Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Короче, приободрил я Наместника по полной программе, только вот говорить про намечающуюся в ближайшее время рокировку сестрицы Ольги с Николаем счел пока излишним. Сейчас в его понимании я – Наследник Престола, а завтра, в связи со слабостью моего брата, будущий Император, а потому и слушал меня Евгений Иванович очень внимательно. При этом у меня нет никаких сомнений, что сразу после свадьбы Ольга будет вполне способна начать производить здоровых и крепких потомков мужеска пола, которые и снимут с меня тяжкую обязанность быть пятым колесом в телеге и позволят жить своей собственной жизнью. Да мои потомки, скорее всего, никогда не взойдут на российский трон, но это меня ничуть не тяготит. Пусть. Зато они сами смогут решать свою судьбу, не сообразуясь с так называемыми государственными интересами, в соответствии с которыми невестами и женихами из монархических семей торгуют будто племенным скотом на рынке.

А толку? Даже «породнившиеся» между собой державы могут сцепиться между собой в такой ожесточенной войне, что только пух и перья полетят во все стороны. Ведь вопросы войны и мира решает не абстрактный «голос крови», а вопросы государственной безопасности и контроля над торговыми путями, рынками сбыта, а также источниками сырья. Еще я пока не стал говорить о том, что сразу после воцарении Ольги мы начинаем переговоры с Цынским правительством об аренде на сто лет всей Маньчжурии, а также об обретении полного протектората над Кореей. Такая информация преждевременна, но если все это удастся, то работы тут Евгению Ивановичу хватит буквально до конца жизни, и еще останется для его преемника.

* * *

12 июля 1904 года, утро. Владивосток, железнодорожный вокзал.

Командир особой отдельной Цусимской бригады морской пехоты полковник Новиков, Александр Владимирович.

Вот и заканчиваются мои славные холостые денечки. По прибытии во Владивосток нас (точнее, Ольгу) ожидало личное письмо от ее ненаглядного братца Ники, а вместе с ним – составленное по всем правилам признание ее предыдущего брака недействительным. Ее бывший благоверный в порыве раскаяния подписал такую страшную бумагу, что Николай просто не мог не дать разрешение на аннулирование брака сестры. Кстати, аннулирование – это не развод, так что теперь официально Ольга считается девушкой, которая никогда не была замужем… Также в письме было написано, чтобы мы скорее делали свои дела и прибывали в Петербург менять караул. А то Николай уже устал ждать, да и неспокойно что-то в Северной Пальмире…

Прочитав это письмо, Ольга тут же развила бурную деятельность, которая в основном заключалась в том, чтобы побудить меня еще до отъезда провести обряд нашего с ней обручения. Мол, иначе наша совместная поездка будет выглядеть просто неприлично. Ольгу поддержал Павел Павлович, сказав, что официальный жених Великой княгини – это статус, а уж жених будущей императрицы, то есть будущий принц-консорт, это статус в квадрате. А такие статусные штуки будут нам совсем не лишними, когда придется нагибать Петербург и в одних трусах строить на подоконниках высший свет Российской империи. Одной бригады моих головорезов для этого будет недостаточно, понадобятся еще факторы нематериального плана, и ни один из них не окажется лишним.

Итак, несмотря на всю мою нелюбовь к подобным мероприятиям, пришлось смириться и, натянув на морду маску показного благолепия, отправиться в Успенский собор Владивостока – исповедоваться и причащаться перед столь важным действием в моей жизни. Исповедь у нас с Ольгой принимал не кто-нибудь, а епископ Владивостокский Евсевий. Думаю, что в случае Ольги свою роль опять же сыграл ее статус, а вот я заинтересовал его преосвященство в силу своего происхождения и личных качеств. Вряд ли он ничего не слышал о пришельцах из будущего, которые сначала образовали временную колонию на островах Эллиота, а потом провозгласили вассальное России Великое Княжество Цусимское. А я, как-никак, и есть Великий князь Цусимский, собственной персоной. То есть опять же во главе всего тот же статус или все-таки интерес к людям, не укладывающимся в обычные рамки? Не знаю, не знаю…

