Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– Хорошо, Елена, – сказал Георгий, – я пойду. Но и ты смотри внимательно. Не прогадай.

13 мая 1907 года, полдень. Поезд София – Белград, вагон первого класса, купе Великого князя Михаила.

Отправляясь из Софии в Белград, Великий князь Михаил, по своему обыкновению, выкупил для себя и сопровождающих офицеров целый вагон первого класса. Не литер, предназначенный для особо комфортного путешествия высокопоставленных персон, но что-то достаточно близкое к тому. Оберст Слон и Великий князь снова очутились в одном купе и получили возможность беспрепятственно вести конфиденциальные разговоры. Посторонних в вагоне просто не имелось, а соседние купе занимали сотрудники Имперской Безопасности, в обязанности которых как раз и входило обеспечение охраны высокопоставленного путешественника. Раскачивался вагон, стучали по стыкам рельс колеса – и под эти звуки два человека в купе вели свой разговор.

Тут надо сказать, что Великий князь уехал из Софии в преизрядном смущении. Когда он разговаривал с предводителем толпы, никто в спину его не толкал и советы на ухо не шептал. Уж очень сильно он был тогда зол на князя Фердинанда, обозвавшего его мальчишкой. Но вот последствия нескольких публично сказанных фраз привели Михаила в ужас и недоумение. Князь Фердинанд не только слетел со своего трона, но и потащил за собой сына, что было совсем не обязательно. Политическая схема – стройная, но химеричная из-за своей труднореализуемости – вдруг начала оживать, наполняясь реальными действиями. Как и предсказывал оберст Слон, все слои общества отказали своему князю в преданности; земля под его ногами разверзлась – и он кувырком полетел в тартарары. Но одно дело – слушать рассуждения о возможности таких событий и совсем другое – наблюдать их собственными глазами.

– Но почему, Слон? – спросил Великий князь, едва поезд тронулся и здание Софийского вокзала поплыло назад. – Почему никто не вступился за Фердинанда, и даже солдаты его личного полка вели себя так, как будто происходящее их ни в коей мере не касается?

– Что ж, попробую пояснить, – сказал полковник Рагуленко. – С одной стороны, тут сыграл роль мусорный политический рейтинг претерпевшего абдикцию князя. Нельзя плевать в колодец и надеяться, что вода в нем останется полезной для здоровья. С другой стороны, имеет место четкая, я бы даже сказал, ювелирная, работа наших спецслужб, продирижировавших этим представлением от начала до конца. И вы, Миша, тоже весьма грамотно им подыграли, публично подтвердив официальную версию – и после этого детронизация князя Фердинанда стала неизбежной. Ведь одно дело, когда о чем-то пишут газеты, и совсем другое, когда о том же заявляет официальное лицо в вашем статусе, каждое слово которого считается истиной в последней инстанции.

– Но почему никто не встал на сторону свергаемого монарха? – нервно произнес Великий князь, – ни в этом народном собрании, ни среди офицеров армии или полиции? Ведь все эти люди приносили своему князю присягу верности и должны были предотвратить его детронизацию, а вместо того они просто бездействовали, позволив событиям идти своим чередом…

– Государство – это очень точный механизм, – назидательно произнес полковник Рагуленко, – и любая присяга, связывающая между собой подданного и сюзерена, явно или неявно подразумевает обоюдные обязательства. Особенно это относится к монарху, избранному на трон тайным голосованием коллегии выборщиков, а не получившему власть по наследству. Фердинанд своим поступком разорвал эту связь с максимально большим количеством своих подданных, которые, получив из ваших уст подтверждение написанному в газетах, сочли свою присягу более недействительной. Мы с вами об этом уже говорили. Кроме того, насколько я понял из объяснений местных товарищей, в последнее время Народно-Либеральную партию, имевшую большинство в местном парламенте и поддерживавшую князя Фердинанда, сотрясали коррупционные скандалы, из-за чего ее предводители уже не чувствовали за собой морального права возвысить свой голос в защиту свергаемого. То есть возвысить свой голос они бы смогли, только их вряд ли кто-нибудь бы послушал. Более того, наши товарищи, готовившие эту операцию, сработали чисто: никто не погиб и не был ранен, да и князя тоже даже не побили, а посадили в поезд и выдворили из страны в… Турцию. Прямо не переворот, а какой-то карнавал или индийское кино. Все пляшут и поют, а главный злодей строит коварные планы.

