Текст книги ""Фантастика 2026-149". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Виктор Точинов

Профессор Птикошон очень напоминал сейчас известного героя русской сказки – Емелю-дурака. Причем в тот момент из биографии Емели, когда дурак общался с пойманной щукой. А поскольку рыба в руках у профессора находилась отнюдь не волшебная, то и способностью к разговору не обладала, и беседа свелась к монологу профессора, негромко бормотавшего себе под нос…

Понимал я его с пятого на десятое – профессор, уроженец Квебека, говорил сейчас на тамошнем жаргоне, к тому же обильно загрязненном научными терминами, и программа-переводчик, закачанная в мою «балалайку», бездарным образом спасовала… Кого профессор именовал «мой дружочек» – рыбу или таинственного обитателя озера, я так и не понял.

Закончилось все в полном соответствии со сказочным русским каноном: Птикошон шагнул к озеру, осторожно положил на мелководье метровую рыбину. Она лежала в воде неподвижно, лишь слегка покачиваясь на мелкой ряби. Профессор отошел от уреза воды, взял со стоявшего неподалеку складного столика пульт управления, коснулся клавиши… Рыба, выглядевшая безнадежно дохлой, ожила, взмахнула хвостом и стремительно исчезла в глубине.

Разумеется, рыба лишь выглядела рыбой, но для ухи или заливного никоим образом не годилась. Небольшой аппарат для подводных исследований, очень скоростной, очень маневренный, напичканный всевозможной электроникой – и притом не отпугивающий своим внешним видом обитателей озера. Не всех обитателей, наверное, – рыбья мелочь, скорее всего, бросалась врассыпную при виде электронной щуки, но профессора Птикошона интересовали куда более крупные объекты, неспособные испугаться метровой рыбины.

Присутствующие встретили отплытие чуда техники негромкими аплодисментами. На «пляже» собрались почти все свободные на данный момент участники экспедиции. Но главный охотник, Эфенди, отсутствовал. Возможно, был занят сейчас исполнением своих служебных обязанностей – в одной из палаток для него был оборудован самый настоящий кабинет, со всей необходимой аппаратурой, позволяющей и работать с электронными документами, и проводить виртуальные встречи и совещания. Хотя, может быть, отсутствовал аль-Луаньян на берегу по иной причине – следовал старинной практике стрелков-сахибов, которых абсолютно не интересовало, каким способом егеря выследят слона или тигра, а темнокожие загонщики выставят его под меткий выстрел…

К профессору, разумеется, тут же подскочила Лайза с микрофоном наперевес, оператор нацелился объективом камеры. На вопросы профессор отвечал, перейдя на более классический вариант французского, а сам поглядывал одним глазом на экраны – на одном из них отражалось положение фальшивой рыбины на карте озера, на двух других – то, что видел каждый глаз-объектив аппарата (бинокулярным зрением псевдощука не обладала, зато имела угол обзора триста шестьдесят градусов).

Лануа стоял со скучающим видом. На груди его висела фотокамера – я в них разбираюсь слабо, но даже по виду ясно, что техника мощная, не просто профессиональная, но и безумно дорогая, возможно, знаменитая «Шива», а может быть, вообще аппарат штучной сборки, не имеющий серийного названия… Однако Хамиз услугами своей навороченной техники почти не воспользовался, сделал лишь кадр или два для ежедневного пресс-релиза, вывешиваемого в Сеть, – и всё. В конце концов его задача – отражать жизненный путь и свершения великого Эфенди, а не какого-то никому не известного профессора…

С берега пресс-секретарь ушел первым. Я мысленно поставил галочку против его имени… Только не спрашивайте, что эта галочка означала. Сам не знаю. С одной стороны, абсолютно не интересоваться подводными пейзажами озера мог человек, в монстра не слишком верящий и слыхом не слыхавший о «Сатане». Или человек, осведомленный о том, где лежит «Сатана». И знающий, что никакой чучундры в природе не существовало и не существует, что она – фейк, созданный для дезинформации Эфенди.