Епископ Евсевий, архипастырь Владивостокский и Камчатский, оказался мужчиной средних лет с обильной, тщательно расчесанной бородой, а самое главное, живыми умными глазами, за которыми угадывалась весьма деятельная натура. Вообще-то, наверное, иного человека на такой пост бы и не назначили, потому что на территории, где располагалась Владивостокская и Камчатская епархии, с легкостью могли бы разместиться такие немаленькие европейские страны (все вместе) как Франция, Португалия, Испания и, пожалуй, хватило бы, еще места для Бенилюкса. К тому же в ближайшее время к Владивостокско-Камчатской епархии для церковного окормления добавятся территории Маньчжурии и Кореи, и после того под рукой епископа Евсевия окажется территория, равная половине всей Европы. Правда, населения (особенно православного) на этой территории пока еще немного – меньше, чем в том же Бенилюксе. Но лет через двадцать, которые еще может прожить этот человек, я могу дать вам гарантию, что после тех программ, которые мы собираемся предпринять, тут яблоку негде будет упасть; такая это благодатная и отзывчивая земля, особенно при грамотном управлении со стороны как светских, так и церковных властей.

Первым к владыке на исповедь зашла Ольга. В чем она там каялась, я не знаю, это вопрос сугубо личный. Но разговор с епископом занял у нее совсем немного времени, что говорит о том, что моя невеста – человек относительно безгрешный и на покаяние ей много времени не требуется. К тому же личной жизнью мы с ней еще не жили, честно решив отложить это дело до свадьбы. Она же у меня все-таки будущая императрица, которой неприлично идти под венец с уже оттопыренным животом. Ну ничего, пройдет еще совсем немного времени, и мы эту недоработку непременно наверстаем, только это будет уже после свадьбы.

Ольга вышла вся какая-то радостная и умиротворенная, и настала моя очередь…

– Здравствуйте, Преосвященнейший Владыко Евсевий, – вежливо поздоровался я, прикрыв за собой дверь.

– И тебе тоже здравствовать, сын мой, – ответив епископ, бросив на меня острый испытующий взгляд, – как я понимаю, передо мной стоит наш будущий царь?

– Спаси меня Боже, Владыко, от такой участи, – серьезно ответил я, – я все-таки Воин, а не Властитель, а это совсем разные ипостаси. Могу дать вам слово, что если задуманная нами рокировка на троне Российской империи успешно осуществится, то моя супруга будет полностью независимой самовластной властительницей. Самое большое, что может случиться с моей стороны, это совет по тем вопросам, в которых я понимаю. Но в ее распоряжении всегда будет все, что я добыл, а также мои кулаки, мой пистолет, преданность верных мне людей и мой талант командира. И если хоть кто-то посмеет обидеть или оскорбить – хоть мою жену в частности, хоть Россию в целом – то он об этом жестоко пожалеет, будь это хоть частные лица, хоть целые государства. Это я всем могу обещать сразу. А в остальном, Ваше Преосвящество, я обещаю быть вполне обычным мужем, разделять с женой ее заботы и минуты счастья, а также быть с ней в горе и радости…

– Хороший ответ, сын мой, – кивнул епископ, – и самое главное, я вижу, что ты действительно так думаешь, а не просто пытаешься произвести на меня благоприятное впечатление. Я ведь вижу, что ты и на самом деле из тех, кто способен сокрушать целые царства, так же, как в библейские времена Иисус Навин сокрушил стены Иерихона… Страшные времена наступают в этом подлунном мире, если в него приходят такие люди как вы… Вы думаете, я не знаю о событиях этой ужасной войны? О нет, мне вполне известно, что там, где появлялись вы с вашими товарищами, японцев ожидало внезапное и полное уничтожение. Вы обрушивались на врагов как языческая Немезида, всегда добиваясь полного и окончательного разгрома…