– В таком случае что же, по-вашему, случится дальше? – спросил Михаил.

– А дальше начнутся импровизации, – после некоторых раздумий ответил полковник Рагуленко. – Исходя из того, что я знаю о государыне, Павле Павловиче и Командире (прочих персон в расчет не берем), детронизации всей династии Саксен-Кобург-Готских не планировалось. Править после свергнутого отца должен был малолетний сын Фердинанда Борис, опекаемый регентским советом. Такую операцию провернуть и проще и быстрее; если бы Фердинанд не вякнул, что заберет всех своих детей с собой, то все формальности передачи власти завершились бы в тот же день. Не надо распускать парламент, объявлять выборы и исполнять прочие танцы с саблями. И вот что еще немаловажно: если бы планировалась не просто отставка князя Фердинанда, а свержение династии, то вас бы прямо предупредили о необходимости в ближайшее время сесть на болгарский трон. По моему глубочайшему убеждению, никто из перечисленных мною людей не стал бы утаивать от вас такие особенности предстоящего визита в Софию.

– Да, – подтвердил Великий Князь, – никто из тех, кто принимает в России решения подобного уровня, не стал бы мне лгать или утаивать информацию. Будем считать, что за Бориса Фердинанд отрекся только по собственной инициативе, под влиянием внутреннего импульса и раздражения на предавшую его страну.

– А страна имеет по этому поводу прямо противоположную точку зрения, – сказал полковник Рагуленко. – Впрочем, все кончилось хорошо, а не так как, в Сербии, и не так, как в нашем прошлом в России. Все живы, а бывший князь Фердинанд имеет возможность вернуться в Кобург и жить в свое удовольствие.

– Да, – согласился Великий Князь, – это единственный светлый момент во всей этой истории. Я понимаю, что детронизация князя Фердинанда проводилась в интересах Российской Империи, и в то же время не могу полностью одобрить такой образ действий.

Немного подумав, Михаил добавил:

– Я знаю об этой своей двойственности, и именно поэтому уступил императорский пост Ольге. Уж у нее-то, если так будет надо для России, рука не дрогнет свергнуть хоть Фердинанда, хоть Эдуарда, хоть Вильгельма. Но при этом должен сказать, что у меня усилились опасения оказаться на болгарском троне против своей воли. Как ты думаешь, насколько вероятен вариант, когда это великое народное собрание выкрикнет именно мое имя?

– Это будет более чем вероятно в том случае, если такое решение примут в Петербурге, – ответил полковник Рагуленко. – Но это далеко еще не все самое веселое. Представляю, сколько твоих безработных родственников, ближних и дальних, толпится сейчас в приемной твоей сестры в надежде заполучить должность болгарского князя…

– Да уж, – прыснул смехом Великий Князь, – что есть, то есть. Еще ПаПа говорил, что Романовых стало несколько многовато и нам следовало бы немного поужаться. Чуть больше ста лет назад, во времена прапрадеда Павла Петровича вся династия Романовых состояла только из самого императора, его жены и детей, а сейчас всех и не упомнишь.

– Бездельников, Миш, много, – резюмировал Слон, – а править придется тебе. Готов дать девяносто девять процентов за то, что решение уже принято, и ты от него не отвертишься.

– Но почему именно я? – воскликнул Великий князь Михаил. – Почему не какой-нибудь Гогенцоллерн и не Бурбон?