Вот и гадай, что означает уход Хамиза Лануа… Я вздохнул. Третью неделю околачиваюсь с охотниками, но до сих пор понятия не имею, кого должен застрелить… Непорядок. Этак до получения гонорара дело никогда не дойдет. Конечно, рано или поздно «икс» проявит себя открыто. Но как бы не стало и в самом деле поздно что-то предпринять… А в деле может быть замешан еще и «игрек», и «зет»… На самом деле выход есть: когда охота подойдет к финалу, надо залечь с пулеметом на высоком месте, – и как только аль-Луаньян пристрелит свою зверюгу, открыть огонь и уложить всю компанию, за исключением Хасана и Эфенди… Шутка.

Вслед за Лануа с берега ушли еще несколько человек. Другие, более любопытные, остались. Профессор, освободившийся наконец от Лайзы, и его ассистент священнодействовали, не обращая внимания на столпившихся за спинами зрителей.

Задержался и я, разглядывая экраны. Ничего необычного или хотя бы любопытного на них не происходило. Вода в озере оказалась достаточно прозрачной, видимость составляла несколько метров, дальше всё тонуло в смутной дымке. Немного, но я знал, что сонары электронной щуки позволили бы ей засечь любой живой объект на вдесятеро большем расстоянии и приблизиться на дистанцию прямой видимости.

Лжерыба, управляемая профессором, двигалась по синусоиде, то опускалась ко дну, то поднималась в верхние слои воды. У дна ничего интересного не обнаруживалось: валуны, торчащие из ила, – вот и всё, что удавалось разглядеть. Никаких коряг, никаких водорослей, привычных для озер более умеренных широт. Отсутствие подводной флоры слегка меня удивило, не совсем понятно, с чего начинаются пищевые цепочки у обитателей озера… Однако рыба в Таймыре-17 водилась, пару раз нашему аппарату повстречались густые косяки, состоявшие из достаточно крупных особей. Но Птикошона они ничем не заинтересовали, щука продолжала свое стремительное плавание, не задерживаясь в местах рыбьих скоплений.

Созерцание однообразных подводных пейзажей надоело, я посмотрел на третий экран – интересно, каким методом собирается Птикошон прочесать не такой уж маленький водоем?

Озеро Таймыр-17 напоминало при взгляде сверху не то сильно растолстевшую цифру «8», не то амебу, совсем было собравшуюся размножиться методом деления, но в самый последний момент передумавшую. Высота восьмерки составляла около четырнадцати километров, ширина в самом узком месте – меньше двух.

Сейчас аппарат удалялся от лагеря к юго-востоку, повторяя изгиб береговой линии. Щука держалась метрах в четырехстах от берега, не совалась на прибрежное мелководье, но и не удалялась в более глубокие районы озера. Я решил, что понял логику профессора, – наверное, эти районы самые рыбные. Любая чучундра должна чем-то питаться, а кроме рыбы, здесь питаться, по большому счету, нечем…

Электронная рыба плыла и плыла, не встречая на пути ничего нового. Я подумал, что таким методом при упорных и долгих поисках можно в конце концов обнаружить объект, неподвижно лежащий на дне. «Сатану», если называть вещи своими именами. Но с небольшой группой животных, находящихся в движении, очень легко разминуться, даже если прочесать все озеро частым гребнем. Вчерашняя воздушная разведка тоже не принесла результата – правда, вертолет не так уж долго кружил над водной гладью, запас топлива мы привезли с собой весьма ограниченный… Оставалось надеяться, что в заначке у профессора и Эфенди есть более эффективные способы поиска. Не хотелось бы застрять на Таймыре до белых мух.

Лайза решила, что увидела и сняла сегодня достаточно, обратилась ко мне томным голосом:

– Дорогой, я устала, проводи меня до палатки…

Ну что за напасть… Какого шайтана моя благоверная выбрала публичную профессию? Сидела бы дома, как примерная мусульманская жена. Или, если уж так неймется, трудилась бы в чисто женском коллективе…

Делать нечего, пошел провожать, благо идти было совсем близко. Выбирая место для лагеря, Хасан исходил прежде всего из соображений безопасности. И выбрал так, чтобы от вооруженных и недружелюбно настроенных людей, бродящих по Таймыру, нас с двух сторон прикрывали кручи Бырранги, а с третьей озеро.