– Страшные времена, Преосвященнейший Евсевий, – ответил я, – наступят без всякого нашего участия. Грядет Великий и Ужасный двадцатый век, и я и мои товарищи – это единственное, что стоит между Россией и надвигающимся на нее кошмаром, ибо тот, кто предупрежден, тот вооружен. Мы все жизнь свою положим и глотки зубами рвать будем, лишь бы этот мир не пережил того, что пережила Россия в нашем прошлом. На войне как на войне. Единственное, что нас заботит в таком случае, это чтобы как можно больше русских воинов выжили и победителями вернулись к своим родителям, женам и детям. А за врагов мы не в ответе. У них на это свои генералы есть, и кто же виноват в их бедах, если они сами решили воевать с Россией.

– Да уж, молодой человек, – покачал головой епископ, – а можно немножко поподробнее рассказать об ожидающих Россию бедствиях?

– Можно и поподробнее, – ответил я, – но только вы уверены, что хотите знать всю эту мерзость? Заглянув в сии бездны, вы ужаснетесь увиденному. Даже сам ад с Сатаной и чертями покажется вам понятным и родным местом, ведь сатанинские силы творят зло в силу своей природы, а люди в силу алчности, зависти и ненависти к своему ближнему, а также неумению понимать и прощать тех, кто отличается от них цветом кожи, разрезом глаз, или символом веры…

– Я уверен в себе, молодой человек, – с некоторым раздражением ответил мне епископ Евсевий, – со мною Бог, и он поможет мне вынести все, что вы сможете мне сообщить.

– Хорошо, Ваше Преосвящество, – кивнул я, – можете считать, что вы сами напросились, потом не жалуйтесь. Помните, что во многих знаниях многие печали? Знания, которые несем мы, буквально отравлены ядом. А чтобы вы понимали, что все серьезно, дайте, пожалуйста, сюда библию. Поступим как в американском суде. Все время, пока я буду говорить моя рука будет лежать на священной книге, чтобы вы видели, что я говорю правду, одну только правду… Иначе как я смогу убедить вас в искренности всего сказанного?

– Хорошо, сын мой, – согласился Преосвященный, подавая мне толстую Библию в массивном переплете, – только будьте добры, начните с символа веры. Это для того, чтобы я был уверен, что мы с вами говорим на одном языке.

– Верую в единого Бога Отца, – начал я, положив руку на Библию. – Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. И в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков: Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, одного существа с Отцом, Им же все сотворено. Ради нас людей и ради нашего спасения сошедшего с небес, и принявшего плоть от Духа Святого и Марии Девы, и ставшего человеком. Распятого же за нас при Понтийском Пилате, и страдавшего, и погребенного. И воскресшего в третий день согласно Писаниям. И восшедшего на небеса, и сидящего по правую сторону Отца. И снова грядущего со славою, чтобы судить живых и мертвых, Его же Царству не будет конца. И в Духа Святого, Господа, дающего жизнь, от Отца исходящего, с Отцом и Сыном сопокланяемого и прославляемого, говорившего через пророков. В единую святую, соборную и апостольскую Церковь. Признаю одно крещение для прощения грехов. Ожидаю воскресения мертвых, и жизни будущего века. Аминь…

Закончив с Символом Веры, я перешел к своему основному повествованию, и вот что странно – едва я начал говорить, речь моя полилась легко и свободно, будто историю двадцатого века со всеми ее ужасными подробностями излагал не я сам, а кто-то другой, хладнокровный и отстраненный, печалящийся о всех тех ненужных жертвах, которые принесла Россия за истекшие сто лет, пока ее история выписывала кровавые зигзаги…

Но рано или поздно все кончается, подошел к концу и мой рассказ. И после того как я замолчал, в епископской келье наступила полная тишина.

