси д`Аркур, вдруг повадился ходить рыжий верзила Гуг. Садился на пол в первых рядах слушателей (ибо до парт руки у Петровича еще не дошли) внимательно слушал ломаный русский язык Люси, который, собственно, был даже хуже его собственного, поедал смущенную преподавательницу влюбленными глазами, что время от времени не мешало ему задавать вполне дельные вопросы.

Все же в своем старом племени он был охотник не из последних, да и в племени Огня Андрей Викторович держал его за своего первого помощника в охотничьих делах, которые уже не раз проходили считай что на грани фола. Шаг влево, шаг вправо – и готов труп или калека (что в первобытные времена не слишком отличается от трупа). Таким образом, после первых же двух занятий все племя точно знало, что Гуг «запал на Люсю» и теперь строились самые разнообразные версии, сколько времени продержится осажденная рыжим громилой худощавая тонконогая крепость. Жены Гуга сперва были встревожены такой неожиданной страстью своего благоверного, а потом, следуя обычаям племени, сходили на те же занятия, где познакомились с будущей товаркой поближе, после чего смирились со странным увлечением мужа. Женщиной Люся оказалась незлой, не склонной затевать скандалы по всякому пустяку, ну а то, что она старше даже Фэры или Алохэ-Анны, не имело никакого значения, потому что с внешней стороны все выглядело вполне приемлемо. И ничего, что худая…

В настоящий момент Гуг вместе с Андреем Викторовичем, Сергеем-младшим, Роландом и его приятелем Оливье, а также с несколькими наиболее храбрыми Ланями и полуафриканками готовили большую облавную охоту на диких кабанов. Пришло время кровавой мести, которую отставной прапорщик обещал кабанам, когда те совершали набеги на картофельное поле. Теперь, когда выпал снег и стало холодно, эта охота больше уже не будет выглядеть как напрасный перевод продуктов, которые все равно придется выкинуть тем же псам. К тому же за осеннее время безудержного жора кабаны набрали жирку, округлились и сейчас представляли собой наиболее ценный охотничий объект для любителей свиного сала.

Правда, численность всех участников этого мероприятия – как охотников, так и загонщиков – была лимитирована наличием широких и коротких охотничьих лыж, ибо без оных в заснеженном зимнем лесу делать просто нечего. Расчет был прост. Двенадцать пар Сергей Петрович погрузил на борт «Отважного», когда собирался в прошлое, и еще десять пар, куда более грубых и тяжелых, было изготовлено уже здесь из высушенного в сушилке пиломатериала, подбитого оленьими шкурами.

Единственной бригадой, продолжавшей работать с полной нагрузкой, был столярный цех, где сейчас Валера занимался в основном изготовлением тех самых лыж. Дело в том, что местным аборигенам такой девайс известен еще не был. Для передвижения по глубокому сыпучему снегу они употребляли плетеные из ивовых прутьев снегоступы, которые в летнее время превращались в мокроступы, позволявшие без опаски разгуливать по топкой и болотистой почве. Но по скорости передвижения человек в снегоступах никак не мог соперничать с человеком на лыжах, и поэтому их изготовление считалось делом первоочередным. В идеале каждый член племени Огня, включая маленьких детей, должен был иметь свою пару охотничьих лыж. Но скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается, хотя старались Сергей Петрович со своим учеником вовсю.

Именно эти двое рано утром первого декабря, взяв с собой большой кусок вчерашнего перетертого с лососиной холодного вареного картофеля и термос с горячей травяной настойкой, подслащенной медом, ни свет ни заря встали на лыжи и отправились на промзону, чтобы до прихода своей бригады успеть обтянуть оленьим камусом* оставленные с вечера на колодках запаренные заготовки, после чего на лыжи останется только установить крепления и выдать их новым владельцам, а точнее, владелицам.

Историческая справка: * Ка́мус – специальная подкладка на скользящую поверхность лыжи, чтобы та не проскальзывала при подъёме. Камус также – жестковолосная часть шкуры нижней части ног животных, принадлежащих в основном семействам оленевых (северный олень, лось, косуля), лошадиных или ластоногих (например, нерпы), из которой эта подкладка первоначально и изготавливалась.