Низкий берег, где разместились наши временные жилища, когда-то был озерным дном – волны в те дни бились прямо в отвесные скалы. Потом вода ушла, обнажив нечто вроде маленького пляжа в форме неправильного треугольника. На нем-то мы и жили…

Слева и справа от пляжа скалы по-прежнему доходили до воды, и добраться к нам по берегу можно, лишь спустившись с отвесных круч, с немалым риском поломать шею. А для начала на те кручи надо вскарабкаться, но едва ли среди аборигенов имелись люди с альпинистскими навыками и с необходимым снаряжением… Теоретически, более вероятны недружественные визиты на лодках, но ни лодок, ни других плавсредств воздушная разведка не обнаружила ни на берегах, ни на поверхности Таймыра-17.

Платой за безопасность стала теснота. «Пляж» вытянулся вдоль берега метров на триста, а в самом широком месте не достигал и сотни метров. Вот и все пространство, доступное для прогулок без использования катеров и вертолета. Хотя нет, имелся еще запасной летательный аппарат, мотодельтаплан.

Сверху над лагерем нависала небольшая ровная площадка – ровной ее сделали наши квартирьеры, щедро используя пенобетон и взрывчатку. Но эта терраса для праздных прогулок никоим образом не предназначалась. Там стоял наш вертолет, высилась причальная мачта, украшенная тарелками антенн. Там же располагался и атомный мини-реактор, снабжавший энергией лагерь. В общем, стратегический объект. И охранялся объект соответствующим образом – люди Хасана никого без разрешения начальника не пропускали.

Стена отвесных скал не была сплошной, имелся в ней разрыв, нечто вроде небольшого перевала, вполне преодолимого без альпинистских трюков. Но спуск с перевала к лагерю опять-таки лежал через техплощадку, и система ее охраны была более ориентирована на пресечение нежелательных визитов извне.

Такая вот диспозиция… В тесноте, как говорится, но не в обиде.

Проводив Лайзу, я решительно отказался от ее предложения заглянуть на чашку чая. У меня были иные планы – собирался завалиться в свою палатку и поспать часа два-три. Ночью предстояла новая встреча с как бы президентом здешней байкерской как бы республики. Виртуальная встреча, разумеется. Насколько она растянется, я не знал, но в любом случае надо быть свежим и бодрым, чтобы не допустить какой-нибудь прокол…

Автором простого и изящного плана – столкнуть противников лбами – стал Хасан Бен-Захр. Терпеть под боком у экспедиции банду в несколько десятков стволов, к тому же достаточно мобильную, он в любом случае не собирался. Но и уничтожить «блэкдевилсов» не мог.

Вернее, с технической точки зрения, мог: хватило бы одного вертолета с пулеметом, чтобы разогнать байкерское стойбище, перестреляв на открытом ровном месте большую часть убегавших, а затем высадить небольшой десант и уничтожить всю инфраструктуру поселка – чтобы убежавшим и спрятавшимся стало некуда возвращаться.

Проблема лежала в политическом аспекте. Шило таких размеров в мешке не утаишь, рано или поздно информация просочится наружу – и недоброжелатели Эфенди в руководящих структурах Исламского Союза с радостью ухватятся за представившуюся возможность. Бойня мирных жителей, белых и пушистых, к тому же учиненная на суверенной территории чужого государства, – именно так будет подана история.

Рисковать репутацией или даже карьерой работодателя Хасан не мог, не имел права. И придумал простую и беспроигрышную комбинацию. Я согласился участвовать в операции без колебаний и без консультаций с Кравцовым, и даже внес свою лепту в разработку деталей провокации: предложил выступить от имени сибирских сепов. Едва ли у байкеров получится задуманное (выступая в ипостаси сибирского капитана, я намеренно преуменьшил силы поднебесников). Какой-то ущерб «блэкдевилсы» каравану нанесут, нарушат планы, замедлят продвижение… Но в итоге будут разбиты, возможно, кто-то угодит в плен… Так отчего бы и не вбить небольшой клин между сепаратистами и их китайскими покровителями? Пленные не станут молчать, выложат, кто был инициатором акции.

