Текст книги ""Фантастика 2026-162". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

– По странному совпадению, Франц Фердинанд тоже приехал в Санкт-Петербург почти одновременно с вами, – сказала императрица Ольга, – и сейчас вместе с супругой и детьми находится тут поблизости в отеле «Европа». Его визит заявлен как частный, поэтому он может чувствовать себя гораздо более свободным от формальностей, чем вы. Если мы с вами сейчас достигли некоторого взаимопонимания и предварительного соглашения, то вечером мы здесь можем встреться и переговорить уже в более расширенном и менее официальном составе. Еще я собираюсь пригласить на эту встречу дочь короля Эдуарда Викторию, проживающую в Петербурге на правах частного лица и моей гостьи. Мнение Парижа нас не интересует, но некоторые вещи стоит обговаривать, только поставив об этом в известность Лондон, причем с самого начала.

– Хорошо, Хельга, я тебя понял, – сказал кайзер, вставая, – до встречи вечером в более расширенном составе. А сейчас позволь откланяться – я вижу, что тебе позарез нужно посоветоваться с твоим верным клевретом.

8 августа 1907 года, 18:45. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Престранная компания собралась в кабинете канцлера российской империи. На одном конце стола сидит императрица Ольга, за ее спиной стоит первая статс-дама Дарья Михайловна, по правую руку от государыни – канцлер Одинцов, на другом конце – кайзер Германии, по его правую руку – наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга София. И между этими полюсами, ровно посередине, как арбитр и свидетель происходящего – дочь британского короля Виктория, для друзей просто Тори. Даже при беглом взгляде видно, что кайзер уже имел с Францем Фердинандом предварительную беседу – поэтому встречаются уже не враги, но еще далеко не союзники.

Эрцгерцогиня София Гогенберг была буквально шокирована происходящим. Во-первых – тем, что ее вообще позвали на эту встречу, где мужчины (а императрица Ольга в ее представлении обладала всеми мужскими прерогативами) собирались обсуждать политические дела, к которым она не имела никакого отношения. Во-вторых – у себя дома, в Вене, она привыкла, что представительницы высшей аристократии относятся к ней как к выскочке и парии, однако русская императрица и британская принцесса встретили гостью так сердечно, будто она была равна им по положению.

– Привыкай, Софи, – сказала ей Ольга по-немецки, – в скором времени ты станешь императрицей – пусть и не самовластной монархиней, как я, а женой императора, но все равно все те глупые гусыни, что шипели тебе вслед, прикусят свои языки, а иначе их будут ждать неприятности по статье «оскорбление величеств». Я, например, своих зазнаек быстро на место поставила: те, кому не нравились мой супруг, моя лучшая подруга и мой канцлер, обретаются сейчас на расстоянии от всех трех столиц не менее тысячи верст. Остальные полностью разделяют мое мнение об этих людях, либо же с целью сохранения здоровья молчат в тряпочку. Вот и твой супруг должен устроить все так же.

– А вы уверены, что я в итоге стану императором? – с интересом спросил Франц Фердинанд. – А то последний наш разговор с дядей, как мне кажется, был далек от сердечности. Я думаю, он уже жалеет, что сделал своим наследником меня, а не моего младшего брата Фердинанда Карла или племянника Карла Франца Иосифа…

– Эти двое годятся только на то, чтобы представлять вашу Империю на ее же собственных похоронах, – с презрением в голосе сказал кайзер Вильгельм, – ибо у них нет и не может быть качеств, необходимых всякому нормальному монарху. В то время как ты достаточно умен, энергичен и представителен для того, чтобы превратить грядущий крах Австро-Венгерской империи и войну всех со всеми в цивилизованный полюбовный развод. Именно поэтому мы с кузиной Хельгой на твоей стороне.

Удивленный Франц Фердинанд хотел что-то сказать, но тут веско и точно заговорил канцлер Одинцов:

– Вашу империю за разнородность ее составных частей не зря называют лоскутным одеялом. Но эта аналогия не вполне точная, ибо лоскуты не обладают собственной волей и не пытаются сами разорвать швы и убежать куда подальше. Так вот: с каждым годом эти центробежные тенденции будут лишь нарастать. Формирующиеся национальные интеллигенции яростно и громко будут требовать раздельного существования. И в то же время у вас отсутствует объединяющее имперское ядро, которое в Российской империи составляет процентов семьдесят, а в Германской – и все девяносто пять…

– О да, – сказал германский кайзер, самодовольно подкручивая ус, – что есть, то есть. Это самое ядро – наиболее нужная вещь для любой Империи. Необходимо, чтобы все подданные умели говорить на одном языке, а если он для них не родной, то они должны учить его в школе. А еще все должны быть уверены в том, что их соседи – это добрые друзья, а не так, как у вас: разные народы ненавидят, или хотя бы недолюбливают друг друга.