Ничто не предвещало того, что этим утром должно произойти хоть что-то необычное и чрезвычайное; с момента переезда в Большой дом они проделывали этот путь по нескольку раз за день туда и обратно. Всего-то триста пятьдесят метров по набитой лыжне вдоль просеки – не успеешь разогнаться и согреться, уже пора и тормозить. Вот осенью, когда шли непрерывные дожди, надо было все время смотреть под ноги, чтобы не вляпаться в лужу, а сейчас это не дорога, а исключительная благодать.

Но если за лесом на промзоне кто-то будет кричать, едва ли будет слышно; учитель потому так и размещал свое хозяйство, чтобы находящихся в Большом Доме не беспокоил шум генератора и работающей пилорамы. Подходя к лесной опушке со стороны промзоны, Сергей Петрович с Валерой услышали крики типичного женского скандала, в котором громче всего выделялся пронзительный голос Марины Жебровской, сыпавший вперемешку французскими, русскими и польскими ругательствами. Петрович на всякий случай скинул с плеча мосинку, а Валера изготовил свой арбалет. Мало ли какие негативные нюансы могли стать причиной таких громких бабьих разборок. Тот случай, когда взбунтовались тихие как овечки Лани, мужчина помнил хорошо и понимал, что тогда чудом обошлось без рукоприкладства или даже кровопролития.

Даже подойдя вплотную к дверям столовой, из-за которых доносился шум, Сергей Петрович все еще сомневался, стоит ли ему входить держа оружие наизготовку. Не хотелось понапрасну пугать девушку – вот они с Валерой ворвутся, такие грозные, а окажется, что мадмуазель Жебровская всего лишь распекает утренний кухонный наряд за плохо помытую посуду, хоть и несколько эмоционально. Ее старшая тезка, Марина Витальевна, регулярно проверяла состояние кухни, и не дай Бог обнаруживался хоть какой-то огрех, нагоняй за него получала именно заведующая столовой. Но вождь ни минуты не сомневался в том, что ему обязательно стоило войти и разобраться в происходящем. Ведь всем и каждому из попаданцев, в том числе и Жебровской, многократно говорилось о том, что с аборигенами каменного века надо разговаривать спокойно, не роняя ни своего, ни их достоинства. Все знали, что строго запрещено срываться на истошный крик и базарную брань, как это сейчас делала по ту сторону двери мадмуазель Марин. С другой стороны, мужчины и женщины клана Волка известны своим взрывным и импульсивным характером, а также тем, что в отношении равных или слабейших руки они распускают значительно чаще, чем решают вопросы путем переговоров.

Петрович и Валера, уже сняв лыжи, все еще колебались, как лучше поступить – войти с взведенным и готовым к бою оружием наперевес или забросить его за плечо, поставив на предохранитель. Но тут дверь распахнулась перед ними – и на порог выскочила босая и голоногая худенькая девчонка лет двенадцати, кутающаяся в большую, не по размеру, затертую парку. Насколько помнилось Петровичу – когда остаток разгромленного клана Волка принимали на воспитание, женщины, дети и подростки – все до единого – имели по полному комплекту осенне-зимней одежды и обуви вроде мокасин. А эта, что, собралась делать пробежку по снегу и льду босиком и с голыми ногами? Очень, очень странно… Сама же девчонка, с разбегу уткнувшись носом в его куртку, от неожиданности заверещала тонким голосом, подпрыгивая то на одной ноге то на другой (снег на крыльце жег ей босые пятки): «Шаман пришел! Шаман пришел!».

Решительно отодвинув ребенка в сторону, Петрович шагнул внутрь и остолбенел от открывшейся ему картины. Битком набитое взрослыми Волчицами и подростками помещение было скудно освещено одной тусклой лампочкой и тем небольшим количеством утреннего света, который просачивался через узкие окошки под самым потолком, затянутые двойным слоем пленки. Какое-то время мужчина не мог понять смысла происходящего – настолько это было неожиданно и дико. Несколько женщин и подростков, раздетые снизу по пояс (грубо говоря, без штанов), стоят лицом к стене, заложив руки за голову, а другие взрослые волчицы и некоторые мальчики-подростки (кто постарше) держат в руках длинные тонкие березовые прутья. И посреди всего этого, явно в качестве руководителя столь впечатляющего представления, стоит сама Жебровская. При этом у нее вид демоницы, руководящей одним из филиалов ада, и дополняет это сходство ременная плетка с несколькими хвостами, которую она держит в руках с видом заправской садистки. Весьма внушительное орудие… Такие плетки используются в некоторых садомазохистских ритуалах для истязания и самоистязания. И откуда только эта гадость здесь взялась? Но поразмышлять на эту тему Петрович решил после того, как разберется в ситуации.