Итак, перед ночным виртуальным общением я намеревался выспаться. Но не сложилось. Едва начал раскладывать спальный мешок, в гости ко мне заявился таймырский робинзон, он же этнограф Гусев.

За появление в лагере этого организма я получил публичный разнос от Хасана и, опять же публично, был оштрафован в размере трехдневного жалованья. Чуть позже, в приватном разговоре, выговор сменился благодарностью, а штраф – вдвое большей премией. Время от времени мы с Бен-Захром разыгрывали перед публикой такие спектакли.

– Решили переехать ко мне? – спросил я, видя, что Гусев тащит с собой обшарпанный чемодан, единственное свое имущество, спрятанное под развалинами и увезенное в лагерь экспедиции.

Сразу по прибытии Гусева вымыли, переодели, бороду и шевелюру укоротили до приличной длины, и лишь затем он попал на допрос… Теперь бедолага куда более походил на представителя разумных приматов – если не обращать внимания на такие мелочи, как безумный, бегающий по сторонам взгляд, сгорбленная фигура с болтающимися ниже колен кистями рук, неконтролируемая мимика и жесты.

И я теперь называл этнографа на «вы» – кандидат наук, как-никак. А в драгоценном чемодане хранились собранные для докторской диссертации материалы.

– Я… что… – Гусев явно не понял обращенного к нему вопроса. – Я… нет… я хотел помочь… Вам помочь… Рассказать о… Вам будет интересно… Хочу помочь…

– Попробуйте. Только постарайтесь побыстрее. Я сейчас немного занят.

Свободное время одичавший этнограф убивал двумя способами. Во-первых, постоянно ел – раз по пятнадцать в день, но крохотными порциями, от больших у него немедленно случались жесточайшие желудочные колики. Во-вторых, болтался по лагерю и очень старался быть всем полезным, услужливо предлагая любую помощь по любому поводу. Очень уж боялся, что его выставят из экспедиции, в лучшем случае снабдив сухим пайком.

Он не знал Хасана Бен-Захра. Тот при нужде любого резанет по глотке, не задумываясь. Но без нужды собаку не пнет и муху не прихлопнет, такой уж человек. Хасан уже принял решение – через пару дней, когда к нам вновь прибудет «Стрела», обратным рейсом Гусев улетит в Салехард-23. Пусть, дескать, Россия сама разбирается со своим блудным сыном.

Помощь, с которой заявился ко мне этнограф, первым делом свелась к вопросам:

– Вы знаете, с кем говорили? Знаете, кто… Можно я съем?

– Съешьте. Где говорил? Когда говорил? Я вообще-то много с кем разговариваю…

Ответ Гусева прозвучал невнятно из-за шоколадного батончика, пожираемого с рекордной скоростью. Но я кое-как разобрал: в Новой Хатанге говорил, вот где. Именно так именовался полуразрушенный туркомплекс, и речь идет, очевидно, о таинственном аборигене-спринтере…

– Вы о том тунгусе? – уточнил я.

– Он не тунгус! – сквозь бурчание и причавкивание пробилось неподдельное возмущение от попрания основ этнографической науки.

– Хорошо, о нганасане… – внес поправку я, припомнив, как называлась главная коренная народность Таймыра.

– Он не нганасан! – Гусев одолел-таки батончик, и речь его начала звучать более внятно; возмущение, впрочем, никуда не подевалось.

– Пусть так… Представитель малой народности Севера. Такая формулировка не оскорбляет ваши чувства?

– Он энец! – произнес Гусев таким тоном, словно сообщал, что Иван – марсианин или какой-нибудь сириусянин.

– Ненец? – не расслышал я.

– Да нет же, энец! Последний энец, вы понимаете? Считается, что они частично вымерли, частично ассимилировались с нганасанами полтора века назад. Он говорит на языке, который считается мертвым!