– Все это верно, – сказал канцлер Одинцов. – Но в вашем случае есть и один положительный момент. Кайзер Вильгельм не зря сказал вам, что вы последний стоящий монарх в своем роду, и что ваши дети, как рожденные в морганатическом браке, не смогут наследовать после вас престол Австро-Венгерской империи. Но при этом они могут наследовать его составляющие: престолы Венгрии, Богемии и триединой Хорватии. Правда, Хорватию еще предстоит предварительно оторвать от связей с Венгрией и наполнить ее автономию реальным содержимым, а не как сейчас, когда даже мелкими делами там заведуют из Будапешта, а местный Сабор используется только в качестве декорации…

– Погодите, герр Одинцов! – воскликнул Франц Фердинанд, привставая с места. – Это немного не то, чего я хотел добиться…

– А то, чего вы хотите добиться, неосуществимо по техническим причинам, – сказала императрица Ольга. – Во-первых, вам просто некому оставить трон. Габсбурги – вымирающая династия. Ваш младший брат – фактически живой мертвец, поэтому наследовать вам будет племянник Карл Франц Иосиф, в другой истории коронованный под именем Карла Первого, но всего через два года страна распалась прямо у него в руках. В повиновении своему монарху отказали все, даже немцы Австрии, предпочтя присоединиться к территории Германии[89] 89
  После того как Карл I снял с себя полномочия императора Австрии и Богемии, хотя официально не отрёкся от престола, в Австрии была провозглашена республика в составе Германии. Позже победившая в войне Антанта запретила подобный союз.


[Закрыть]. Межэтнические противоречия разрывают вашу страну на части, и у вас нет ничего, что можно было бы противопоставить этим процессам. И в первую очередь у вас не хватит времени. Ваша программа Триединой монархии могла сработать, если бы ее реализация началась лет двадцать назад, и если бы у вас был прямой наследник, которому можно было бы оставить единую страну, или хотя бы содружество фактически независимых стран, формально связанных австрийской короной. Исходите не из своих благих пожеланий, а из того, что вы имеете на руках для достижения поставленных целей. Ни русские, ни немцы больше не придут к вам подавлять народные возмущения и останавливать разбегающиеся во все стороны лоскуты.

Пока русская императрица гневным голосом выговаривала непутевому австро-венгерскому наследнику правду жизни, он все ниже опускал голову. Что-то подобное он знал, точнее, подозревал, но не хотел в это верить, ведь в таком случае всякая деятельность по спасению австро-венгерской монархии теряла смысл.

– Так, значит, господа русские, вы считаете, что Двуединая монархия при смерти, и никакие усилия врачей не способны сохранить ей жизнь? – скептически кривя губы, спросил Франц Фердинанд, когда нотация закончилась.

– Вы сами ответили на свой вопрос, – сказала императрица. – За множество лет существования ваша Империя не породила никакой объединяющей идеи, кроме противостояния турецкой экспансии. Но сейчас, когда Османская империя сама при смерти, эта идея выглядит уже смешно.

– Вы думаете, что продолжение существования Австро-Венгерской империи не может обойтись без этой самой объединяющей идеи? – со вздохом спросил Франц Фердинанд. – А как же другие государства, которые не пишут на своих знаменах никаких особенных лозунгов, за исключением французов с их «свободой, равенством и братством»?