– Что тут происходит?! – рявкнул он, беря оружие наизготовку и глядя в расширенные от возбуждения зрачки Жебровской.

О, эта девица преобразилась… Сейчас она была похожа на хищную кошку – на пуму или рысь – грозная и одновременно вкрадчивая. На щеках ее играл румянец (нельзя было не признать, что он добавлял ей некоторого порочного очарования), а глаза блестели так, словно внутри них горел источник света. Такой эту юную мадмуазель вождь еще не видел.

Он уже понял (но только пока боялся себе в этом признаться), что это был как раз тот случай, когда он допустил ошибку, неправильно восприняв Марину Жебровскую. Ему казалось, что это – немного ленивая, но все же достаточно исполнительная девочка с задатками организатора. Главное, чтобы предлагаемая ей работа не была связана физическим трудом – и тогда она все сделает в лучшем виде. Но оказалось, что девчонка непроста… но кто ж мог заподозрить подобное? Следовало бы помнить, что у некоторых людей живущие в голове бесы сидят тихо и не бегают голышом по поверхности, оглашая окрестности улюлюканьем и дикими воплями (как это было у покойника Петровских), а спокойно дожидаются удобного момента, когда можно будет выйти наружу и оторваться по полной программе.

А она смотрела на него открыто и даже дерзко. Было такое чувство, как будто она находится «под кайфом». Ее ноздри подрагивали, грудь вздымалась, и даже губы потемнели от прилива крови. Да уж – девица со странностями, причем не совсем приятными… В сердце Петровича закралось тягостное чувство, что грядут новые проблемы – в том смысле, что с этой демоницей надо будет как-то поступить, и поступить правильно.

А она, после небольшой паузы, во время которой оглядывала мужчину каким-то затуманенным взглядом, едва заметно усмехнулась и ответила вдруг ставшим другим – низким и хрипловатым – голосом:

– Ничего особенного, месье Петрович. Я всего лишь наказываю глупых ленивых дикарок за не подметенный пол и плохо помытую посуду. Они ничего не хотят делать правильно, и мне приходится контролировать каждый их шаг, наказывая за любую ошибку.

– А кто тебе дал право наказывать хоть кого-то, устраивая порку? – грозно вопросил вождь. – Телесные наказания в нашем племени применяются только в ограниченном количестве случаев, и только по приговору Совета Вождей, когда за порку голосуют как минимум трое из четырех…

Жебровская в запале выкрикнула:

– Плевала я на ваш отстойный совет вождей! И сами вы, русские, отстойные тупые люди, не умеющие обращаться с дикарями, которые понимают только плеть и больше ничего…

Тут она осеклась, поняв, что все хорошее для нее только что закончилось. Лицо ее на мгновение исказилось, она резко побледнела, и, молниеносно переложив плеть в другую руку, правой она потянулась за лежащим поблизости маленьким кухонным топориком для разделки мяса. Она уже схватила его за рукоять, воображая, видимо, как сейчас, запущенный ею изо всех сил, он кувыркаясь на лету, полетит в ненавистного шамана и воткнется острием ему в голову… Но эти замыслы как раз вовремя предотвратил болт, выпущенный из арбалета Валеры – он пробил ей правое плечо ниже ключицы, попутно раздробив верхнюю часть лопатки. Плечо тут же окрасилось кровавым пятном, а сама Жебровская от дикой боли принялась отчаянно верещать, как верещат, погибая в когтях беспощадных хищников, маленькие, но противные зверьки вроде крыс. Остальные участники и участницы этих садистских игрищ, увидев, что стало с их начальницей и покровительницей, тут же побросали прутья, которые они держали в руках и встревожено загомонили меж собой.

Как Сергей Петрович понял из сбивчивых и едва понятных объяснений – такие вот порки, наказывающие за истинные или мнимые провинности, Жебровская начала устраивать сразу после завершения путины, как только волчиц перестали привлекать к тяжелым работам. Помимо порок розгами или плетью, она практиковала лишение провинившихся одежды и обуви, чтобы наказанные не могли пойти и пожаловаться в Большой дом. Хотя им это даже и в голову не приходило. Какое там жаловаться – Волчицы и их дети боялись, что если шаман узнает о том, что они такие плохие и ленивые работницы, то наказание будет только увеличено, ведь об этом им сказала сама «госпожа Марин», ведь именно так требовала себя называть Жебровская.