Ну надо же… Стоило этнографу оседлать любимого конька – и куда только подевалась сбивчивость речи… Недаром говорится, что профессионализм не пропить. И в результате длительного голодания не потерять, как выяснилось.

– Любопытно… – сказал я. – И с кем же он в таком случае говорит? Сам с собой?

– А… он… он не говорит с собой… он, скажем так, думает на этом языке.

– Все энцы отличались способностью к быстрому бегу?

– При чем здесь бег… Вы не понимаете, что это такое… Это целый пласт традиций, верований, обычаев, считавшихся утраченными или известных обрывочно! Это же золотая жила для исследования!

Так-так-так… Похоже, Гусев пришел не для того, чтобы помочь мне. Он сам явился за помощью. Неужели сейчас попросит, чтобы доставили для беседы последнего энца?

Почти угадал.

– Его обязательно надо вывезти в Россию! – горячо продолжал Гусев. – Обязательно! Это бесценный клад для этнографической науки!

– Боюсь, вы плохо представляете, в каком сейчас состоянии этнографическая наука в России…

Гусев остановил свой метавшийся по палатке взгляд на мне, воздел палец к неопреновому потолку. И торжественно изрек:

– Ведь вы не знаете самого главного! Он не просто энец! Он из рода Тульгай-гире!

Наверное, он был уверен, что после такого заявления Россия тотчас отправит к берегам Таймыра по меньшей мере авианосец, дабы немедленно доставить на большую землю последнего энца и его первооткрывателя, этнографа Гусева.

– А я из рода Дашкевичей… И что дальше?

Дальше выяснилось, что Тульгай-гире – старинный шаманский род, этакая таймырская аристократия.

– Он показывал документы? – поинтересовался я. – Последний уцелевший на свете русский, например, легко назовется Рюриковичем, и поди проверь…

– Ему не нужны документы! Вы видели его волосы? Седую прядь? Сейчас я вам кое-что покажу…

Он стал возиться с застежками своего древнего чемодана. Пальцы дрожали, соскальзывали с замков. Наконец открыл. Я ожидал увидеть беспорядочную и неряшливую груду бумаг, но ошибся – бумажные документы аккуратно разложены по папочкам, микрочипы укреплены в специальных держателях. Свой архив, невзирая на все передряги, этнограф содержал в идеальном порядке.

– Вот, смотрите, – протянул он мне ламинированный лист. – Видите ту же прядь? Она была у каждого мужчины из рода Тульгай-гире!

Газетная вырезка… Не оригинал, копия, но сделанная очень давно – бумага успела пожелтеть, прежде чем ее закатали в пластик.

Коротенький текст сообщал о награждении Ивана Ивановича Тульгая орденом Трудового Красного Знамени, не раскрывая какие-либо подробности о причине и поводе награждения.

Потомственного шамана наградили советским орденом? Чудеса… Ударно, наверное, шаманил. По-стахановски перевыполнил план по камланиям.

Фотография над текстом была преотвратного качества, но белую прядь можно было отлично разглядеть. Да и вообще орденоносец Иван Иванович изрядно смахивал на моего недавнего знакомца.

– За что ему дали орден?

– Это долгая история…

– Рассказывайте уж… – сказал я, сообразив, что поспать сегодня не удастся. – Но все-таки постарайтесь покороче.

И Гусев поведал мне о Таймырском восстании 1932 года – о событиях этих мало кто знал даже в те дни, когда они происходили. А дело было так: по стране победным маршем шагала коллективизация, и на самом верху приняли решение объединить в колхозы и местных оленеводов с охотниками. Новую коллективную жизнь даже многие крестьяне России встречали, мягко говоря, без энтузиазма, хотя исторически были куда более предрасположены к общинному ведению хозяйства. Но с какой радости, скажите, удачливому охотнику делиться добычей с неумехой и лодырем, добывающим за сезон впятеро меньше шкурок? И Таймыр восстал. Началась смута у долган, чуть позже к ним присоединились нганасаны и энцы, уже тогда малочисленные, стоявшие на грани вымирания. Убивали присланных активистов, сжигали фактории, совершили несколько нападений на русские поселки… Попытка окружных властей справиться своими силами закончилась плачевно – бой завершился победой восставших, погибло четырнадцать карателей. Центр отреагировал жестко, на Таймыр прислали отряды войск НКВД, поднаторевшие в усмирении крестьянских восстаний. Но те хорошо умели приводить к покорности деревни, которые стоят на месте и никуда не денутся. А поди-ка отыщи мятежных кочевников в бескрайней тундре… Применили авиаразведку, но поначалу и она не помогла: охотники, привыкшие бить песца в глаз, умудрились свалить пару железных птиц…