– Вы снова сами ответили себе, – кивнула Ольга, – объединяющая идея для государства – это все равно что душа для человека. Когда душа умирает, а тело еще живо, то эта жизнь ненадолго, потому что и жить теперь незачем. Для большинства мелких и некоторой части крупных государств такой идеей становится отличие их народов от соседей. Поэтому болгары хотят жить в Болгарии, сербы – в Сербии, немцы – в Германии, русские – в России, а французы – во Франции. Но это годится, только если главная национальность составляет большинство среди населения, в противном случае предпринимаются просто титанические усилия, чтобы переделать, к примеру, местных славян в греков, сменить им идентичность и провести культурный геноцид. Наднациональные идеи тоже бывают, но с ними гораздо сложнее. Дохристианская Римская Империя в качестве национальной идеи продвигала Закон и Порядок, который она несла неорганизованным варварам. Христианский Второй Рим, он же Византия, был империей христиан-единоверцев, вне зависимости от их национальной принадлежности, и противостоял бушующему вокруг языческому морю. Третий Рим – Россия – воплощал в себе сразу три идеи. Во-первых – это государство русских, а русским, в отличие от большинства других наций, можно не только родиться, но и стать. Во-вторых – это государство православных христиан, противостоящее как протестантско-католическому Западу, так и мусульманскому Югу и языческому Востоку. В-третьих – это государство Закона, упорядочивающего огромные дикие территории. А что касается свободы, равенства и братства, то, даже будучи высказанными, эти идеи не обрели для французского общества силу закона. Почитайте романы современных французских сочинителей – и вы поймете, что свобода, равенство и братство в Третьей Республике предназначены только для буржуазного класса из коренных французов, а остальные еще могут позавидовать участи рабов Древнего Рима. В то время как мы по-монаршьи заботимся обо всех наших подданных, вне зависимости от их классовой принадлежности, видя в них таких же людей, пролетарии для буржуазии представляют не более чем говорящий придаток к их машинам, и вести себя по-человечески их может заставить только железная рука Закона. И это тоже часть нашей национальной идеи – в противовес радикальному марксизму, требующему разрушить до основания все и вся. А какие идеи для народов Двуединой монархии есть у Габсбургов – разумеется, за исключением уже набивших всем оскомину: «государство – это я» и «османы еще хуже»?

Русскую императрицу слушали в полной тишине. Канцлер Одинцов и его супруга при этом испытывали законную гордость, ибо нынешняя русская царица была их ученицей; остальные же внимали ей, боясь пропустить хоть слово. В какой-то мере эта тема являлась больной не только для Австро-Венгрии, имеющей вместо национальной идеи пустоту, но и для Британии, у которой на грани отпадения находилась Ирландия, а стержень реальной политики составляла алчность. «Бремя белых», провозглашенное Киплингом, было вторично, а громче всего звучал клич: «Хватай все, что плохо лежит». И даже кайзер Германии понимал, что, по сути, его Второй Рейх – отнюдь не империя, а лишь невероятно разжиревшее национальное европейское государство, и для того, чтобы, расширившись на Южную Америку, он смог удержать свою целостность, за душой необходимо иметь что-то посильнее, чем «Дойчлянд юбер аллес».

– Что-то подобное я ощущал своим нутром, но не мог выразить это в словах, – тихо сказал Франц Фердинанд. – Когда мою страну разрывают на части, мне так же больно, как если бы это меня самого с неодолимой силой тянут в разные стороны. И в то же время, фрау Хельга, я не могу не признать вашу правоту. Причин, по которым лоскутья нашего одеяла должны разлететься в разные стороны, множество, а вот для сохранения его целостности нет ни одной. Но только я подозреваю, что и у вас, русских, в этом деле не обошлось без корыстного интереса, и кое-какие отпавшие от нас земли вы совсем не прочь присоединить к своей державе.

– Только если они сами того захотят, – прищурилась русская императрица – Но это вряд ли. Уж слишком сильны в Галиции антирусские настроения.

– Сказать честно, любое государство, которое возьмет галичан на попечение, получит неснимаемую головную боль, – сказал канцлер Одинцов. – Это Словакию можно подцепить к Богемии и посмотреть, что из этого получится, ибо оба народа из одного корня, но вот присоединять к этой паре Галицию – несколько легкомысленно. Но если оставить эту территорию предоставленной самой себе, то у панов в Кракове и Лемберге от счастья закружится голова, и они не только заявят о своей независимости (что было бы полбеды), но и предъявят России территориальные претензии на Привисленские губернии и половину Украины. И неважно, что мы их за эти претензии сотрем в порошок – дело будет сделано и гвалт на Западе, особенно в Париже, поднят. Эти господа, борцы за польскую и украинскую самостийность, восприняли заключение Брестских соглашений как величайшую трагедию своей жизни – и теперь готовы на все, лишь бы спровоцировать в Европе войну всех со всеми, потому что только так можно выкроить для себя из территории ныне существующих империй парочку новых независимых государств. Польская государственность полностью обанкротилась более ста лет назад, украинской никогда не существовало, но территория Галиции вполне пригодна для того, чтобы провозгласить и то, и другое…