– Ответ у тебя прямо перед носом, – ответил Слон, – но ты его не видишь. Женитьба болгарского князя, в перспективе царя, на потенциально сербской королеве, приводит нас к ситуации, когда две этих страны оказываются объединенными личной унией. Так в свое время начиналась единая Испания – с брака Кастильской королевы Изабеллы и Арагонского короля Фердинанда. А ведь на тот момент арагонцы и кастильцы были родственными, но разными народами и говорили на родственных, но разных языках, но сейчас почти все их потомки считают себя испанцами. Не думаю, что нечто подобное приходило к нашим интриганам в голову изначально, но теперь, когда забрезжила такая возможность – создать, так сказать, Большую Югославию – они от нее вряд ли откажутся. Вы с Еленой люди молодые и прожить можете очень долго, и есть надежда, что после вашего длинного, и, надеюсь, удачного правления никто и не захочет разнимать единую страну на составные части.

– Да, Слон, – со вздохом сказал Михаил, – думаю, что это будет действительно так. Уверен, что по приезде в Белград меня уже будет ждать телеграмма сестры, повелевающая принять такое предложение сразу после того как оно поступит. И в то же время в Софии господин Баев и его люди уже бегают высунув языки, стараясь устроить все наилучшим образом для того, чтобы болгары выбрали именно мою персону, а не кого-нибудь другого. Да и я после этого разговора с тобой уже смирился со своей судьбой. От чего не уйдешь – так это от нее. Там, в вашем мире, я всю жизнь увертывался от трона, и в результате обманул всех, кто возлагал на меня надежды, и закончил жизнь при дурацкой попытке ограбления двумя обормотами.

– Не суди себя так строго, Миш, – покачал головой полковник Рагуленко, – никто из нас не идеален. Главное, что сейчас ты совсем не тот, что был в нашем мире. Я думаю, что тот Михаил Романов этого даже бы не узнал, если бы вдруг встретил. Разве ты сам себе никогда не казался незнакомцем?

– Да, пожалуй… – сказал Михаил. – Общение с вами никому даром не проходит. А сейчас давай немного помолчим. Ибо именно сейчас былой Великий Князь Михаил Романов уходит в небытие – и на его место является новая личность, мыслящая уже в гораздо более широком государственном масштабе. Прежде я только выполнял поручения Ольги, а теперь пришло время решать, что будет хорошо, а что плохо для вверенного мне народа. Однажды, три года назад, я уже превращался из беспутного поручика Синих Кирасир Мишкина в того Великого Князя, какой я есть сейчас, – и вот впереди меня ждет новая метаморфоза, надеюсь, последняя…

14 мая 1907 года, утро. Сербия, Белград, вокзал Белград-главный, прибытие поезда.

Встречать высокопоставленного визитера на Белградский вокзал приехал брат невесты, королевич Георгий, во главе небольшой свиты из таких же серьезных молодых людей в парадных мундирах офицеров сербской королевской армии. Капитан Димитриевич тоже был поблизости, но не отсвечивал, ибо невместно. Но только не получалось у Аписа быть незаметным; его мрачную, глыбообразную фигуру не задрапировать ярким парадным мундиром. И возвышался он над толпой подобно скале, рассекающей людское море.

Но все изменилось после того как к перрону подошел поезд из Софии. Окутавшись паром и отфыркиваясь, локомотив остановился; лязгнули вагонные сцепки – и поезд замер окончательно. И вот из вагона первого класса, в котором, по имеющимся у Георгия данным, путешествовал жених его сестры, вышли несколько русских офицеров (также в парадной форме) и молодых мужчин в штатском; они осмотрелись – и только потом в дверях вагона появился Великий князь Михаил. Остановившись на мгновение, жених принцессы Елены нашел взглядом встречавшего его принца Георгия и широко улыбнулся ему как старому знакомому.