Надо ли говорить, что работа в столярной мастерской была сорвана, как и та трудовая деятельность, которой должны были заниматься волчицы. Большой гурьбой все участники утреннего происшествия направились к Большому Дому, гоня перед собой бледную от боли и страха Жебровскую. Плечо ее уже было перевязано*, но все еще сильно кровоточило. Куда делось все ее демоническое великолепие… Теперь у нее был вид драной кошки, которой как следует наподдали. Хвостатую плетку нес Валера, брезгливо держа мерзкое орудие двумя пальцами, словно жабу.

Примечание авторов: * там, где имеет место быть пилорама, а также тяжелые и острые предметы обязательно должны быть и перевязочные средства.

Петрович понимал, что на промзону нужно назначить нормального коменданта, который будет вести себя по-человечески, а не как дорвавшийся до власти маньяк-садист. Было у шамана несколько кандидатур, и одной из них являлась пара Ролан и Патриция. Конечно, их придется проверять, а самих волчиц интенсивнее вовлекать в общую жизнь племени, но это все вопросы решаемые. Нерешаемым вопросом было то, что сейчас делать с подраненной Жебровской. Если бы Валера попал ей в грудь или в горло, то после некоторых охов и ахов труп можно было бы кинуть в реку, списав дело в архив. Но парень оказался слишком гуманен, оставив стерву в живых; и это при том, что ни к чему, кроме изгнания или смерти, приговорить было нельзя. «Нанесение побоев» и «легкие телесные повреждения» – это ерунда по сравнению со статьями «злоупотребление доверием» и «превышение должностных полномочий». Или все-таки попробовать перевоспитать эту ненормальную? Людоедки трудом перевоспитались – так может, и на эту подействует, правда в этом варианте придется ждать, пока у нее заживет раненое плечо. Но так далеко Петрович не загадывал, потому что в этом деле будет важно как мнение каждого члена Совета Вождей, так и настроение по этому поводу племени в целом.

1 декабря 1-го года Миссии. Пятница, Полдень. Дом на Холме.

Люси д`Аркур – бывший педагог и уже не такая убежденная феминистка

Кажется, в моем лице русская докторша обрела хорошую приятельницу, которой ей здесь раньше явно не хватало. По интеллекту мы были примерно равны, кроме того, могли считаться коллегами. Нам всегда было что обсудить, и порой дело доходило до горячих споров – но я уже была совсем не той воинствующей феминисткой, что раньше, и потому в большинстве случаев предпочитала соглашаться со своей начальницей. Первое время, не в силах выговорить ее имя так, как это принято у русских – то есть вместе с отчеством – я обращалась к ней «госпожа Марин», каждый раз видя, как она морщится от такого обращения, пока однажды она не сказала мне: «Знаешь что, милая моя… Все господа остались в Париже. Называй меня просто Марина, ладно?». О, это был жест, которого я не могла не оценить. Он означал, что мы с ней равны, и лишь условно делимся на начальника и подчиненную.

Меня же она называла на русский манер – Люсей. Иногда она звала меня немного странно, вот так: «Люськ! А Люськ!», и при этом задорно, но по-доброму улыбалась. И я понимала, что эта суровая женщина относится ко мне тепло и искренне, как к настоящему другу.

С тех пор как мной заинтересовался этот туземец, с которым я так неосмотрительно решила однажды потанцевать, Марина стала откровенно намекать мне на «замужество», неизменно наталкиваясь на мой решительный протест. Я вообще не собиралась «вступать в семью» – именно так я это называла. А уж жить с неграмотным мальчишкой-дикарем – это просто нелепо! Я даже не пыталась представить себе возможные перспективы – для меня такой союз был за гранью возможного. Однако Марина отчего-то придерживалась другого мнения.

Вот и в это утро она снова завела этот щекотливый разговор, которого я бы предпочла избежать.