– Да, – немного подумав, сказал Франц Фердинанд, – галичане – они такие, и поэтому прекрасно вписались в политику моего дяди, ибо та целиком и полностью оказалась направлена против России. Боюсь, что если резко изменить государственный курс, то эти люди станут проблемой уже для моей власти…

– Павел Павлович, – сказала императрица Ольга, – не забывайте, что описанные вами негативные явления могли бы наступить, если бы распад Австро-Венгрии произошел внезапно, как в вашей истории. Но у нашего друга Франца Фердинанда впереди еще примерно четверть века власти. Если готовиться к цивилизованному разводу заранее – например, под предлогом непреодолимых династических проблем – то многое можно успеть изменить и ко многому подготовиться. По крайней мере, если посреди радикально замиренной Европы вдруг появится очаг нестабильности, то задавить его совместными усилиями будет не так уж и сложно. Но дело в том, что у нас есть проблема, которая не может ждать четверть века.

– Как я понимаю, вы имеете в виду сербский вопрос? – со вздохом сказал Франц Фердинанд. – Или речь идет о Трансильвании, которую вы хотите присоединить к так блестяще присвоенной вами Румынии? Вот было вполне состоявшееся независимое государство – и вдруг его уже нет, будто корова языком слизнула.

– Не думаю, что в Будапеште и Вене были достаточно высокого мнения о румынской государственности, – с иронией ответила русская императрица. – То, что им по случаю досталось, так же, по случаю, из тупого упрямства, они и потеряли. Одним словом, Трансильвания нас не интересует, как и Галиция, по крайней мере, пока. Если когда-нибудь потом, после вашей смерти, с ней будут какие-нибудь проблемы, то их мы будем решать в рабочем порядке – так же, как и с другими подобными территориями. Сейчас нас интересует сербский вопрос, который и в самом деле не может ждать.

– Насколько я понимаю, – проворчал Франц Фердинанд, – именно для того, чтобы иметь право разрешить сербский вопрос в самом радикальном ключе, вы сначала выдали за своего брата сербскую принцессу, а потом сделали его царем Болгарии…

– Неправильно понимаете, – вместо императрицы ответил Одинцов, – на самом деле сербский вопрос – это ключ к большой войне на Балканах. Половину этой задачи мы решили, когда сделали так, что сербы не потянутся за чужими кусками. Теперь надо добиться, чтобы Сербия получила все земли, населенные сербами, а иначе мы не договоримся, и тогда разбирать Австро-Венгрию на запчасти придется в ускоренном порядке, невзирая на некоторые издержки.

– Да, мой друг! – патетически воскликнул кайзер. – Русские настроены серьезно, а мы не согласны из-за такой мелочи ставить на кон существование своего Второго Рейха. Если вы упрямитесь по этому вопросу, когда во всем остальном вам дают шанс сделать все благопристойно, то мы отходим в сторону и умываем руки. Если русские и болгарские армии атакуют вас с территории Сербии, то мы не будем считать Россию находящейся в состоянии войны с Австро-Венгрией и, соответственно, не вступим в войну на вашей стороне. Ведь от вас просят такую малость, а вы кочевряжитесь.

– Милый, соглашайся, – неожиданно сказала своему супругу эрцгерцогиня София. – Ведь императрица Хельга и кайзер Вильгельм обещают тебе главное – признать наших с тобой мальчиков в качестве законных и полноправных монархов. И пусть потом кто-нибудь только попробует сказать про них что-нибудь плохое! Разве это признание само по себе не стоит земель каких-то диких сербов? Ведь даже своего короля они умертвили таким жестоким способом, что ужаснулись даже французы. Остальные народы в составе нашей империи – культурные и цивилизованные, и только сербы – это дикие бестии, как и русские. Так что отдай их вместе с землями и не жалей.

– Хорошо, – сказал эрцгерцог Франц Фердинанд, – пусть будет так. И, кстати, почему вы назвали ТРИ королевства, которые планируете выделить для моих детей из числа земель Австро-Венгрии, хотя сыновей у меня только два? Неужели в ближайшее время моя жена родит мне еще одного сына?

– Нет, – ответила императрица Ольга, – там, в другой истории, до самого конца у тебя тоже было два сына и одна дочь. Просто в одном из этих трех королевств вместо короля тебе будет наследовать самовластная королева.