– Здравствуй, Джорджи! – сказал он, пожимая руку будущему шурину, – очень раз тебя видеть. За те четыре года, на которые ты пропал с горизонта, мальчик с задатками превратился в многообещающего молодого мужа… И это не лесть. Короче, Джорджи, нам о многом надо поговорить, только не здесь и не сейчас…

Георгий во время рукопожатия тоже окинул взглядом перспективного родственника и, сделав вывод, что тот вполне искренен, ответил тому в тон:

– Я тоже рад тебя видеть, Михаил, и думаю, что очень хорошо, что к моей сестре сватается не беспутный поручик синих кирасир Мишкин, а солидный генерал-лейтенант Михаил Романов, гроза японцев и англичан. А что касается разговора с глазу на глаз, то я всегда готов. Теперь осталось узнать, где ты собрался остановиться… Неужели в русском посольстве?

– Знаешь, Джоржи, – ответил Великий князь, – меня тут попросили принять участие в открытии белградского гранд-отеля «Москва»^[35], приуроченного как раз к моему прибытию, и снять там номера для себя и своих сопровождающих. Так сказать, в знак сербско-российской дружбы… Так что придется перерезать ленточки и говорить красивые речи.

– Знаю, – кивнул Георгий, – папенька тоже там будет, ведь наполовину этот отель принадлежит Российскому государственному страховому обществу, а вторая половина в разных долях распределена между вашей императрицей, канцлером Одинцовым, тобой лично и еще несколькими персона. Так что речи о нашей крепнущей дружбе вы с ним будете читать по очереди. Елена тоже собирается присутствовать, только в первые ряды она не полезет и будет наблюдать за твоей особой как бы издали…

– Кстати, – сказал Михаил и сунув в руку во внутренний карман мундира, достал оттуда конверт и алую бархатную коробочку, – передай это своей сестре. Тут ей личное письмо от государыни Ольги и мой жениховский подарок.

– Будет сделано, – сказал Георгий, точно таким же движением пряча конверт и коробочку во внутренний карман своего мундира. – А теперь нам пора, Михаил, люди ждут.

14 мая 1907 года, час пополудни. Сербия, Белград, отель «Москва», гостиная королевского номера.

Когда принц Георгий пришел для откровенного разговора к жениху своей сестры, в гостиной его номера, помимо Великого князя, находился еще один человек, которого сербский принц уже видел на вокзале в составе российской делегации.

– Знакомься, Джорджи, – сказал Михаил, – это полковник Рагуленко по прозвищу «оберст Слон», он работает у нас главным военным инструктором. Его девиз: «налечу-растопчу», его ученики-слонята – это золотой фонд нашей армии и ее будущее. Ты тоже должен поступить к нему в обучение, чтобы через какое-то время поручник Георгий Карагеоргиевич превратился сначала в полковника, командира бригады специального назначения, пьющего австрийскую кровь ведрами, героя войны за воссоединение сербского народа, а потом и в генерала, главнокомандующего всей сербской армией. Понимаешь, о чем я?

– Еще бы, – с серьезным видом кивнул Георгий, – и, кстати, должен сказать, что сестре твой подарок понравился. Очень мило и со вкусом. А теперь я хотел бы узнать, о чем ты хотел поговорить со мной без свидетелей. Ведь, как я понимаю, господин Слон, скорее всего, пришедший в наш мир из будущего, свидетелем не является.

– Ты все правильно понимаешь, Джорджи, – сказал Михаил. – Полковник Рагуленко не свидетель, а наш партнер, поэтому у меня нет от него секретов. А теперь садись вон в то кресло и слушай внимательно. Речь пойдет о грядущей войне, которой буквально беременна Европа.

– О какой войне ты говоришь, Михаил? – недоумевающе спросил Георгий. – В Европе царит вечный мир, и ни одна страна не в состоянии нарушить его без наступления тяжелых последствий.

– Есть одна страна, – вместо Михаила ответил полковник Рагуленко, – император которой действует по принципу: «дедушка старый – ему все равно». И первоначальной жертвой нападения этой страны непременно станет Сербия, которую этот «дедушка» ненавидит всеми фибрами души. И ты, Георгий, прекрасно понимаешь, о ком я говорю.