– Пойми, Люся, ты молодая здоровая женщина, – говорила она, стоя ко мне спиной и перебирая в шкафчике бутылочки и флаконы, – тебе нужно рожать детей…

– Никто не сможет убедить меня в том, что рожать детей – мое главное предназначение, которое я просто обязана выполнять, – отвечала я, уже заранее примерно предполагая содержание дальнейшего диалога. В это время мои руки были заняты тем, что проводили влажную уборку, протирая поверхности в нашем докторском кабинете.

– А какое же твое предназначение? – она повернулась и теперь внимательно наблюдала за мной. В ее взгляде явно прослеживалась ирония.

– Предназначение – это вздор, – твердо отвечала я в полном соответствии со своими феминистскими убеждениями, стараясь только не заходить слишком далеко и не быть чересчур многословной, – человек вправе строить свою жизнь так, как ему нравится.

– А я считаю, что как раз это вздор. Жизнь человека непредсказуема, и часто он ничего не может поделать с обстоятельствами. Можно, конечно, пытаться строить жизнь в соответствии со своими взглядами, но не следует забывать, что все мы подвластны воле некоего провидения, которое может разрушить все наши планы и всю нашу жизнь в один миг… Разве с тобой не так произошло?

Этими словами она затронула в моей душе болезненные струнки, напомнив об утраченном, которого мне было все же жаль. Глаза ее смотрели внимательно, пытливо, словно нащупывая во мне то, что приблизило бы мое мировоззрение к ее собственному. Что я могла ей ответить? Мои соратницы не признавали никакой воли провидения. Они говорили, что причины всех бед – в самом человеке, и если обстоятельства вокруг него сложились неблагоприятным образом, значит, он сам непроизвольно их создал, дав где-то слабину или сделав что-то неправильно.

Но я не создавала этих обстоятельств. Я оказалась здесь случайно. Случайно! Я не могла этого предотвратить. Да-да, со мной произошло невозможное… Но если оно все же произошло, значит, не такое уж оно и невозможное? А если подобное случается, значит, случается и многое другое, пусть и не столь экстраординарное. Так, выходит, я шла тропой заблуждений? И, может быть, пора наконец отбросить внушенные идеи и открыться миру во всей своей первозданной беззащитности? Как же это больно и тяжело… Ведь мне придется снова почувствовать себя слабой и сполна осознать, что не все зависит от моей собственной воли. Что же касается предназначения, то об этом надо еще подумать. Но в моем мозгу уже почти сформировалась мысль о том, что в кажущемся хаосе случайностей именно Предназначение должно все упорядочивать на свой, плохо мне знакомый манер…

Я не успела ничего сказать в ответ на риторический вопрос Марины. Внезапно началась какая-то суета. В коридоре раздались мужские голоса и торопливые шаги; через мгновение дверь в наш кабинет открылась – и мы обе на некоторое время потеряли дар речи от увиденного зрелища. Перед нами стояли трое, причем все они были крайне возбуждены. Вождь Петрович и русский парень по имени Валера подталкивали впереди себя Марину Жебровскую, которая сама на себя не была похожа. А больше всего она напоминала ведьму, которую только что поймали за непотребным занятием типа полета на метле. Ее волосы неряшливо разметались по плечам, она была бледна, тяжело дышала и смотрела каким-то безумным взглядом. Ко всему прочему, у нее было перевязано плечо, и сквозь повязку алой кляксой проступало кровавое пятно.

И было во всем этом нечто такое, тревожное, что выбивалось из привычного и размеренного уклада жизни в нашем племени; правда, пока это было лишь чувство. Но как только вождь заговорил, картина стала проясняться.

– Обработайте рану, быстро! – сказал он и пояснил, – выстрел из арбалета. Болт мы уже вытащили…

При этом он так смотрел на Жебровскую, что и мне, и докторше стало понятно – девушка совершила преступление, за что, видимо, и поплатилась.

Мы быстро и деловито принялись делать все что надо, не обращая внимания на брань пациентки. А она, с ненавистью глядя на меня, шипела по-французски, то и дело дергаясь и поскрипывая зубами от боли:

– Что, мадмуазель Люси, рада прислуживать русским? А где же весь твой гонорок, где твоя гордость? Ты у нас теперь доктор, да? А ты не дура… Смотри-ка ты – всех обхитрила, ходишь теперь такая чистенькая, в белом халате… Забыла, как вонючую рыбу чистила? Ну ничего, еще будешь в сортирах убирать – долго ты тут не продержишься, феминистка чертова…