– Значит, будем иметь в виду, что у нас снова наступил бабий век… – пробормотал Франц Фердинанд, подавив вздох. – Ну что же… моя великая прапрабабка Мария-Терезия была не такой уж плохой императрицей, да и присутствующая тут госпожа Хельга способна любого заставить молиться, плакать, но все-таки есть горчицу ложками. Все свидетели: я ем и улыбаюсь при этом. Остался только один вопрос – мой дядя. Не думаю, что он собирается помирать в ближайшее время, а без этого все наши разговоры не имеют никакого значения.

– Не беспокойся, – кивнул кайзер Вильгельм, – император Франц-Иосиф в ближайшее время подаст в отставку, чтобы прожить в тишине и покое свои последние дни. У нас есть для этого все необходимые рычаги, ибо даже твой дядя понимает, что без поддержки Германии его Империя в деле против русских не стоит ничего, а мы твердо настроены достичь соглашения с моей кузиной Хельгой. Не только тебе из ее рук пришлось добровольно есть горчицу.

– Ну хорошо, – сказал Франц Фердинанд, – будем считать, что мы договорились. И еще… господин Одинцов. После того как мы достигли соглашения, быть может, вы сообщите мне все известные вам сведения, касающиеся распада Австро-Венгрии и обстоятельств этого прискорбного события? Причины-то мне ясны, но вся картина в голове еще не сложилась.

– Приходите сюда завтра, после часу дня, – сказал канцлер, сверившись с рабочим блокнотом, – тогда и поговорим.

8 августа 1907 года, 20:25. Санкт-Петербург, Зимний дворец, личные апартаменты правящей императрицы, рабочий кабинет.

Гости откланялись, после чего эрцгерцогская чета отправилась в отель «Европа», где у нее был снят королевско-президентский номер, а кайзер Вильгельм убыл в германское посольство, ибо считал уместным ночевать именно на германской территории. И Францу Фердинанду с Софией, и германскому кайзеру было о чем подумать после этого разговора, а наследнику австро-венгерского трона еще и предстояло многое обсудить с женой. Сегодня им поступило предложение, о котором они не могли и мечтать. Их дети, которые в прежней парадигме всю жизнь должны были оставаться частными лицами, вдруг обретали права на престолы и выходили на королевские орбиты. Габсбурги вымерли – да здравствуют Гогенберги.

Потом императрица вежливо попрощалась со своим канцлером, который оставался доделывать начатые дела, и, обернувшись к принцессе Виктории, сказала:

– Пойдем, сестрица, поговорим о нашем, о монаршем…

Разговаривать предстояло в личных апартаментах правящей императрицы, в ее рабочем кабинете. Солнце за окнами с тройными стеклами уже село, и над Невой разливалась багровая вечерняя заря, навевающая мысли о гибели мира и прочей ерунде. Поэтому императрица первым делом хлопнула в ладоши, вызвав к себе верную У Тян, чтобы та зажгла электрический свет и задернула тяжелые плотные шторы. И только потом Ольга пригласила подруг сесть в глубокие мягкие кресла. Теперь, когда рядом с государыней были все свои, первая статс-дама могла уже не стоять у нее за спиной, сжимая под муфтой вороненый браунинг, а сесть в кресло и приготовиться к познавательной беседе.

– Итак, сестрица Тори, – сказала Ольга, когда У Тян наконец вышла и закрыла за собой дверь, – ты, наверное недоумеваешь, к чему был весь этот спектакль, на который я тебя позвала. То есть это для тебя был спектакль, а для моего дорогого дядюшки Вилли и любезного Франца Фердинанда с его супругой все было всерьез…

– Не знаю, – пожала плечами британская принцесса, – наверное, если бы ты хотела предать наши Брестские договоренности, то не звала бы меня в свидетели этого дела. Но со стороны все выглядело так, будто ты сговариваешься с нашими врагами за спиной Франции и Британии.

– Франции – да, а вот Британии – нет, – сказала русская императрица. – Франция с самого начала была чисто техническим участником Брестских соглашений, предполагаемая первая жертва тевтонской ярости, которую непременно нужно брать под защиту. Если никакой войны не будет, то мнение французов по этому вопросу тоже никому не интересно. К тому же в силу республиканско-демократического устройства своего общества французы болтливы как сороки: то, что знает один француз, вскорости станет известно всему свету. Британия – это, напротив, фирма серьезная. Вы, англичане, себе на уме, но тебе и твоему отцу я верить могу – предавать не в ваших интересах.