Конечно, мятеж в конце концов подавили, слишком огромная государственная мощь стояла за спинами усмирителей. Схваченных зачинщиков после короткого суда расстреляли. А у остальных аборигенов изъяли огнестрельное оружие. До последнего ствола. У всех, и у восстававших, и у державшихся в стороне. Изъяли осенью, как раз перед подходом к зимним пастбищам стад дикого оленя, – а его мясо было одним из главных видов питания местного населения.

Акция по изъятию оружия стала смертным приговором. Приговором к массовому вымиранию от голода зимой – умеющих охотиться по-прадедовски, с луками и копьями, в стойбищах не осталось.

И вот тогда к Шорохову, главному чекисту Игарки, руководившему подавлением мятежа, и приехал Иван Иванович Тульгай. О чем они говорили с обер-чекистом, неизвестно. Но после разговора Шорохов отдал беспрецедентное распоряжение – все оружие и все патроны раздали обратно. Всем, даже экс-мятежникам.

Шорохов рисковал не просто карьерой – головой. Случись на полуострове любой рецидив мятежа, чекиста бы без затей расстреляли. Но ни один выстрел по русским в тундре больше не прозвучал. Хотя недовольных хватало, много лет, даже десятилетий по Таймыру бродили слухи о «диких нганасанах» и «диких долганах» – о родах, так и не признавших новых порядков, кочующих наособицу и не поддерживающих никаких контактов с властью. Про энцев такие слухи не ходили – уже во время переписи 1939 года ни один человек на Таймыре не назвал себя принадлежащим к этой народности.

История любопытная, но я хотел задать несколько вопросов, перекидывающих мостик от орденоносца Ивана Ивановича к Ивану нынешнему, умеющему незаметно появляться и исчезать. Хотел – и не успел.

Снаружи послышались крики. Да что там крики – самые натуральные вопли, среди которых без труда опознавался высокий голос Птикошона. Выдернув из кобуры «ассасин», я поспешил из палатки. Этнограф за мной не последовал – наоборот, съежился, втянул голову в плечи и отодвинулся к дальней стенке.

Как я ни спешил, но у озера оказался одним из последних. Разучился спешить быстро… На вид ничего экстраординарного не происходило – кучка людей столпилась у навеса, прикрывающего столики с аппаратурой. Профессор что-то возбужденно тараторил, показывая на экраны. На двух ничего не видно, сплошной серый фон. На третьем вместо движущейся синей точки мигала неподвижная красная, то вспыхивала, то гасла… Похоже, с нашей чудо-рыбкой случилось нечто непредвиденное.

Птикошон пробежался пальцами по клавиатуре со скоростью пианиста-виртуоза. Погасшие экраны снова ожили, показали подводный пейзаж. Запись недавних событий, догадался я. Причем повторяемая с большим замедлением, судя по тому, как неторопливо меняются цифры на таймере в углу экрана.

Изображения были темнее и видимость стала хуже, наверняка электронная рыба ушла на бóльшие глубины, чем в первый час своего путешествия. Приходилось вглядываться, дабы разглядеть в смутной дымке детали. Что метнулось к объективу, выдающему левую картинку, я толком не разобрал. Что-то большое – и длинное, вытянутое, змееобразное. Экран покрыла непроглядная чернота. Чуть позже, буквально через долю секунды, черным стал и правый экран. Несколько секунд ничего не происходило, а затем чернота сменилась на обоих экранах мерцающим серым фоном, рыба перестала выдавать сигнал.

Ну, здравствуй, чучундра звероящерная…