– Да, сын мой, – через некоторое время нарушил молчание епископ, – вы были правы, ваше знание действительно отравлено ядом сомнения…

– Иногда из яда делают лекарство, Ваше Преосвященство, – ответил я, – а лекарство, примененное в чрезмерной дозе или несвоевременно, становится ядом. И вы может быть уверены, что мы будем взвешивать каждый шаг и принимать решение исходя из сложившихся обстоятельств, имея в виду исключительно пользу России, потому что так хочет Бог. Иначе бы нас здесь не было. Говоря «Мы», я имею в виду не только своих современников – пришельцев из будущего, но и уроженцев этого времени, которые разделили наши цели и задачи и, обнажив мечи, встали с нами в один строй.

– Да, это так, – кивнув каким-то своим мыслям, согласился со мной епископ Владивостокский, – скорее всего, вы во всем правы. Благословляю вас на этот подвиг. А сам я буду думать над сказанным вами и молиться. Авось Господь надоумит меня, как следует тут поступить… А вы ступайте, и да пребудет с вами Бог.

«Ступайте, – подумал я, вставая, – я-то уйду, но встречи с вами еще ждут Павел Павлович с Дарьей Михайловной, а это совершенно отдельная история…»

Но, к моему удивлению, ни Павел Павлович, ни Дарья Михайловна не потратили много времени на исповедь, и вышли от Епископа Владивостокского довольно быстро.

Дальше был сам обряд обручения[14] 14
  Обычно обручение и венчание провидятся последовательно в ходе одного богослужения, но каноны предусматривают и разделение этих обрядов, как было первоначально. В те далекие времена жених надевал на палец невесте кольцо из золота в знак ее мягкости и хозяйственности, а невеста надевала на перст жениха кольцо из стали в знак его твердости и мужественности.


[Закрыть], на котором в качестве почетных гостей присутствовали офицеры моей бригады Владивостокского отряда крейсеров, снова вернувшихся в свою базу, а также члены команд «Вилкова», «Трибуца» и «Быстрого». Вполне достойная, как тогда казалось, компания. Но об этом позже. Правда, никакой особой пышностью это мероприятие не отличалось. Мундиры на офицерах повседневные, платья на дамах дорожные, суточный ресторанный загул по столь славному случаю был сочтен нежелательным, артиллерийский салют, который предлагали местные моряки, тоже. И только Ольга дала короткую телеграмму брату: «Ники, я так счастлива. Жди. Скоро увидимся». Нас ждала грузящаяся в эшелоны моя бригада, ВИП поезд и дальний путь через всю Россию до Петербурга. Рыдали на вокзале «Прощаньем славянки» духовые оркестры, а эшелоны один за другим отходили от платформ, уходя на перегон. Нас ждала зеленая улица. То есть все встречные поезда будут отстаиваться на станциях или разъездах, пока наши составы не проследуют мимо. И в самой середине колбасы из четырех эшелонов бригады – состав с особо важными персонами.

Ну и, конечно же, не обошлось без того, что это событие попало на страницы местных газет. Во время самого обряда никого из посторонних в Успенском соборе, правда, не было, но кто-то слил достаточно подробную информацию писакам, которые разразились пространными статейками. Не каждый же день в их городе на самом краю русской земли заключают помолвку со своими избранниками следующие проездом Великие княгини. Знал бы это писака истинную подоплеку событий так вообще лопнул бы от гордости…

* * *

12 июля 1904 года, около полудня. Мукден, гауптвахта при штабе Маньчжурской армии.

Великий князь Кирилл Владимирович.

Больше трех месяцев мы с братцем Бобом протираем штаны на Мукденской гауптвахте. Содержание тут у нас вполне приличное, еду нам, как великим князьям, носят прямо из ресторана, постели мягкие; но нет ни вина, ни девок, ни приличествующей нам, великим князьям, компании. Правда, при всем при этом не возбраняется получать газеты и письма, а значит, при обилии свободного времени можно заняться таким непривычным для нас занятием, как думание. С непривычки это тяжело и больно, но надо; да и делать-то все равно больше нечего.