– Так… – задумчиво произнесла Виктория, – кажется, меня сейчас ждет очередная порция сногсшибательных откровений из будущего.

– Никаких откровений не будет, – отрицательно покачала головой Дарья, – ничего подобного у нас там не наблюдалось.

– Просто дядюшка Вилли почувствовал, что его гонят как барана на убой, и его тонкая душа взбунтовалась по этому поводу, – сказала Ольга. – Причем это возмущение было столь сильным, что он приказал своим генералам просчитать все варианты начала войны. Ну они ему и выдали, что победить Германия в такой конфигурации не сможет ни при каких обстоятельствах. Уж слишком хороша ловушка, сработанная моим канцлером: любой, кто в нее сунется, выйдет с другой стороны, держа свою голову в руках. Такое развитие событий германского кайзера не устроило, и он прискакал сюда наводить мосты, чтобы спасти себя и свою страну от ненужных приключений. При этом я шла на эту войну только в том случае, если она неизбежна и тевтоны пойдут походом против нас и всех остальных в погоне за жизненным пространством, а Британии, в силу состояния ее человеческих ресурсов, эта война противопоказана в принципе.

– Да, – эхом отозвалась Виктория, – Британии эта война противопоказана в принципе, как бы хорошо ни был организован ход боевых действий. Но тут надо понимать, что и мой отец, и адмирал Фишер говорят, что мощь Германии все время увеличивается, и недалек тот час, когда ее флот превзойдет флот Британии.

– А дядя Вилли уверен, что пройдет еще лет десять – и мощь нашей русской армии сравняется с мощью объединенных армий всей Европы, – сказала Ольга. – Германии просто нет смысла наращивать морские вооружения против Британии, если на суше русская армия разгромит врага и штурмом возьмет Берлин. Более того, он подозревает, что выдержать удар объединенных европейских армий и победить мы способны, набрав мощь прямо в ходе грядущей общеевропейской войны. На это его натолкнуло то, что в ходе переселенческой программы по заселению Сибири мы убираем большую часть своего лояльного и дееспособного населения из стратегического предполья далеко вглубь страны за Урал, и даже за Байкал. Германский кайзер хоть и воинственный бабуин, но далеко не дурак, и в таких условиях предпочел бросить карты, нежели играть с таким раскладом. Но так как война может обрушиться на Германию даже против ее желания, перед тем как окончательно урегулировать общеевропейский вопрос и присоединиться к Брестским соглашениям, ему необходимо утрясти свои взаимоотношения с Австро-Венгрией, чтобы славяноненавистник Франц-Иосиф даже случайно не втравил его в войну с Россией. Этот старый мизерабль, по моему мнению, и жену своего наследника недолюбливает не столько как выскочку, ухватившую себе партию не по чину, сколько как распутную чешку-славянку, покусившуюся на чистого немецкого юношу. Ну, или что-то в этом роде.

– То, что в ближайшее время войны не будет, это хорошо, – немного подумав, сказала Виктория. – Плохо то, что Германия, воспользовавшись мирной передышкой, продолжит набирать мощь и сможет бросить нам вызов позже, когда укрепится еще больше, а ее соседи ослабнут. Вы же сами рассказывали, что германцы способны нападать, внезапно разрывая сковывающие их мирные договора. А у нас дома не все так хорошо, как хотелось бы. Мой отец пишет, что скоро процессы деградации в Британской империи станут видны невооруженным глазом: ирландцы, что те сербы, рвутся на свободу, и даже лояльная до того Шотландия начинает беспокоиться и ворчать.

– Мирной передышки для Германии не будет, – сказала императрица Ольга, – немецкий народ обуреваем идеей завоевательной войны. И если в течение десяти лет кайзер Вильгельм не найдет выход для энергии, переполняющей его немцев, то ее избыток разорвет Второй Рейх вдребезги и на куски. И в то же время Африку у французов дядя Вилли воевать уже не хочет – во-первых, потому, что таким образом опять же можно получить общеевропейскую войну, и во-вторых, из-за того, что немцам не нравится африканский климат. Даже те объедки с чужого стола, которые уже ухватила Германия, испытывают недостаточный приток немецких колонистов. К нам, на сибирские черноземы, немцы едут гораздо охотнее, но для дяди Вилли они уже отрезанный ломоть. Общий уровень российско-германской дружбы через таких переселенцев поднять можно, а вот влиять на нашу политику из Берлина не получится. Ну, ты меня знаешь. Руки из плеч вырву за такое и к заднице пришью. И дальше будет только хуже.