– Разумеется, господин полковник из будущего, – кивнул принц Георгий. – Этот вонючий хорек Франц-Иосиф набрал столько грехов, что с ними его не пускают даже в ад. Но пусть он знает, что если на нас нападут, то сербы будут насмерть сражаться за свою свободу и жизнь.

– И не только вы, – подтвердил Михаил, – если Австро-Венгрия нападет на Сербию, то Российская империя встанет рядом с Сербией в одном ряду. Но это приведет к тому, что сначала в войну будет втянута Германия, а за ней Франция, Бельгия и Британия. Вот тебе, Джорджи, и большая война на всю Европу. А главная причина ее даже не в животной ненависти к Сербии, которую испытывает австро-венгерский император. Все дело в том, что мир к началу двадцатого века оказался уже поделен между ведущими мировыми державами, и чтобы еще больше увеличить свои прибыли, сильнейшие игроки замыслили мировой передел. Поэтому те силы, что прежде сдерживали агрессивные наклонности старого маразматика (Франца Иосифа), теперь будут всячески подстегивать его к тому, чтобы при первом же поводе он напал на Сербию, спровоцировав общеевропейскую, или даже мировую бойню. Если это случится, то даже победители понесут тяжелейшие потери, которые не окупит полученная добыча.

– Насколько я понимаю, – с каменным выражением на лице сказал Георгий, – у вас, у русских, есть какой-то план по предотвращению этой войны или ее проведении таким образом, чтобы вам при разделе последствий досталось все съедобное, а остальным – несъедобное.

– За кого ты нас держишь, Джорджи? – усмехнулся Михаил. – Предотвратить объективно назревшую войну мы не сможем, ибо в скором времени поводы для нее станут выскакивать так же часто, как прыщи на лице перезрелой невесты, а нагло обмануть всех остальных просто не захотим. Наш замысел заключается в другом. Назревшую мировую войну необходимо разбить на несколько локальных конфликтов, в каждом из которых мы будем в несколько раз сильнее вероятного противника. Первым врагом, которого мы выбьем из игры, скорее всего, будет Османская империя. Но ее разгром почти неизбежно будет означать аннексию Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины, а значит, и ее конфликт с Сербией.

– Да, это вполне возможный вариант, – согласился Георгий. – Австрийцы оккупируют эти сербские земли тридцать лет и уже начали считать их своей собственностью. Но что вы хотите сделать с Османской империей?

– Там, в нашем мире, – вместо Михаила ответил полковник Рагуленко, – для решения Османского вопроса был создан Балканский союз в составе Болгарии, Сербии и Греции. В результате первой Балканской войны земли, преимущественно населенные болгарами, попали в состав Сербии и Греции, в результате чего случилась вторая, межсоюзническая, война, в которой Болгария потерпела поражение, поскольку, помимо сербов и греков, ее атаковали битые турки и возжелавшие легкой добычи румыны. Сербии-Югославии чужие земли тоже не принесли большого счастья, потому что из-за них она дважды за двадцатый век получала удары в спину, а потом построенная по заветам господина Димитриевича Югославия, оставленная из разнородных кусков, рассыпалась на составляющие элементы как карточный домик.

Великий князь Михаил кивнул и добавил:

– Мы предлагаем заменить в Балканском союзе Грецию Россией, заблаговременно разделить добычу по справедливости и избить турецкую армию до такого состояния, чтобы на ближайшие пятьдесят или сто лет отбить у нее желание вести боевые действия против кого-либо. Ну и, попутно, все болгарское станет болгарским, все сербское сербским, а Россия получит Черноморские проливы, которые, наконец, обезопасят Черное море от внезапного появления в его акватории военных флотов нечерноморских держав. И только после этого можно переходить ко второй части Марлезонского балета, то есть к разгрому Австро-Венгрии.