Но думай не думай, а по любому получается, что творится сейчас что-то страшненькое. Все будто с цепи сорвались, и первый из них Мишкин. Куда делся тот молодой шалопай, поручик синих кирасир, с которым, говорят, можно было вполне приятно подвыпить в офицерском собрании? Сам я, правда, с ним не пересекался, так как посещал Морское собрание, в которое армейским офицерам вход был закрыт (и наоборот), но при этом от общих знакомых был немало наслышан о похождениях юного Мишкина. А тут, когда я увидел его в Мукдене, это был уже, право слово, какой-то не человек, а настоящий цепной пес. Шерсть на загривке дыбом, зубы оскалены и все время рычит. Зря тогда Боб за револьвер схватился. Если бы не эта глупость, наше заточение долго бы не продлилось. Выпустили бы через неделю, как миленькие, и извинились. А так выходит «покушение на наследника престола».

А все наша маменька, которая тоже полная дура – прислала нам обоим телеграммы «Бросайте все и приезжайте». А она подумала, сколько людей эти телеграммы увидят и кому они при этом доложат? А ведь у нас в России, едва узнав новость, все тут же докладывают своему начальству или просто высоким покровителям. И здесь, в Маньчжурии, тоже. Кто-то докладывает Наместнику Алексееву, кто-то пишет всесильному Витте, кто-то по старой гвардейской привычке отчитывается перед папенькой, а кто-то строчит кляузы Ники. Такие сообщения следует отсылать с особо доверенными людьми, умеющими передать письмо из рук в руки, чтобы никто не заметил, а телеграмма – это способ прокричать о своих намерениях на весь свет, ведь с ней и никакой перлюстрации не надобно. Все и так прозвучало на весь свет, не хватает только публикации в газетах. Представьте себе, светская хроника: «Настоящим сообщаем, что Великий князь «К» решил побороться за корону Российской империи…». Вот в результате такого маменькиного недоумия мы тут и загораем.

Конечно, у нас, у Владимировичей, имеется определенное преимущество для того, чтобы претендовать на российский трон. Во-первых – в Петербурге каждая собака знает, что Мишкин не хочет быть следующим царем и бегает от это чести как от огня. Для закрепления этого его желания оставалось только организовать какую-нибудь историю с его тайной женитьбой на разведенной простолюдинке (желательно еврейке) – и вопрос решен. Даже если бы он и захотел передумать, то уже бы не смог. Во-вторых – в вопросах престолонаследия, когда случай не имеет однозначного трактования, очень много значит мнение гвардии, которой, между прочим, командует мой Папа, и большинство офицеров в которой – его креатуры. К тому же мой Родитель еще при воцарении предыдущего государя был назначен пожизненным Регентом Империи, а это было бы немаловажным в том случае, если бы решалась судьба трона, оставшегося без законного наследника мужеска пола.

Но теперь все это не имеет ровным счетом никакого значения. Папа писал, что все равно бы у нас ничего не выгорело. Во-первых – Ники поддерживает его Маман, а это та еще разъяренная мегера в гневе, во-вторых – после смерти Аликс в окружении императора завелись такие люди, по сравнению с которыми знаменитый Малюта Скуратов покажется добреньким старичком. Именно вокруг них собираются отличившиеся флотские и армейские офицеры, сперва добровольно отпросившиеся на войну, а теперь, по завершении кампании, возвращающиеся к местам постоянной службы. И это еще одно новшество, вне зависимости от того ведомства, по линии которого они проходят службу; эти люди сомкнулись в плотный кружок, который поддержит кого угодно, только не нас, Владимировичей. Истинного претендента на замещение вакантной должности царя еще не объявили, но предполагается, что это будет тот же Мишкин, который изменит свое предварительное решение не садиться на трон. Женить-то его на разведенной еврейке мы не успели.

При этом эти люди очень хорошо стакнулись с вдовствующей императрицей, в результате чего все они крутят бедным Ники как безвольной куклой сразу во всех направлениях, и пробиться к нему, чтобы вставить свое слово, почти невозможно. Папа писал, что когда стало известно о политических шашнях Маман с неким мистером Роджерсом из британского посольства, то их обоих вызвали в Царское село, где Вдовствующая императрица сурово, но добродушно отчитывала наших с Бобом предков, как нашкодивших гимназистов.