– Юмор у тебя, сестрица, своеобразный, – усмехнулась британская принцесса, – так сказать, на любителя. Наверное, это влияние твоего мужа, тот тоже способен сказать такое, что потом десять мудрецов будут тереть лбы. Но это неважно. Важно то, до чего все же додумался наш милейший кайзер Уильям, чтобы, как говорят у вас, у русских, и на елку залезть, и в смоле не перепачкаться…

– Дядя Вилли решил, – сделав заговорщицкий вид, произнесла Ольга, – что наилучшим вариантом для его и его страны будет завоевание Южной Америки…

– Что?! – непроизвольно воскликнула Виктория. – Он с ума сошел?! И вообще, при чем тут Южная Америка?

– А при том, – ответила русская императрица, – что страны южнее Бразилии климат имеют близкий к европейскому, и при этом они лежат за пределами круга интересов европейских держав. Не думаю, что твой отец будет возражать, если Германия найдет себе дело где-нибудь подальше от британских владений. Уж я, посоветовавшись со своим канцлером, таких возражений точно не нашла. Чем бы германское дитя ни тешилось, лишь бы не разжигало костер посреди нашего общего европейского дома.

– Ну хорошо, – немного успокоилась Виктория, – готова признать, что нас с тобой новый бзик кайзера Уильяма уж точно не задевает. Но, во-первых – что по этому поводу скажет Франция, которой ужасно хочется отвоевать обратно Эльзас и Лотарингию? Во-вторых – наши североамериканские кузены считают всю Америку своей неотъемлемой собственностью. Ты представляешь, какой вой поднимется в их Конгрессе, как только они узнают, что Вильгельм решил покуситься на часть их собственности?

– Как говорят сами ваши кузены, проблемы негров шерифа не волнуют, – парировала Ольга. – А в роли негров в данной ситуации выступают сами Североамериканские Штаты, против которых мы готовы даже оказать Вилли прямую помощь. И вам тоже следует подумать о том же. Например, включить в Брестские соглашения пункт о взаимном обеспечении безопасности колоний. Будьте готовы к тому, что, набрав мощь, североамериканцы покусятся и на ваши владения. Это разбойничье государство один раз уже нарушило свою блестящую изоляцию, захватив у одряхлевшей Испании не только близкую себе Кубу, но и далекие Филиппины, и дальше такие случаи будут повторяться все чаще. Поэтому мы не просто одобрили, но и прямо поощрили стремление Германии вторгнуться в сферу североамериканских интересов и изрядно переколотить там все горшки. А что касается Франции, то это Россия и Британия взяли ее под свою защиту, а не наоборот, поэтому мнение демократических деятелей в Париже, которые сегодня есть, а завтра их нет, не волнуют нас ни в малейшей степени. Пусть радуются, что их землю не топчут сапоги германских гренадер, а если хотят воевать за Эльзас и Лотарингию, то пусть идут и воюют, но без нас. Воздух в Европе тогда станет гораздо чище.

– Да уж, – немного подумав, сказала британская принцесса, – не могу не признать твою правоту. Для Британии сейчас даже небольшая война была бы нежелательной, и возможно, что ты и твой канцлер устроили все наилучшим образом. Аппетиты наших кузенов рано или поздно придется укрощать, и не может не радовать, что эту миссию берет на себя германский кайзер, который еще совсем недавно виделся нам разрушителем Европы… Я отпишу своему отцу обо всем, что видела и слышала сегодня, и надеюсь, что он тоже одобрит твое решение. И да поможет нам Бог. А сейчас я пойду, время уже позднее, а мне неудобно стеснять такую добрую хозяйку как ты.

– И нисколько ты меня не стесняешь, дорогая Тори, – по-простому сказала Ольга. – Оставайся. Сейчас подадут ужин, а потом мы с тобой поболтаем, но только уже не о политике, будь она неладна, а о разных пустяках. С тех пор как Сашка уехал на войну, мне по вечерам стало как-то пусто и одиноко. А ты у нас, как-никак, интересная собеседница. И в первую очередь я хочу знать, как тебе понравилась Россия – так сказать, не с первого взгляда, а при ближайшем рассмотрении…