В ответ Георгий несколько скептически хмыкнул и спросил:

– С моей точки зрения, если делить земли так, как ты сказал, то Сербии почти ничего не достанется. Наверное, ты, Михаил, говоришь все это, имея в виду свою будущую должность болгарского князя?

Великий князь и полковник Рагуленко переглянулись, потом Михаил с нажимом в голосе произнес:

– Перспектива стать болгарским князем у меня появилась только два дня назад, а директива о политической линии Российской империи на Балканском направлении была составлена и утверждена достаточно давно. В любом случае, займу я болгарский престол или нет, честность всегда будет наилучшей политикой, а Сербии лучше думать о том, как освободить и объединить вокруг себя земли, населенные сербами, а не о том, как хватать куски с чужого стола. В противном случае это историю с построением Югославии лучше и вовсе не начинать, потому что кончится она, как в другом мире, гноищем и пепелищем.

Услышав это, Георгий, вспыхнув, стремительно вскочил с кресла, но потом, видимо, опомнившись, взял себя в руки и медленно опустился обратно.

– Так, значит, гноище и пепелище? – мертвенным голосом спросил он. – Это достоверные сведения?

– Более чем, – сказал полковник Рагуленко. – Я в свои молодые годы был свидетелем того, как из-за межнациональных противоречий рушилась Югославия, созданная по заветам господина Димитриевича. Словенцы, хорваты, мусульмане-бошняки, албанцы, македонцы – все ополчились на сербов. Самыми бескровными были «разводы» Белграда со Словенией и Македонией. Скорее всего, потому, что там не было значимых сербских анклавов. Хорватия, Босния и Герцеговина, населенное албанцами Косово показали самые отвратительные примеры лютой ненависти и геноцида сербского народа.

– Но почему, господин полковник, почему?! – возопил Георгий. – Отчего такая ненависть к сербам?

– А на это есть три причины, – ответил тот. – Во-первых, вы для мусульман и католиков – неверные и еретики. Сакральные авторитеты этих людей лежат за пределами Сербии в Риме, Турции или Аравии. Тут даже не надо специально возбуждать религиозную ненависть, достаточно ощущения того, что эти люди чужие в вашем государстве. Но если у них случится дирижируемый из-за границы рассвет национально-религиозного самосознания – тут-то и начинается кровавая бойня. Соревнование по отрезанию сербских голов у этих людей будут в порядке вещей, и бесполезно взывать к их милосердию и гуманизму – они у них только для своих, или, в крайнем случае, для ваших врагов. Во-вторых – в каждой из этих частей Большой Югославии сербы оказывались меньшинством, чьи силы были несопоставимы с силами титульной нации. А племенное сознание этих людей говорит, что со слабым чужаком можно делать что угодно. Особенно если этим зверствам одобрительно аплодирует Европа. А там, где сербы представляют собой самую крупную этническую группу, но меньше половины населения (как, например, в Боснии и Герцеговине), против вас объединятся все остальные. В-третьих – вы, сербы, нахватали столько земель с чуждым населением, что оказались в меньшинстве не только на национальных окраинах, но и в целом по объединенному государству. И при этом вы считали себя правящим, государствообразующим этносом, считая остальные славянские народы неправильными сербами, нуждающимися в исправлении… К мадьярам, албанцам и банатским немцам отношение было лояльнее, чем к хорватам, словенцам, боснийцам и македонцам, которых вы все время упрекаете в несоответствии вашим сербским стандартам. Дурацкое, надо сказать, занятие, потому что все перечисленные этносы относятся к тому же типу, что и сербы, то есть превыше всего ставят сохранение своей внутренней самости и целостности, называя это стремлением к свободе. И вот, с учетом всего вышесказанного, сначала вы сожмете эту пружину до упора, а потом она распрямится, разрушив ваше государство.

– Но как же тогда у Савойской династии при схожих условиях получилось объединить в одну политическую нацию многочисленные народности Апеннинского полуострова? – спросил Георгий.