Поэтому теперь наше дело – сидеть здесь, вести себя прилежно и ждать, пока все утихнет, а то ведь, помимо мукденской гауптвахты, есть места куда как пострашнее – например, казематы Петропавловской крепости, откуда узники выходят только для того, чтобы с утра по холодку прогуляться до эшафота с виселицей. Лучше плохо сидеть, чем хорошо висеть, хи-хи-хи. К счастью, на лиц такого высокого звания, как мы с Бобом, смертная казнь не распространяется. Последний раз нечто подобное было двести лет назад, когда Петр Великий приказал отрубить голову своему сыну, и после этого больше не было ни одного случая. Даже когда императрица Елисавет Петровна заподозрила своего племянника, будущего императора Петра Третьего, в шпионаже в пользу Пруссии, то она всего лишь отстранила его от государственных дел. Но это сегодня мы находимся в безопасности, чтобы не натворили, а что будет завтра? Тем более, что времена-то действительно наступают страшные, не чета прежним, поэтому лучше прикинуться паиньками, мол, оно само так вышло, случайно.

И вот сидим мы с Бобом в камере, никого не трогаем, от нечего делать лениво играя в карты на интерес, как вдруг – трам-бамм-тарарам! – по всей гауптвахте начинается шум и беготня, какие обычно предшествуют визиту какого-нибудь особо важного лица. И точно! Лязгнул отодвигаемый засов, заскрипели чуть приржавевшие петли, и на пороге нашего узилища обрисовался шалопай Мишкин собственной персоной. Но, Боже! В каком он виде! Загорелый как негр, что только подчеркивает свирепый взгляд его чуть выкаченных светлых глаз, чуб, выгоревший на солнце до полной белизны, по-казачьи торчащий из-под козырька фуражки, и ухмылочка победителя на лице…

– Ну, двоюродные братцы, алкоголики-тунеядцы, – радостно возгласил он, едва увидев наши вытянувшиеся от изумления рожи, – давайте с вещами на выход. Тот, кто не успеет на поезд, до самого Питера будет бежать за нами по шпалам. Раз-два, раз-два, раз-два…

И, отсмеявшись, добавил уже вполне нормальным тоном:

– Вы, кузены, оба, конечно, большие балбесы, и впутались в очень грязное дело, но в ознаменование победы над японцем Ники повелел забыть и простить… тьфу ты, простить и забыть. В то же время ваш Папа прислал телеграмму, в которой попросил меня доставить вас обоих в Петербург в целости и сохранности и сдать ему с рук на руки – для производства отеческого внушения. А то если вас здесь оставить, вы еще во что-нибудь такое же вляпаетесь, да так, что отмыть вас от дерьма будет уже невозможно. Так что вперед бегом и шагом марш, ничего страшнее родительских розог и оплеух вас впереди не ждет.

И этот зверюга – Мишкин? Ни за что бы не поверил! Даже тогда, три месяца назад, он уже был на себя не похож, а сейчас и вовсе будто другой человек. Такой и на трон брата сядет, и врагов в бараний рог скрутит, а также покажет всем неприятелям, где зимует лютая русская кузькина мать. Да и нам лучше его не задевать, хоть мы и не желали ему ничего плохого… Выходим из камеры, и видим, что Мишкина сопровождают самые отъявленные головорезы, каких только можно придумать. Морды наглые, взгляд оценивающий, погоны прапорские, но у каждого короткий карабин на плече и по полному банту солдатских егориев… Встретишь такого ночью в переулке, так сам ему все отдашь – и наган, и кошелек, и саму жизнь. А старший среди них был в звании капитана – такой же, как его люди, если не хуже. А Мишкин и говорит этому капитану: «Вот, Слон, знакомься, Великий князь Кирилл Владимирович – какой ни есть, а все ж родня…». После тех слов капитан-Слон, как глянул на меня своим взглядом, будто прикидывал, как половчее будет меня расстрелять, так сердце в пятки и ушло. И ведь видно, что плевать ему и на великокняжеский титул, и на моего Папа, как наплевать на все это было бы какому-нибудь амурскому тигру, напялившему на себя человечью шкуру. Явно этому Слону про меня кто-то что-то плохое рассказывал, а вот портрет показать не догадался; и вот теперь, с подачи Мишкина, он меня знает.

* * *

Час спустя, вагон литерного поезда Великого князя Михаила Александровича.

Колеса поезда простучали по выходным стрелкам станции, паровоз где-то впереди гугукнул – и впереди открылся путь на Харбин. По всем расчетам, поезд будет там еще до полуночи, с гарантией опережая идущие от Владивостока эшелоны бригады морской пехоты. А сейчас за окнами вагона расстилались унылые пейзажи выжженной солнцем маньчжурской степи, в отдалении украшенной поросшими лесом сопками. Но два человека, сидевших в купе Великого князя Михаила, вели между собой беседу, лишь изредка поглядывая на местные, уже примелькавшиеся им пейзажи.

– И что, Михаил Александрович, – спрашивал у Великого князя капитан Рагуленко, – вы с братом думаете, что этот кадр возьмется за ум и прекратит свои интриги? Да черта с два.

– Я, честно говоря, не знаю, – отвечал Михаил, – о чем думает Ники, и думает ли он вообще. С одной стороны, семейство Владимировичей не способно на что-нибудь хорошее, так же, как кошка не способна гавкать, а с другой стороны, привлечение к ответственности кого-то из Великих князей по делу о государственной измене было бы настоящим нонсенсом. Такого, по-моему, вообще никогда не бывало.

– В том то и дело, что бывало, – хмыкнул Рагуленко, – и если Иван Грозный прибил своего сына действительно сгоряча, можно сказать, ни за что ни про что, то Петр Великий вполне осознанно устроил судилище над наследником престола, после чего приказал казнить его лютой смертью…

– Ну, так то отец над сыном, и к тому же целых двести лет назад, – не согласился с собеседником Михаил, – в те времена у отца над сыном была буквально абсолютная власть, а если этот отец еще и самовластный монарх… Нет, нет и еще раз нет. Наш случай под ту историю совсем не подходит, тем более что Кир – это совсем не организатор и руководитель заговора, а всего лишь кукла, удобная для манипуляций…

Некоторое время спустя его собеседник сидел молча, будто бы размышляя.

– А ведь и точно, – наконец сказал он, – живой Кирилл Владимирович значительно лучше мертвого, потому что так мы сможем проверить, у кого еще руки тянутся к ниточкам, чтобы за них немножечко подергать. Ну не поверю я, что Кирова мамаша отказалась от мысли продвинуть свое драгоценное чадо в императоры, а британская разведка признала несбыточным свой проект по заполучению на троне Российской империи удобного царя.

Немного помолчав, капитан Рагуленко продолжил:

– Я совершенно не хочу ничего плохого этому человеку, сам бы с удовольствием распил с ним пару бутылочек мадеры, но допускать это существо до трона Российской империи у меня нет никакого желания. Он же пропьет все, что можно и что нельзя, и сдохнет от цирроза, оставив страну, опутанную долгами и невыгодными договорами. Если Николая обманывали и облапошивали, играя на доверчивости к честному слову и честолюбии, то с Кирюхой и вовсе не будут церемониться, считая, что этот подпишет все что угодно. Видел я такое во времена бурной молодости, и больше смотреть не хочу. Если вы с братом хотите, чтобы после этой истории Кирилл выжил, необходимо позаботиться о том, чтобы эту жизнь он прожил как частное лицо. И никак иначе.

– Вот я и думаю, как этого добиться, – задумчиво произнес Михаил, – может, женить Кира на какой-нибудь разведенке?