– Между итальянцами и потенциальными югославами есть одна большая, но очень весомая разница, – сказал Великий князь Михаил. – Население будущей Италии изначально было однородно с религиозной точки зрения. А католическая церковь – это не только идеологическое оформление государственной машины, но и поприще для карьеры для тех амбициозных личностей, которым не нашлось места в государственной иерархии. У вас же все совсем не так. Единственные, с кем вы вообще сможете ужиться, это единоверные и в значительной степени единокровные вам западные болгары, они же македонцы. Но они хотят жить в Болгарии, а не в Сербии, или, в крайнем случае, своим отдельным государством. И переубедить их в этом будет невозможно…

– Но что же нам тогда делать? – спросил принц Георгий. – Должен же быть способ создать государство южных славян таким образом, чтобы оно не рассыпалось в прах ни через сто, ни через тысячу лет?

Великий князь переглянулся со своим главным военным инструктором.

– Такой способ есть, – сказал он, – но только вот, если ему следовать, то на создание объединенного государства уйдет лет двести, не меньше. В первую очередь, после распада Австро-Венгрии и Османской империи необходимо объединить сербское ядро, собрав под руку династии Карагеоргиевичей все земли, заселенные вашим народом. При этом необходимо решительно отказываться от территорий, заселенных хорватами, албанцами, словенцами и мусульманами-бошняками. И только потом к этому уже устоявшемуся сербскому ядру можно добавлять и другие народы. Да только при этом требуется следить, чтобы после тщательного перемешивания чужеземные пришельцы без остатка растворялись среди сербов…

Принц Георгий на некоторое время задумался.

– И все же какое отношение к этой программе имеет твое будущее княжение в Болгарии? – сказал он.

– Эта функция совсем необязательна, – признался Михаил. – И уж тем более я лично не буду предпринимать ради этого какие-то титанические усилия. Но если это произойдет, то мы с твоей сестрой сможем уже сейчас приступить к формированию сильного, более или менее однородного, славянского ядра будущей югославской державы…

– Отлично, – сказал Георгий, вставая. – Должен тебе сказать, что мне нравится твой план и поэтому я, как и обещал Елене, постараюсь отойти в сторону, чтобы расчистить вам путь к сербскому трону. Но на сем позволь откланяться.

Потом, уже почти дойдя до двери, Георгий вдруг обернулся и произнес:

– Елена просила передать, что завтра, за час до полудня ты зван для того, чтобы вместе погулять по аллеям дворцового парка.

15 мая 1907 года, 11:05. Белград, Королевский (ныне Старый) дворец, резиденция правящей династии Карагеоргиевичей, дворцовый парк.

Принцесса Елена Карагеоргиевич.

И вот настал момент, когда Елена должна была наконец встреться со своим женихом. Вчера она наблюдала за ним во время открытия гранд-отеля и русского культурного центра «Москва», когда этот человек на пару с ее отцом говорил торжественные речи о сербско-российской дружбе. Жених ей очень понравился. Не слишком молодой, как можно было представить по рассказам брата, и не слишком старый, он выглядел максимально естественно и, несомненно, завоевал у сербской публики немалое количество симпатий. Старенький папа-король на его фоне выглядел очень неуверенно, и оттого суетливо, и причиной тому, скорее всего, был присутствовавший там же господин Димитриевич – одновременно ангел-хранитель и бес-искуситель династии Карагеоргиевичей.

Потом с принцем Михаилом встречался Георгий, и остался от потенциального зятя в полном восторге. Правда, Георгия привести в восторг не так уж и сложно. Достаточно разговаривать с ним как со взрослым человеком, а не в стиле «отстань, мальчик». Он действительно выглядит моложе своих лет, юноша-красавчик, предмет вожделения стареющих придворных дам. Но на самом деле он мужественный и сильный молодой человек, очень умный и честный, только, быть может, немного вспыльчивый, и последнее, несомненно, связано с его молодым возрастом. Станешь тут вспыльчивым, когда каждый второй, презрительно кривя губы, думает о тебе: «молоко на губах не обсохло». Разве мало в мире вполне взрослых людей, дожившихся до седых волос, но так и не наживших ни капельки ума?