– Вряд ли это поможет, – покачал головой его собеседник, – в нашей истории он был женат не просто на разведенке – она к тому же была неправославной и недопустимо близкой родственницей; но тем не менее твой брат его простил. Когда же все рухнуло и вы с Николаем были уже мертвы, это дерьмо всплыло и принялось вонять, что оно – Всероссийский император Кирилл Первый…

– Я об этом помню, – кивнул Михаил, – и приму меры, чтобы при любом развитии событий подобное не повторилось…

* * *

12 июля 1904 года, 20:35. Тихий океан, 44 с.ш. 147 в.д., Борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс», глубина 50 метров, крейсерский ход 18 узлов.

Командир АПЛ капитан 1-го ранга Александр Степанов, 40 лет.

Наша недолгая русско-японская война закончилась. Настроения не испортило даже то, что нас сначала направили с Цусимы отдыхать на Эллиоты, потом включили в операцию по уничтожению британской эскадры, потом, не успели мы ступить ногой на берег, сразу же вовлекли в перебазирование с Эллиотов обратно на Цусиму… Короче, типичный случай нашего российского бардака, когда мы сами не знаем, чего хотим. Но даже этот бардак – ничто на фоне того удовольствия, которое мы получили, участвуя в погроме британской эскадры, а пленный адмирал Ноэль у нас на борту – это вообще воспоминание на века. Правда, потом, после этой чехарды, было две недели полноценного отдыха на Цусиме, где нашей команде постарались создать полноценный комфорт. Только после этого нам объявили о перебазировании «Кузбасса» и «Иркутска» на Балтику. Ну да, правильно – Мурманска с Североморском еще не существует, и потому базировать лодки нашего класса на «северах» пока невозможно. В любом случае, следующий тайм Большой Игры пройдет именно на европейских полях, а значит, наше с «Иркутском» место тоже там, поближе к будущим событиям грядущей Первой мировой войны. Ну а западное побережье САСШ, Сан-Франциско и Лос-Анджелес для нас пока не предмет первой необходимости.

Перед отбытием мы основательно со всеми попрощались – в первую очередь с корейским обслуживающим персоналом нашей базы, который в полном составе прибыл на Цусиму с Эллиотов. Мы пользуемся их гостеприимством совсем недавно, но уже успели оценить его в полной мере. К сожалению, на Балтике ни в одном из пунктов базирования (две подводные лодки, пусть даже и атомные, на полноценную базу не тянут) подобного сервиса у нас не будет. Слишком уж там по-европейски «свободолюбивое» местное население. Быть рабами шведов, датчан или поляков им приятнее, чем являться подданными русского царя.

Император Александр Первый создал финскую государственность как голема на пустом месте из дерьма и грязи, вдохнул в это уродливое образование жизнь, даровал чухонским дикарям законы и парламент; и все это привело только к тому, что теперь вся эта шпана, получив независимость из рук англокаксов, гавкает на нас из-за забора и уже успела целых три раза повоевать против России в войнах разной интенсивности. К примеру, в восемнадцатом году озверевшие финские нацики из щюцкора с одинаковым энтузиазмом резали как пробольшевистски настроенных русских рабочих, так и пробелогвардейских офицеров и их семьи… Заинтересованные лица (я имею в виду будущую императрицу) об этом уже проинформированы, так что теперь не удивлюсь, если скоро в жизни обитателей Великого Княжества Финляндского наступят ба-а-альшие перемены, а само это княжество прикажет долго жить…

Хотя… уютная глубокая бухта где-нибудь в шхерах, отселенное поближе к Магадану местное население, лояльный персонал базы – это как раз то что доктор прописал. Чем, к примеру, в этом качестве плохи Аландские острова? На пункт Парижского договора от 1856 года, закрепляющий их «дефортифицированный» статус, можно забить большой и толстый болт – точно такой же, какой уже был забит на остальные пункты этого замшелого трактата, касающиеся ограничений, которые России пришлось взять на себя в Черном море. А что касается двадцати тысяч этнических шведов, которые пока обитают на этих стратегически важных островах, то их можно поставить перед выбором: либо добровольный переезд в Швецию, либо не совсем добровольный – в окрестности Магадана. В любом случае, если на Аландах разместится сверхсекретная военная база, то нелояльного России населения там не останется.