А вот и жених в русском военном мундире идет по парковой аллее стремительной походкой человека, который не любит ждать и презирает всяческие условности. И улыбка на его лице предназначена именно ей, Елене Карагеоргиевич… От этой улыбки на сердце девушки потеплело, и она улыбнулась в ответ.

– Здравствуйте, милая Хелен, – сказал Великий князь Михаил, снимая с головы фуражку и обнажая аккуратную, но не прилизанную прическу, – я очень рад вас видеть.

– И я тоже рада вас видеть, – ответила Елена, чуть склонив голову набок, – ведь как-никак мы с вами уже давно знакомы… Хотя четыре года назад вы едва ли замечали тихую некрасивую девушку, бедную родственницу блистательных черногорских принцесс.

– С тех пор я так изменился, что иногда сам себя не узнаю, – сказал Михаил. – Общение с канцлером Одинцовым и князем-консортом Новиковым, а также с их товарищами, ни для кого не проходят даром. Так что, милая Хелен, можете считать, что имеете дело с незнакомцем, который способен заметить то, чего прежний юный Мишкин не видел и в упор…

– Замечательно, господин Незнакомец, – улыбнулась Елена, – а теперь объясните пожалуйста, как так получилось, что вы сумели разглядеть ту, которую раньше не замечали даже в упор? Это я вам не в упрек говорю, мне просто интересно.

Сказав это, сербская принцесса с удовольствием смотрела, как смущается и краснеет ее жених. И вроде бы всем известно, что среди правящих фамилий спонтанные браки по любви крайне редки, но все равно принято делать вид, что дела обстоят совсем наоборот.

– Ну… – смущенно произнес Михаил, – на самом деле первым наше внимание на вашу персону посоветовал обратить господин Димитриевич, когда мы с князем-консортом Новиковым в категорической форме запретили ему устраивать провокации с целью отстранения вашего старшего брата Джорджи от должности наследника престола. Димитриевич и стоящие за ним люди считали его слишком импульсивным и прямолинейным для должности сербского короля, видимо, рассчитывая контролировать вашего младшего брата – так же, как сейчас они контролируют вашего отца. Но мы объяснили ему всю глубину их заблуждений. Когда ваш младший брат Александр соберет в свои руки все нити власти – реальной власти, а не так, как сейчас – он инсценирует покушение на свою персону и на этом основании арестует и к чертовой матери расстреляет всех своих благодетелей. При этом беднягу Джорджи, чтобы не мешал, в прошлом другого мира Александр своей волей на целых двадцать лет засадил в персональный сумасшедший дом, в котором тот был единственным пациентом. Вот тогда Димитриевич и обратил наше внимание на то, что в Белграде, помимо двух принцев, имеется еще и принцесса, и что если я женюсь на вас и останусь жить в Сербии, то ваш немирный сосед Австро-Венгрия будет вести себя по отношению к вам значительно более аккуратно. Быть может, я сумбурно говорю, но для большинства членов нашего правящего сословия так называемые «браки по любви» являются недопустимой роскошью. Любовь к супругу или супруге может прийти к нам позже, если, вступив в брак, мы будем искренне стремиться наладить отношения со своей половиной. Такой, например, была семья моих родителей… Никто не может сказать, что мои ПаПа и МаМа искали себе привязанностей на стороне. И таким же является брак моей сестры Ольги, которая полюбила своего будущего жениха уже после того, как было принято принципиальное решение об их свадьбе. В вашу же пользу говорило то, что ни у вас, ни у меня на настоящий момент нет сердечных привязанностей, а также то, что мы с вами ни в коей степени не родственники…